# Миссия «Демо-2020»

Антон Краснов

2020 год. Вот такое недалекое будущее. Президент ВША (Всемирных Штатов Америки) Нэви Буш-третий получает в свое распоряжение машину времени, изобретенную русским ученым Малаховым. Жена президента, активная феминистка, приходит к мужу с немедленным требованием защитить права женщин в России концаXVвека! Абсурдное на первый взгляд предложение имеет свои выгоды, и к работе над миссией «Демократизатор-2020» подключается военный министр ВША генерал Бишоп, а также целая группа спецов из Российских штатов ВША. Что из этого выйдет, решат Александр Данилович Меншиков и его мин херц, царь и великий князь всея Руси Петр Алексеевич. Слабонервных просим не читать!

> На свете нет ничего дороже глупости, потому что ни за что не приходится платить так много и часто, как за нее.

> Кто-то неглупый

## Информация для НЕшуточного размышления

Следует отметить, что на момент наступления на нашей милейшей планете 2020 года в мире установилась весьма своеобразная геополитическая ситуация. Соединенные Штаты Америки, которые и до этой внушительной даты имели нешуточные аппетиты (не подавиться бы!), теперь раздулись до глобальных размеров. Собственно, то, каким манером они увеличились, будет освещено ниже. А здесь хотелось бы заметить, что США продекларировали новое название и стали пафосно именоваться Всемирными Штатами Америки. Сокращенно — ВША. Не очень благозвучно для русского уха, но все же…

Этносоциальная ситуация в упрощенном донельзя виде примерно следующая: всем заправляют американцы, китайцам ни до чего нет дела, кроме своей Поднебесной, исламский мир продолжает буянить, но не столь явно; политкорректность достигла небывалого уровня, и чем глупее, толще, чернее и феминизированнее существо, топчущее матушку-Землю, тем легче ему предаваться этому немудреному занятию.

Но есть одна раса, которая лишена ВСЯКИХ прав по той простой причине, что ее как бы нет. Это раса инферналов, в нашем российском просторечии именуемая нечистой силой. Инферналы — такое же полноправное население Земли, как и люди, но ведут полулегальное существование. Есть отчего. Если люди — детища техногенной цивилизации, то инферналы — существа магические, склонные пользоваться тем, что в бытовом обиходе именуется колдовством. Между тем магия запрещена на Земле законодательно. Имеется соответствующий закон ВША, и за его исполнением бдительно следит специальный комитет во главе с… Астаротом Добродеевым, русскоязычным инферналом по происхождению, проще говоря, натуральным русским чертом, которого занесло в кресло государственного советника Президента ВША.

Помимо людей и хитрых инферналов на Земле живет еще одна раса. Но даже те, кто к ней принадлежат, не догадываются о своем действительном происхождении. Это — дионы, выходцы из далекой галактики Аль Дионна и одноименной планеты. Существа, пропитанные магией, что называется, от кончиков пальцев до мозга костей. Их очень немного, товар, так сказать, штучный. Дионы вообще играют в истории нашей планеты весьма своеобразную роль. Но об этом — ниже.

Считаю своим долгом предупредить тех читателей, кто знаком с романами «Семь отмычек Всевластия» и «Апокалипсис для шутников», в некотором роде предваряющими данное повествование. Так вот, до определенного момента герои этой книги НЕ ПОМНЯТ того, что происходило с ними в двух указанных выше опусах. Но, слава богу, наши ребята, в конце концов все отлично ВСПОМНЯТ! И употребят с пользой для дела. Только, как обычно, ничего хорошего из этого не выйдет…

Итак…

## ПРОЛОГ С ДВУМЯ ПРИКАЗАМИ

Россия, 2020 год

— Ну-ка, Иван, дай гляну, чем тебе забивают мозги в твоей школе первого уровня.

— Папа, даже не проси. Мама не велела давать тебе книжки, потому что ты умен не по годам, как она говорит…

— Она так говорит?

— Да. Самому уже сорок четыре, а ума как у шестилетнего. Значит — меньше, чем у меня. Мне-то уже десять.

— Нет, все-таки что читаешь?

— Русские народные сказки на завтра к пересказу задали.

— О! Я и не думал, что ваши менторы сподобятся вам родные сказки преподавать. Это уже приятно. И полезно. И что же ты за сказку читаешь, Иван?

— «Приказ щуки».

— Как? — удивился отец. — Какой еще щуки? Что-то я такой сказки и не знаю. «Приказ щуки»… гм…

— Там, папа, про то, что главный герой Емеля ничего не делает и хочет, чтобы все делалось по приказу щуки, которую он по ее просьбе выпустил в прорубь. Наш преподаватель, мистер Грузовозофф, говорит, что в этой сказке лучше всего описаны качества нашего русского народа: лень, неряшливость и еще эта… хитрость.

— Это он о каком народе? — взвился папаша. — Хитрость! Смекалка, наверно! Погоди… «Приказ щуки»… Ну-ка, дай сюда… «По щучьему веленью», что ли? Да это что же такое? «Переведено, просмотрено и одобрено цензурой…» Стоп! Это они что же, в министерстве образования переводят с русского на английский, чтобы выяснить, нет ли чего вредного и неполиткорректного… а потом обратно на русский переводят, что ли? И в таком виде печатают?

— Да, папа, — хлопая ресницами, ответил сын Ваня.

— Тэ-э-эк-с! Очень хорошо! Просто прекрасно! И что же тут пишут в этом адаптированном политкорректном издании «Русских народных сказок»?.. Полюбопытствуем! Ага! Чудно!.. «Как-то раз уехали братья в таун, а их герлфренды говорят: „Емелья, организуй доставку воды с реки!“ — „Не в кайф!“ Тогда герлфренды и говорят: „Если ты не выполнишь наше поручение, братья вернутся и не привезут тебе презента с распродажи“. „О'кей, — сказал Емелья и направился организовывать доставку воды…“

Прочитав это, отец бросил книжку в дальний угол, где лежал большей частью разный хлам, и, поднявшись с дивана, воскликнул:

— Да за такие штучки вашему мистеру Грузовозофф и разным уродам в министерстве образования надо хари начистить!

— А что? — пожал плечами сын. — Учитель говорит, что эта сказка очень хорошо показывает, каким не нужно быть. Что ничего просто так не бывает! Вот этот Емелья…

— Не Емелья, а Емеля!

— Да, пап, Емеля. Вот он сказал, чтобы по приказу щуки, по моему желанию…

— Нет, не так. Все перепахали, сволочи. «По щучьему велению, по моему хотению…»

— «По щучьему велению, по моему хотению, езжай, печь, сама!» Она, наверно, со спутниковым управлением, да, папа? А еще там топор сам дрова рубил. А мистер Грузовозофф говорит, что ничто не делается само.

— Этот ваш учитель не такие уж и глупые вещи говорит, — произнес отец, — только так коряво это преподносит… А по сути этот Грузовозофф мало чем отличается от Емели, только Емеля веселее и не такой зануда. Что он делает, ваш учитель? Он же ни хрена не умеет!.. Кстати, сынок, принеси мне пиво из холодильника.

— Вот, папа! А Емеля сказал бы: по приказу щуки…

— По щучьему веленью!!!

— Ну да. По щучьему веленью, летите, бутылки пива, ко мне сами. А мистер Грузовозофф не пьет пива, он говорит, что оно вредно. А недавно у него сломалась хлеборезка… ну эта, новая, на фотонных батарейках… и он пришел в школу с перевязанным пальцем. Сам пытался хлеб резать. Ножом. Это ведь опасно, да, папа?

— Для таких недоумков, как твой мистер Грузовозофф, все опасно. Особенно опасно позволять им учить маленьких детей, — проворчал отец, — делают из них таких же идиотов, как сами.

— Вот ты про него говоришь, что он идиот, а он про тебя только хорошее говорит и недавно сказал, что он был на голографической выставке и видел там твое изображение. «Хороший человек твой отец», — сказал он.

Папаша передернул плечами и пробормотал:

— Ну еще бы он по-другому сказал, если у меня губернатор штата в собутыльниках ходит, а шериф и вовсе друг закадычный. Шериф!… Брр! Натаскали этой американщины, как будто у нас своего мало было! Иван, так подай мне пиво.

— Ты ж его выпил.

— Ну так сходи за ним. А, тебе же не дадут. Черт побери, и сигареты кончились! А у меня, как назло, нога разболелась.

— Мама идет!

Вошедшая женщина, завернутая в отливающий матовыми бликами темно-серый халат, произнесла:

— К тебе пришли.

И, не дожидаясь реакции супруга, исчезла.

— Папа, там к тебе из мэрии! — взвился сын.

— Из мэрии? Очень хорошо… Только их и не хватало. Ваня, иди спать. Поздно уже. И брось эту гадость!.. «Приказ щуки». Вот щучьи дети в этом министерстве культуры засели!

— Здравствуйте, сэр, — входя, проговорил рыхлый мужчина средних лет, похожий на морщинистую жабу, вопреки всем биологическим канонам покрывшуюся волосами. Кожа у него была зеленоватого отлива, две бородавки красовались на переносице и в углу рта, и довершали картину густые бакенбарды модного оранжевого цвета с золотыми вкраплениями. — Я явился к вам по ордеру Центрального управления информационных технологий штата, отдел смежного генерирования…

— Да ладно! — оборвал его хозяин дома. — Понял. «Я к вам пришел навеки поселиться, надеюсь я найти у вас приют».

— Не понял, сэр.

— Шутка. Шутка такая — русская. Из русской юмористической книги. Васисуалий Лоханкин, не слышали?

— Он, простите, приходил до меня?

— До вас!!! Ладно, говорите: что вам? В такое время меня только по важному делу беспокоят, разве вам губернатор не говорил?

При упоминании о губернаторе толстый жабоподобный человечек подтянулся и скорчил лицо так, что проявилась и третья бородавка, до того прятавшаяся в кожных складках щек. Он присел на краешек кресла и, вынув из складок своего одеяния звездно-полосатую папочку, открыл ее. Заиграл американский гимн, а в воздухе закружились звездочки, разрастаясь до светящегося шарообразного облака диаметром в полметра. Шар оброс плотью, дрогнул, и повисшая между полом и потолком голографическая башка какого-то лысого типа провещала:

— Мистер Афанасьефффффф! (Казалось, это «ф» будет бесконечным.) Вам предписывается оставить все дела и следовать за подателем сего. Ваш путь лежит в Континентальное управление высшей схоластики и мегагриссодеистики. Крыло 18, корпус 6, уровень 353, бокс 4-брауз. Дело касается государственной безопасности Конгломерата. Это приказ!!!

Жаба с бакенбардами захлопнула папочку, и голографическое облако с говорящей головой в центре завилось спиралью и растаяло. Хозяин дома присвистнул и после паузы произнес:

— Тэк-с! Такое ощущение, что пива мне попить толком не удастся.

— Так точно, сэр! — с готовностью рявкнул человечек, страшно пуча глаза, словно от базедовой болезни.. — Доступ к алкоголю для вас приостановлен на всей территории штата и далее по континентальным образованиям!

— И когда приостановлен?

— Только что, сэр! Чтобы доставить вас в стопроцентной готовности в Управление, мистер Афанасьефф.

— Гм… — протянул тот. — Скверно, скверно. Придется доставать пиво по старинной сказке. Знаете такую: «По щучьему велению, по моему хотению…» Нет? Почему-то я так и думал. Вы вообще откуда такой взялись? Откуда? Из Бразилии? Н-да. Это где много диких обезьян, а вы одна из них? Ну ладно, шучу. Подождите меня в столовой. Можете с женой моей поболтать, хотя она, кажется, не в настроении.

— Слушаюсь, сэр!

После того как посетитель вышел, хозяин дома подошел к окну, распахнул внушительных размеров створку и глянул вниз. Стояла ночь. Внизу, под окном, приятным для глаз зеленоватым цветом отсвечивали окна ночного мегамаркета. Хозяин дома качнул головой и произнес, обращаясь невесть к кому:

— Серега, ты тут? А ну, доставь мне пару бутылочек пива. Без энергетиков. А то мне доступ приостановили эти сволочи. Давай, одна нога тут, другая там — или что там у тебя вместо ног?

— Ну сколько можно, — царапнул оконное стекло негромкий голос, в котором определенно сквозили нотки недовольства. — Опять!.. Ух!.. Тебе такая миссия положена, а ты — пить!.. Э-эх!!!

— Серега, не гнуси. Ты-то откуда знаешь, что у меня ТАКАЯ миссия? Какая? Или ты уже по своим каналам что-то пронюхал? Молчишь? Ладно. Скоро сам все узнаю. Так где мое пиво?

— Получай, алкаш!

В непроглядном массиве ночи вдруг блеснули две короткие молнии, похожие на неряшливые росчерки пера; хозяин протянул руки, и в обе ладони уютно улеглись две небольшие бутылки. Над ними еще слабо курился желтоватый фосфоресцирующий дымок. Хозяин дома щелкнул языком и произнес:

— Ну, отдыхай, Серега. Как у тебя там здоровье? Неврастения не мучает? А то ты же сам говорил, что ты весь в своего далекого предка, который вселился в Ивана Грозного, а тот предок страдал сезонными психозами и вообще обладал очень неустойчивой психикой.

— Да ну тебя… — донеслось до него, а остаток фразы завился штопором, как выходящий из трубы дым, и растрепался по ветру.

Мистер Афанасьефф откупорил одну бутылочку и не спеша, с расстановкой, выпил несколько глотков.

— Н-да, — задумчиво произнес он, — это еще ничего… А вот в штате Техас запрещено стоя делать больше трех глотков пива подряд. И такое бывает, уважаемый Емелья!

## Часть 1. ХАМЫ И МЕРЗАВЦЫ

> Ой, Вань, гляди, какие карлики

> В джерси одеты, не в шевьет,

> На нашей пятой швейной фабрике

> Такое вряд ли кто пошьет.

> А у тебя, ей-богу, Вань,

> Ну все друзья — такая рвань

> И пьют с утра в такую рань

> Такую дрянь!..

> Владимир Высоцкий

### ГЛАВА ПЕРВАЯ. Агентство «Пятая нога» и его посетители

Россия, провинция, 2005 год

1

— Черт бы побрал эту… в-в-в… ж-жабу!

И бутылка пива, выброшенная в окно вполне приличным мужчиной средних лет, разбилась об асфальт. Прямо у ног женщины строгого вида и со строгим макияжем а-ля «все равно я вам ничего не скажу, проклятые фашистские молодчики!».

…После того как глава информационного агентства «Пятая нога» Серафим Иванович Сорокин установил, что его жена, милая Лариса Лаврентьевна, просто идиотка, он вздохнул с облегчением. Еще недавно Серафим Иванович склонялся к той. мысли, что он живет неверно, что его агентство — разваливающаяся дряхлая провинциальная контора, в которой даже не способны вывести мышей, обосновавшихся в складских помещениях, а не то что освещать жизнь довольно большого города и области; что у него нет денег, а те, которые есть, немедленно исчезают, и Ларисе Лаврентьевне даже не хватило на то, чтобы купить к осени новое пальто (седьмое; сам Серафим Иванович восьмой год ходил в одной и той же куртке). Далее: все сотрудники «Пятой ноги» — бездари, тунеядцы, лежебоки, неудачники и алкоголики. Четыре последних пункта в особенности касаются Жени Афанасьева, правой руки Серафима Ивановича. Сам же гражданин Сорокин пренебрег тем, что ему в жены досталась разумная, красивая, предусмотрительная и, самое главное, любящая жена, и ведет себя возмутительным образом. Не является домой в восемнадцать ноль-ноль, скрывает доходы, на прошлой неделе выпил два раза, а этот пошлый дурак Афанасьев посмел попасться на глаза Ларисе Лаврентьевне, когда она пришла на работу к мужу, чтобы решить очень важный вопрос: вынесет ли он наконец мусорное ведро, которое отравляет воздух в кухне в частности и жизнь Л. Л. в общем?..

— Это возмутительно, — выговаривала Лариса Лаврентьевна. — Между прочим, Сима, ты совсем забыл, что завтра день рождения у моей приятельницы Наточки и мы званы.

— У меня завтра важная встреча.

— Так ее можно отменить. Наточка обидится.

— Ты не поняла, дорогая. У меня очень важная встреча. — Серафим Иванович постучал полусогнутым пальцем по столу и предусмотрительно затолкал в один из нижних ящиков стола фотографию, на которой был изображен сам Сорокин, весь штат его информагентства, а также несколько молодых практиканток с пятого курса журфака университета, проходивших у Сорокина стажировку. Их свежие симпатичные рожицы могли вызвать у Ларисы Лаврентьевны такой всплеск ревнивых фантазий, по сравнению с которым тихоокеанское цунами показалось бы пупырчатой рябью на поверхности грязной лужицы.

— Какая такая важная? У тебя все встречи важные. И все для того, чтобы мне назло сделать! Вот как Женька Афанасьев на пьянку позовет, так у тебя сразу и время образовывается. И встречи становятся не такими уж и важными! А как сходить на день рождения к другу нашей семьи, тут уж!..

Лариса Лаврентьевна всплеснула руками в праведном гневе и умолкла, полагая, что степень подлости и непорядочности ее муженька освещена и обличена в достаточной мере. Однако такой фонтан красноречия, как у мадам Сорокиной, заткнуть было не так просто. Если не сказать — невозможно. Впрочем, Серафим Иванович сам виноват. Он взялся оправдываться, хотя, собственно, и ни в чем не провинился:

— Ларочка, да при чем тут Афанасьев? Он меня только два раза пригласил. Да и что мне там делать, у Афанасьева? Ему еще и тридцати нет, а мне сорок три. Скоро сорок четыре. Что там мне…

Милая супруга пришпилила его к стене пронизывающим взглядом и прошипела:

— Вот именно! Вот — именно!!! Молодые! А тебе, старому козлу, лишь бы лишний раз слюни распустить на молодых вертихвосток! А этого твоего Афанасьева я знаю! Ты его еще и в заместители взял! А он из приличной журналистской организации что сделал? Что?! Бор-дель!! — безапелляционно отчеканила Лариса Лаврентьевна.

Серафим Иванович махнул рукой и попытался углубиться в какую-то пухлую папку с вырезками. Но не тут-то было! Разве можно предпочесть какую-то пыльную папку с дурацкими бумажками обществу приличной женщины, к тому же собственной жены?.. Нельзя?! То-то! Вот и Лариса Лаврентьевна так полагала. Она встала в третью позу Цицерона на судебном процессе бунтовщика и изменника Каталины и, потрясая вознесенным указательным пальцем, принялась выговаривать мужу:

— И что я должна сказать Наточке? Что она, друг нашей семьи, может не дождаться нас на собственном юбилее, потому что у моего непутевого мужа, видите ли, какая-то идиотская встреча?

Милая женщина продолжала в том же духе около пяти минут. Ну, может, чуть больше. По чести сказать, она могла разоряться и пять часов подряд, потому что чесание языком было самым регулярным физическим усилием в ее жизни. Больше она ничего и не делала. Серафим Иванович, конечно, мог возразить, что ему совершенно нечего делать на юбилее (53 года!) Наточки, сварливой старой девы, озлобленной на весь мир, в особенности на его мужскую половину. Это про таких, как юбилярша Наточка, придумывают анекдоты типа: «Сидят две старые девы и, поджав губы, наблюдают за тем, как петух гонится за курицей. Курица выбегает на проезжую часть, попадает под машину. Одна из старых дев со скорбным пафосом воздевает руки и говорит: „Она предпочла смерть!“ Это такие, как Наточка, любят в присутствии затурканного мужчины говорить подруге, которая и есть жена этого самого мужчины-недоразумения: „Какие же все-таки они козлы, хамы и мерзавцы! Каждая женщина — мученица, потому что эти сволочи мужики…“

Неудивительно, что Серафим Иванович не особенно рвался на день рождения к такой милой особе.

Обличительный монолог Ларисы Лаврентьевны был прерван неожиданным появлением молодого человека, довольно часто упоминаемого в речи мадам Сорокиной. Вошедший был высокий худощавый парень с веселыми серыми глазами, большим ироничным ртом и какой-то особой зажигательной расхлябанностью во всех движениях и жестах. В одной руке он держал бутылку пива. Полуторалит-ровую. В другой виднелась пачка бумаг. Деловых?.. Возможно, когда-то они и были таковыми, но в данный момент в эти бумаги была завернута увесистая рыбина, приготовленная методом холодного копчения. Таким образом, цель визита молодого человека представлялась весьма прозрачной.

Это и был Женя Афанасьев, тунеядец, лежебока, неудачник и алкоголик, если пользоваться выдержкой из характеристики, данной ему Л. Л. Сорокиной. Заместитель руководителя агентства.

— Иваныч, а что, если нам немного?.. — начал было он, но тут же наткнулся взглядом на Ларису Лаврентьевну.

Та раздула ноздри, подобно тому как очковая змея раздувает капюшон перед нападением. Афанасьев тотчас же завел бутылку с пивом за спину и проговорил:

— Я тут проконсультироваться зашел. Насчет статьи.

— Очевидно, статья — про алкоголь?! — не утруждая себя предисловиями, в упор спросила Лариса Лаврентьевна.

— Ну почему же про алкоголь. Про свиней. Жрут, понимаешь, что ни попадя…

— Да, свиньи — они такие, — подтвердила Лариса Лаврентьевна, недвусмысленно глядя на Афанасьева, а потом переводя взгляд на своего мрачного мужа. — Особенно хряки и боровы. Кабаны разные.

— Да, кабаны, — едва удерживаясь от смеха, отозвался Афанасьев, ловко задвигая пиво за секретер. — Кстати, в Новой Зеландии кабанам под угрозой судебного преследования запрещено раскапывать по ночам поля для гольфа. Боя-а-атся! А вот во Франции свиней нельзя называть Наполеоном. Закреплено в законодательстве! Полезный закон. Вот почему у нас, в России, каждый второй поросенок — Борька, хотя Ельцин сменился с президентов не так уж и давно, всего пять лет как?.. Это возмутительно, правда, Лариса Лаврентьевна?

— Ну, я пошла, — поджав губы, произнесла та и, не удостоив обоих мужчин более ни единым словом, выплыла из кабинета Сорокина.

Серафим Иванович облегченно вздохнул и произнес:

— Вот ведь недаром она тебя идиотом величает! Ты в ее присутствии такую чушь несешь, что в самом деле покажется — чего я тебя держу, ведь болван болваном? Ну Женька, ну молодец! А я думал, что смерть моя пришла — загрызет!

— Да брось, Иваныч, — произнес Афанасьев успокоительно. — Плюнь, да! Дура есть дура. Ей всерьез ничего не докажешь, а вот такая туфта про свиней, которую я тут гнал, — это куда как действенней, это в самый раз. А что наша Лаврентьевна на этот раз к тебе на работу приперлась?

— А черт ее знает! Идти на день рождения к какой-то мегере надо. А у меня ее подруги-мужененавистницы вот где! Даже пиво допить не дала! — Серафим Иванович вытянул из-под стола ополовиненную бутылку светлого пива, отхлебнул глоток и вдруг со словами: — «Черт бы побрал эту в-в-в… ж-жабу!» — выкинул тару в окно. С этого хулиганского деяния Серафима Ивановича и началось наше повествование.

Разбив бутылку, Серафим Иванович поднялся во весь свой внушительный рост и два раза прошелся взад-вперед по своему просторному кабинету, в котором из мебели наличествовал только упомянутый стол, а также узкий диванчик для посетителей и высокий, до потолка, плоский дубовый шкаф.

— Все настроение испортила! — проворчал он. — Кстати, Женя, очень хорошо, что ты сейчас пожаловал. Я уж хотел за тобой идти. Нет, не из-за Ларисы. Ты мне по делу нужен был.

— Да давай сначала ударим по пивку, Иваныч, а потом поговорим о делах. Свое-то ты пиво разбил, так что у меня преимущество: я угощаю, — хитро подмигнул Афанасьев. — Да ладно тебе расстраиваться, Иваныч, я же всегда говорил, что она круглая дура! Нет, я тебя понимаю, особенно после того последнего случая, когда она наткнулась на тебя и эту мымру Свищеву, практикантку из универа!

Случай, о котором вспомнил Афанасьев, в самом деле был образцово-показательным для трогательных отношений четы Сорокиных. Несколько дней назад, придя на работу к мужу для решения какой-то чрезвычайно важной проблемы (кажется, речь шла о покупке нового ершика для унитаза), Лариса Лаврентьевна застала мужа в момент, когда он весьма задушевно беседовал с юной нимфой. Нимфа была студенткой филологического факультета университета, проходившей в агентстве журналистскую практику, так что беседа с ней вменялась Сорокину в прямую обязанность. К тому же нимфа была весьма толста и прыщевата, так что едва ли могла заинтересовать даже такого непритязательного мужчину, как Серафим Иванович.

Но попробуйте доказать это жене, которая застает благоверного в запертом кабинете с молодой особой и чутким пуританским носом улавливает буквально пронизывающие воздух флюиды порока и адюльтера. Неизвестно, какая жидкость из числа содержащихся в организме ударила мадам Сорокиной в голову, но только Лариса Лаврентьевна взвыла и швырнула в мужа стоящим у порога железным ведром, в котором было немного воды и плавала тряпка. А потом— схватила швабру и, как баба-яга на помеле, бросилась на проклятого кобелину. Несчастный Сорокин вылетел из своего кабинета, промчался по коридору, преследуемый по пятам ретивой супругой, а потом ворвался в кабинетик своего заместителя и нырнул в шкаф. Сидевший за столом Женя Афанасьев только было открыл рот, как дверь распахнулась, и на пороге появилась разгневанная богиня мщения — Лариса Лаврентьевна.

Афанасьев изобразил на лице такую сладкую улыбку, как будто только что проглотил килограмм пастилы:

— О, Лариса Лаврентьевна, очень кстати! Вот что вы думаете о таком законе: в Ливерпуле считается противозаконным, если женщины появляется в публичных местах обнаженной до пояса, не будучи служащей тропического рыбного магазина?.. А?

Лариса Лаврентьевна оскорбленно выпрямилась и захлопнула дверь. Серафим Иванович Сорокин мелко дрожал в своем незавидном убежище, глотая пыль и с трудом удерживаясь от того, чтобы не чихнуть…

Так с недавних пор и выяснилось, что самым действенным оружием против Л. Л. может послужить цитирование самых глупых законов разных стран мира. Впрочем, чему удивляться, все законно: глупость побивается еще большей глупостью.

…Серафим Иванович и Афанасьев допивали свою скромную порцию пенного напитка, когда открылась дверь, и в кабинет заглянула девушка лет девятнадцати. Афанасьев как раз в этот момент рассуждал о своей очередной пассии, которая (ну что ты будешь делать!) оказалась ловкой стервой. Женя накануне неплохо отметил какой-то великий праздник калибра Дня шпалоукладчика, так что похмелялся с утра, и две вечные темы — футбол и бабы, а потом бабы и футбол — склонялись неустанно.

Появление неизвестной девушки очень миловидной внешности пришлось весьма кстати. Выяснилось, что ее направили на практику в информационное агентство «Пятая нога». Собственно, на самом деле оно именовалось скучно и по-канцелярски «Пресс-информ», но журналисты народ веселый, и потом известно, что волка и журналиста ноги кормят. Отсюда и родилось это название сомнительного толка, но претендующее на юмор…

— Войдите.

Девушка вошла. У нее оказалось тонкое лицо, большие глаза и гибкая, с очаровательными формами фигура, как отметил тотчас же Женя Афанасьев. В лице ее было что-то почти детское, инфантильно-свежее. «У, какой занимательный образчик! — подумал Афанасьев. — В наше время такие барышни редкость… Нужно присмотреться, что ли? Хотя я еще с Ксенией не разобрался… Ну, бабы!» Так, лицемерно вменяя в вину своим девушкам то, в чем был виноват только он сам, Женя Афанасьев уже определил для себя новую цель, но не тут-то было!.. Начальник немедленно все испортил. Серафим Иванович скроил постную деловую мину и произнес:

— Присаживайтесь, прошу вас. Вы, кажется, Оля?

Та что-то ответила — Серафим Иванович не расслышал, — а потом как-то беспомощно улыбнулась и опустила глаза. Почти ребенок, не больше девятнадцати лет, подумал Сорокин. Хотя в этом возрасте попадаются такие экземпляры — закачаешься! (Ах, если бы его мысли могла подслушать благонравная Лариса Лаврентьевна, она бы показала, что недаром ее папа носил звучные и знаковые имя и отчество-Лаврентий Павлович…)

— Очень приятно, — буркнул Серафим Иванович. — Будьте добры, Евгений, зайдите ко мне через полчаса. Я пока дам нашей новой практикантке несколько рекомендаций. Вы ведь еще не работали журналисткой, не так ли? — обратился он к ней.

— Н-нет…

Женя Афанасьев вышел в коридор и обратился к стоявшему у окна редакционному водителю Паше Бурденко:

— Иваныч там сидит и строит из себя спеца. Но не миновать нам членовредительства, если его мегера, крыса Лариса, вздумает вернуться. Убьет бедного Иваныча!.. С одной стороны, мне хорошо, я стану главным. А с другой стороны, вам всем плохо— я ведь вас, бездельников, всех разгоню и…

Паша Бурденко, который был занят важным и требующим полной концентрации делом — кидал скатанные из бумаги шарики в стоявший под окном мусорный контейнер, — ответил:

— Да ладно тебе на Иваныча тянуть. Ты о новой девочке из университета, что ли? Сам, поди, уже глаз положил!

Афанасьев слабо передернул плечами. Тут зазвонил мобильный, а так как звонил старый друг Колян Ковалев с на редкость оригинальным предложением сходить в сауну, то Женя полностью переключился на разговор и тотчас же забыл и о безымянной практикантке с юной и соблазнительной фигурой, и о Серафиме Ивановиче, дающем ей мутные и необязательные инструкции…

2

Вскоре после того, как глава информагентства выпроводил Афанасьева, а еще через несколько минут распрощался и с девушкой-практиканткой, к нему пришел посетитель. Невысокий мужчина средних лет в простом сером костюме, неброском, но. идеально пригнанном по фигуре, неулыбчивый, спокойный, с подчеркнуто доброжелательным цепким взглядом. При виде его Серафим Иванович насторожился и несколько неестественным голосом пригласил присаживаться. Внутри него какой-то суетливый и беспокойный чертик заголосил, что вот сейчас придется несладко.

— Я звонил вам из Москвы вчера вечером, — сказал посетитель. — Надеюсь, вы не запамятовали?

Голос у него был приятный и хорошо поставленный, тембр глубокий и насыщенный — как у маститого актера. «Такой не забудешь», — подумал Сорокин. Особенно когда этот голос принадлежит человеку из центрального аппарата федеральной военной разведки. Да, именно так!.. Кабинет Серафима Ивановича славился тем, что в нем бывали самые разные люди, от пьющего дворника-интеллигента, рассуждающего о пражской структурно-лингвистической школе, до заведующего продуктовой базой, догадывающегося о существовании А. С. Пушкина из расхожего выражения: «А за квартиру Пушкин платить будет?»

Но сегодня разброс посетителей был особенно велик: от самодурствующей супруги и ветреного сотрудничка — до человека из ГРУ РФ. Серафим Иваныч наморщил лоб и попытался выглядеть умнее, нежели ему положила матушка-природа.

— Так вы помните? — повторил посетитель терпеливо.

— Да, разумеется, — ответил Серафим Иванович. — Только я думал, что вы прибудете позже. А вы — так быстро. Гм… Простите, как вас…

— Ярослав Алексеевич, — с готовностью подсказал посетитель. — Легко запомнить.

— Да, — кивнул Сорокин. — Итак, что привело вас ко мне? Честно говоря, я несколько удивлен…

— Ну полноте, Серафим Иванович. Насколько я знаю, вы не так давно стали частным лицом. А до того работали в пресс-службе областного управления ФСБ, не так ли? И со столичными гостями вроде меня чуть ли не каждый день контактировали. Что скромничать?

И московский гость по-свойски подмигнул.

— Кстати, вам привет от Владимира Сергеевича.

— От какого?

— От того самого.

Серафим Иванович не сразу понял, что скрывается за глубокомысленным «от того самого», однако же старательно скроил мину глубокого понимания и проникновения в суть ситуации. Давно он не чувствовал себя столь глупо и двусмысленно.

— Очень серьезное дело, — сказал Ярослав Алексеевич. — Откровенно говоря, все то, что я вкратце расскажу вам, является государственной тайной.

Сорокин едва заметно кивнул. Он тоскливо подумал об Афанасьеве, который так ловко соскочил и теперь, наверно, уже сидит в кафе с этой… как ее… Олей… Леной… Алей… А тут изволь слушать спецслужбиста, приволокшегося аж из первопрестольной! «Является государственной тайной»! Такое начало разговора не совсем понравилось ему. Более того, оно совсем ему не понравилось. Даже разговоры с женой, как правило, начинающиеся словами «знаешь, я тут подумала…», вызывали у него больше оптимизма.

— Дело в том, что у нас пропали очень важные документы, — сказал Ярослав Алексеевич, — и они должны быть как можно скорее возвращены. Это касается интересов государственной безопасности. Не удивляйтесь, нет!.. Я понимаю, что вы не сыскное, а информационное журналистское агентство! Но ведь бывают и журналистские расследования, а?

— Простите, — сказал Сорокин, — но даже если придумать… то есть предположить, что мы тоже ведем расследования… почему в таком случае вы обращаетесь к нам? Я бы понял, если бы вы были частным липом, но то ведомство, которое вы представляете… по-моему, оно смогло бы справиться с задачей куда профессиональнее и оперативнее, чем мои люди.

Посетитель слабо улыбнулся.

— Я же просил вас не удивляться, Серафим Иванович. Если я обратился именно к вам, то это значит, что решение принято на самом высоком уровне и обжалованию не подлежит. Разумеется, если вы согласитесь предоставить нам ваши услуги, — вежливо прибавил он, — которые, разумеется, будут хорошо оплачены.

Серафим Иванович пристально посмотрел на каменное лицо гостя, и уголок его рта непроизвольно дрогнул. Такому откажешь!.. Но. тут совершенно определенно что-то нечисто! Ведь, кроме спецслужб, прокуратуры, милиции, существуют частные розыскные структуры, нафаршированные разного рода «бывшими», которые проведут любое расследование куда лучше, чем безалаберные журналюги Сорокина. Любое — от пропажи белых тапочек на картонной подошве до исчезновения из военно-морского ремонтного дока атомной подводной лодки водоизмещением этак в десять тысяч тонн. А лучше двадцать.

Ну, если ему нужно, значит… К тому же его наверняка видели, скажут, что в кабинет Серафима Ивановича заходил, похоже, хорошо обеспеченный посетитель, явно желающий заказать рекламный — следовательно, хорошо оплачиваемый — материал.

И если такая информация дойдет до Ларисы Лаврентьевны — а такая информация почему-то доходит до нее ВСЕГДА! — то самым щадящим началом беседы с женой может стать примерно такое: «Изверг! К тебе приходил солидный клиент, представительный такой мужчина, просил о небольшом и хорошо оплачиваемом одолжении, а ты, а ты отказал, бездарь, тупица, ничтожество! Угробила на тебя мою молодость, хам и мерзавец, а ты и копейки не можешь заработать без меня…»

Серафим Иванович взвесил все эти аргументы, столь далекие от соображений государственной безопасности, оценил незавидную свою перспективу и сказал печальным голосом:

— Я вас слушаю.

— Так вот, — заговорил Ярослав Алексеевич, — как я уже сказал, пропала важная информация. Это научные разработки сотрудника одного из подмосковных НИИ. Человека уникального интеллекта. Дело в том, что седьмого августа… два месяца назад, — разведчик выдержал эффектную паузу, — два месяца назад он погиб при эксперименте. Взрыв. Его эксперименты носили весьма рискованный характер, и, соответственно, рано или поздно такое могло произойти. Он сам так говорил.

— Как его звали?

Приезжий прищурил один глаз, вызвав смутные ассоциации с Соловьем-разбойником, и выговорил:

— Малахов. Николай Малахов.

— А в какой области он ставил свои эксперименты? — запинаясь и чувствуя себя определенно не в своей тарелке, проговорил Серафим Иванович.

Ярослав же Алексеевич склонил голову набок, небрежно почесал пальцем щеку и сказал:

— Вообще он физик. Но детали мне неизвестны. Врет, подумал Сорокин. Вне всякого сомнения — отклоняется от истины, как Лев Давидович Троцкий. Это выражаясь литературно. Посетитель не нравился Серафиму Ивановичу с самого начала, но как можно было выпроводить ни с чем прилетевшего аж из Москвы сотрудника секретного ведомства.

— После его смерти установили исчезновение важнейших данных. Документов и дискет, а главное — диска с важнейшей информацией. Вот этот диск мы и хотели бы получить, и самое смешное, что помочь в этом сможете только вы… ну и — некоторые из ваших сотрудников.

— Кто именно?

Ярослав Алексеевич заглянул в свою папку (хотя Сорокин был уверен, что его собеседник и без того все помнил).

— Некто Афанасьев, — наконец сказал он. — Евгений Владимирович. — Работает у вас такой человек? У меня помечено, что он в свое время работал в милиции; занимался графологической экспертизой, не так ли?

— Подрабатывал, если уточнить, — кисло сказал Сорокин. — Не думаю, что Афанасьев может быть чем-то полезен вам. Он хороший журналист, пишет неплохо, но у него всегда были проблемы со сбором информации… любит, знаете ли, распыляться на малозначимые мелочи… Этакий…

— Вы упорно отказываетесь меня понять, — перебил его московский гость, — если я говорю, Серафим Иванович, что ваш сотрудник Афанасьев может быт нам полезен, это означает, что так оно и есть. Надеюсь, вы не сомневаетесь в нашей компетенции?

«Да что ж ты привязался ко мне, сволочь этакая? — тоскливо подумал Серафим Иванович Сорокин. — Хорошо Афанасьеву, сейчас дует пиво, поди, а мне тут за него… И рожа же у этого типа… Ярослава Премудрого, блин!»

— Вот и прекрасно, — кивнул тот, очевидно истолковав молчание гражданина Сорокина как полное с собою согласие. — Чтобы перевести нашу беседу в более предметную плоскость, вот, благоволите взглянуть, Серафим Иванович. Вот такая сумма вас устроит?

И он быстро написал цифру на вынутой из кармана прямоугольной бумажке, впоследствии оказавшейся визитной карточкой Ярослава Алексеевича. Сорокин взглянул на обозначенную там сумму, и его брови медленно поползли вверх.

— Что же там на этом диске, господи? — негромко проговорил он. — Тут же… Вы нас за кого принимаете?.. Мы — провинциальное журналистское агентство, и никаких возможностей для ведения настоящего высокотехнологичного следствия у нас не…

— Я же сказал, что это очень важная информация, — проговорил Ярослав Алексеевич. — Я прекрасно сознаю, что масштаб гонорара для вас чрезвычайно впечатляющий и, если учитывать основную сферу вашей занятости, — недостижимый. Ну что же, вы готовы слушать меня далее?

Серафим Иванович взмок, как мышь. Он даже пошевелил ушами, каковая уникальная способность проявлялась в нем только в минуты величайшего волнения.

— Да.

— Так вот, как я уже говорил, данные исчезли. Главная версия — это то, что Малахов сам передал их кому-то, потому что только он имел доступ к этим данным. Малахов был очень замкнутый, малообщительный человек. Он неотлучно находился в НИИ, жил там же в городке под постоянным контролем наших людей, следовательно — не мог передать диск в другие руки. Близких родственников у него нет… не было, друзей тоже. Он холост.

Ярослав Алексеевич говорил четкими рублеными фразами, взвешивая каждое слово и как-то особенно оттеняя интонационно ключевые моменты своей речи. Сорокин напряженно смотрел в одну точку на поверхности стола. Перед глазами вертелась жена, благоверная Лариса Лаврентьевна, требовавшая купить ей сразу три шубы — впрок!

— После его гибели в его вещах обнаружено два письма, написанных несомненно женским почерком. Конвертов нет, так что с обратным адресом ясности никакой. — Ярослав Алексеевич покачал головой, а потом продолжал с резко помрачневшим лицом: — Самое главное — вот что странно: у Малахова просто не было времени ни на какую личную жизнь, да он был вообще порядком инфантилен, и с женщинами у него как-то не ладилось… Стеснялся жутко. Да и времени у него на всякие там ухаживания, откровенно говоря, было не очень… Вернее, не было совсем. А, судя по письмам, эта женщина была с ним в самых близких, интимных отношениях. Последние несколько лет он постоянно пребывал в эпицентре серьезных исследований — у него, образно говоря, алиби в плане всякой личной жизни. Никто из женщин, кроме пожилой ассистентки, к нему ближе чем на пару километров и не подходил.

— А где эти письма? — спросил Сорокин, плавая в мутной испарине и понимая, что он, сам того не желая, влип в какую-то темную историю. Просто так ТАКИХ денег не предлагают… А что? Жена всегда говорила, что ей пошел бы траур…

— В гостинице, — ответил Ярослав Алексеевич. — В сейфе. Я не мог их вот так запросто взять с собой. Эти два письма, по сути, не несут никакой информации. Там важны только два момента — сам образец почерка, графологическая экспертиза которого может дать достаточно полную характеристику этой женщины, и…

— И что?..

— Ее имя. Лена.

— Лена? — переспросил Сорокин. — Но в России миллион женщин и девушек, носящих такое имя.

— Совершенно верно, — снисходительно откомментировал разведчик. — Не торопитесь, Серафим Иванович. И не дергайтесь!.. Дело в том, что эта девушка живет в вашем городе. Вот она-то нам и нужна. Данные, которыми интересуется мое ведомство, должны быть у нее. По крайней мере так следует понимать из последнего письма. Нет, безусловно, в вашем миллионном городе много тысяч девушек, которые носят это распространенное имя. Но все-таки, Серафим Иванович, есть шансы…

Ярослав Алексеевич встал.

— А теперь поедем в гостиницу. Я передам вам эти два письма.

— Хорошо, — ответил Сорокин, по спине которого невольно пробежала дрожь: интуиция ли подсказывала ему, что дело, за которое он только что взялся, куда сложнее и ответственнее, чем все, что когда-либо было в его жизни, или же на каменном лице человека с древнерусским именем, в сухом блеске стальных глаз он успел уловить нечто такое, отчего леденящий ужас обволок его холодным саваном?..

— Но мы должны взять с собой еще одного человека.

— Кого? — быстро спросил Сорокин.

— У вас работает человек, который превосходно разбирается в графологии. Он нам и нужен.

— У нас все разбираются в графологии. И особенно в графомании, — попытался пошутить Серафим Иванович, но вышло кисло. — Вы, наверно, говорите об Афанасьеве? Вы уже упоминали…

— Да, о нем.

— Но его сейчас нет… он пошел на пресс-конференцию, — мучаясь, ответил Сорокин, с содроганием представляя себе эту «пресс-конференцию».

— А когда вернется?

— Да не позже чем через час, — потея под пристальным взглядом Ярослава Алексеевича, ответил руководитель многострадального агентства «Пятая нога».

— Хорошо. Через полтора часа жду вас у себя. Гостиница «Чехия», тридцать шестой номер.

И, не прощаясь, сотрудник федеральной внешней разведки вышел из кабинета Сорокина. Серафим Иванович бросил отчаянный взгляд на спинку стула, на которой висел брючный ремень, и подумал, что он зажился на белом свете.

— Елена… — пробормотал он. — Премудрая и Прекрасная… Русские народные сказки какие-то, только деньги американские. Вот если Женьке отключили мобильный за неуплату, что с ним случается каждую неделю, то мне такая «благодать» светит…

И он решительно снял трубку, чтобы звонить своему первому сотруднику. На оконном стекле, кривляясь, как пьяные чертики, танцевали веселые солнечные блики, и под порывами молодого весеннего ветра пузырилась, взлетая к едва ли не прилипая к потолку, потертая занавеска, пугающе убогая на фоне обозначенной Ярославом Алексеевичем жирненькой суммы.

Слишком жирненькой, чтобы быть чистой.

### ГЛАВА ВТОРАЯ. Люди, несносные во всех отношениях

1

— Ух, хорошо! — безапелляционно заявил Колян Ковалев, заворачиваясь в простыню и выходя в предбанничек, где за деревянным столом его уже ждали неразлучные друзья — Женька Афанасьев, журналист и борзописец, да Василий Васягин, новоиспеченный лейтенант милиции, хотя еще не так давно он маялся всего лишь в сержантах, а потом в старшинах. — Ну что, мужики, че дальше делаем? Царапнем по паре рюмах, да и девчонок звать?

Васягин, который время от времени пытался поддержать реноме правоохранительных органов и по этому поводу строил из себя наиболее высоконравственного их всех трех друзей, заметил:

— Колян, а тебе-то зачем? У тебя дома жена молодая, Галя, женился ты всего как полгода. Хорошее имя, а главное — редкое, как говорится в известном фильме.

Ковалев махнул рукой: — Хорош занудствовать, старлей! — Я не старлей, а просто лейтенант.

— А если просто лейтенант, так тем более. Лейтенант обязан наслаждаться жизнью, а ты ведешь себя как обсыпанный нафталином подполковник. Женёк, ты-то как? Не против?

— Я-то не против, а на Васягина ты не смотри, И он у нас известный ханжа. Так что…

Афанасьев хотел выдать еще пару-тройку убийственных фраз в адрес известного ханжи и ревнителя нравов товарища Васягина, однако тут зазвонил мобильный. Женя взял его и поморщился, увидев, что на дисплее определился номер редакции.

— Ну что ему еще надо? — пробурчал он. — Иваныч же собирался эту молоденькую… практикантка которая… инструктировать.

— У него же жена ревнивая, — незамедлительно встрял Колян. — Куда ему инструктировать? Да он уже немножко мхом стал покрываться, ваш Иваныч, что его на молоденьких тянет-то? Студенточка, поди? — хитро подмигнул он Афанасьеву.

— Ну да, — сказал Афанасьев и поднес трубку к уху. — Да, слушаю, Серафим Иванович. Что тебе? Что? Кто? Ну-у-у… меня? А он, часом, не ошибся? Как? Да ты что… прямо из Москвы? — трусовато поблескивая красивыми глазами, которые давали столько поводов для шекспировской ревности его многочисленным подружкам, пролепетал Афанасьев. — И сказал, что эти бумаги… мне?

— Вот именно.

— А у них там что, своих спецов нет? Там же, наверно, такие зубры сидят, что я на их фоне просто таракан на бельевой веревке. — Афанасьев поежился и нерешительно посмотрел на Коляна Ковалева, сидящего напротив и строящего страшные рожи из разряда «смерть предателям и уклонистам». — Что, едем к этому… Ярославу Алексеевичу? Так, Иваныч?

— Совершенно верно. Жду тебя через полчаса у гостиницы «Чехия».

— Иваныч, через полтора, а? Дай с ребятами допариться, тут и пива совсем ничего осталось…

— Нет! — обрубил Серафим Иванович. — Знаю я твое «совсем ничего»! Ты в прошлый раз на пресс-конференцию к первому заместителю председателя правительства области тоже ходил, когда «совсем ничего», а в результате такая статейка появилась, что мне самому чуть статью не вляпали, а агентство едва не закрыли.

— Так это в прошлом году…

— Хватит! Через полчаса, и ни минутой позже! Очень, очень важное дело!

И Женя услышал в трубке короткие гудки. Он растерянно взглянул на Коляна Ковалева и пробормотал:

— Что-то Иваныч ведет себя странно. Не по-херувимски.

— Не по хе… Как?

— Херувим — это вроде на небе такой живет, — пояснил одаренный лейтенант Васягин. — Типа ангела. А еще серафим. А Женькиного начальника как раз и зовут Серафим Иваныч. Вот Афанасьев и прикалывается.

— А-а-а…

— Все ты правильно сказал, Вася, только не до приколов сейчас. Иваныч прямо с цепи сорвался. Что это с ним? Даже когда на интервью к Пугачевой Алле Борисовне, когда она к нам на гастроли приехала, опаздывали, и то он так не пузырился. А тут… Черррт его знает, зачем я ему так срочно понадобился!

— Так у нас же еще пиво, а в холодильнике водочка… — недоуменно проговорил Колян.

— Без меня выпьете.

Ковалев недоуменно воззрился на Женю Афанасьева и, разведя —руками так, как будто он хотел обнять какого-то неимоверно толстого человека, проговорил:

— То есть что значит — без тебя? Маразм какой-то! Это… ты своему Херувиму Ивановичу…

— Серафиму, а не Херувиму.

— Ну вот, я это самое и говорю. Серафиму этому скажи, что не дело так обламывать. Если б еще платили по делу и начисляли нормально… А то ты уже сидишь третий месяц без копейки, а он тебя только кормит «завтраками»: «завтра, завтра»!

— Так денег не начислили партнеры, — слабо пытался защищаться Женя, впрочем прекрасно сознавая, что его доказательная база очень слаба.

— Денег не начислили!!! — окончательно воспламенился темпераментный Колян. — Так пусть он прямо и скажет, что деньги будут… ну, скажем, к августу 2020 года, а пока что пятнадцать лет поработай на доброхотных началах, блин!

Афанасьев махнул рукой и стал собираться. Честно говоря, он уже и не вслушивался в последние слова Ковалева. Его мысли были заняты другим. Что-то уж очень суров и безапелляционен обычно кроткий и незлобивый, как и положено человеку с таким именем, Серафим Иванович Сорокин!.. Наверно, в самом деле приключилось что-то экстраординарное. Э-эх!..

— Ну, иди, иди! — напутствовал его Колян. — Может, аванс какой дадут, а то пьем все время за мой счет, блин!

На это возразить было совершенно нечего.

2

— Евгений Владимирович? — Человек из службы внешней разведки посмотрел на Афанасьева с неприкрытым интересом. — Очень приятно. Жаль, что причина, из-за которой возникла необходимость с вами познакомиться, столь неприятна.

Афанасьев захлопал глазами: пугала многозначительная внушительность, с которой выражался Ярослав Алексеевич.

— У вас дома есть сейф?

— Сейф? — Афанасьев поморщил лоб, а потом отрицательно покачал головой: — Сейфа нет. А зачем он мне дома? Прятать от конкурентов секретные материалы журналистских расследований?

— Вот именно, — ответил московский гость. — А на работе?

— На работе есть, — за Афанасьева ответил Сорокин. — Я так понимаю, он может потребоваться.

— Непременно.

И с этими словами Ярослав Алексеевич вынул из внутреннего кармана чистый конверт. По тому, как осторожно он держал его двумя пальцами, Сорокин понял, что это и есть те самые письма от

таинственной незнакомки, адресованные Николаю Малахову.

— Взгляните, Евгений Владимирович. Афанасьев взглянул на шефа, а потом принял

конверт и медленно вытянул из него несколько сложенных вдвое листков. Развернул и увидел, что в нескольких местах из текста вырезаны фрагменты. Несколько продолговатых прямоугольничков, содержавших, судя по всему, не более одного-двух слов.

Присмотревшись, Афанасьев понял, что это одно слово. Более того, это имя. Или фамилия.

— Мы нашли эти письма уже испорченными, — сказал Ярослав Алексеевич. — По всей видимости, вырезал сам Малахов, потому что никто, кроме него, просто не мог этого сделать.

— А вы? — неожиданно для себя самого спросил Афанасьев.

— Мы? Зачем же нам осложнять вашу работу? Возможно, уничтожена фамилия человека, у которого эта женщина — Елена — спрятала пропавшие данные.

— Да, да, конечно, — пробормотал Афанасьев, пряча конверт в карман пиджака. — Простите…

Они уже собрались уходить из номера москвича, условившись о связи, как Ярослав Алексеевич хлопнул себя по бокам и воскликнул:

— Чуть не забыл! Вот.

— Что это? — спросил Сорокин, разворачивая протянутый ему лист с компьютерной распечаткой.

— Это отчет графологической экспертизы этих писем, сделанной в Москве. У нас. Посмотрите, должно помочь. И помните — эти письма следует беречь как зеницу ока! Да, и еще… — Он внушительно посмотрел сначала на Сорокина, а потом на Афанасьева и вкрадчиво произнес: — Я также рекомендовал бы не сообщать о нашем разговоре ни коллегам, ни родственникам. Все-таки дело государственной важности.

— Не нравится мне все это, — уже на лестнице сказал Сорокину Евгений Афанасьев. — Даю голову на отсечение, что этот, из разведки, что-то недоговаривает.

— Не что-то, — отозвался Сорокин, — а очень многое. Но мы должны делать то, о чем нас просят. Ты знаешь, сколько составит наш гонорар в случае успеха?

— Ну?

И Сорокин назвал цифру, услышав которую Афанасьев споткнулся и скатился по лестнице, отчаянно оскверняя атмосферу замысловатой бранью. Сорокин посмотрел ему вслед и пробормотал:

— «Рекомендовал бы не посвяшать в это дело ни коллег, ни родственников»… Родственников! Да меня моя жаба изведет вопросами, откуда мне перечислили ТАКИЕ деньги!.. НЕ убил ли кого?.. НЕ ограбил ли?.. Хотя не далее как позавчера орала, что я и мухи прихлопнуть не могу, даже если мне за это заплатят! Интересно… что она теперь скажет…

Впрочем, Серафим Иванович кривил душой: ему не было интересно, что именно скажет его супруга. Достаточно было взглянуть на его тоскливую шаркающую походку, когда он плелся домой…

В то время как Женя Афанасьев…

О, этот Афанасьев!

Возвратившись в редакцию, Афанасьев заперся в опустевшем кабинете Сорокина, том самом, что располагал сейфом, и внимательно, с нескрываемым интересом прочитал оба письма. Еще бы — ведь они сулили счастливое и безбедное существование на всю оставшуюся жизнь. А осталось не так уж и мало.


«Здравствуй, Коленька. Сегодня я проснулась ночью оттого, что мне приснилось, как ты катаешься со мной на „Чертовом колесе“ в городском парке. Я проснулась, зажгла лампу и начала смеяться, как сумасшедшая, вспомнив, как я учила тебя плавать. Ты тогда был похож на новорожденного котенка и как-то по-детски вылезал на берег… Извини, если обидела.

Последний раз ты был очень мрачен, и я никак не могу забыть, как ты ходил со мной в театр и плакал, когда… (в письме зачеркнуто, потом поверху неразборчиво дописано) такого теперь не бывает. Мой начальник, оказывается, тоже был в тот раз в театре, правда в основном в буфете, где он восторженно лакал водку с пивом. Разумеется, напился, как утопленник в весенний разлив. А на следующий день он сказал, что (зачеркнуто, но Афанасьеву все-таки удалось разобрать), дескать, чего это ты, Ленка, гуляешь со всякими худосочными бледно-зелеными студентами консерватории? Это ты — студент консерватории. (Дальше разборчиво.) Он намекнул, что при встрече обязательно расскажет все *** (вырезано), по дружбе раскроет глаза на жену. Хорошо, пришел посетитель, и они с моим начальником начали пить водку. Завтрак репортера.

Колечка, мне так часто становится страшно за все то, что сегодня между нами. Глупо думать, что такое может остаться надолго и не сорвется и не улетит, как осенние листья под ветром. И еще (неразборчиво) он начал догадываться, что я люблю тебя. Когда ты пришел к нам, чтобы показать свои рисунки, которые он обещал взять, то помнишь, тогда уронил чашку с кофе и долго собирал осколки. Помнишь? Так вот, Колечка, в этот момент он обо всем догадался. Просто он хороший и всегда честен перед собой (неразборчиво) не хочет признаться, что его жена прислонилась к другому. Он чувствует. Он любит меня, и это очень больно, что вот так (зачеркнуто).

Ну вот… кажется, он идет… Коля (буква «я» срывается беспомощной кривой линией, а несколько ниже дописано куда более ровным почерком)

Я не хотела посылать тебе это письмо. Но так будет нечестно. То, что ты хотел принести мне, *** согласен некоторое время сохранить у себя. Я сказала ему, а еще я хотела добавить, что я лживая тварь и обманываю его, такого чудесного человека, что и такая любовь, как наша с тобой, может пятнать и клеймить, но он так умоляюще посмотрел на меня, что я окончательно уверилась: он все знает. Но слишком (все перечеркнуто, и внизу каскадная подпись)

Люблю,

родной,

твоя

Лена».


Афанасьев покачал головой и отложил письмо в сторону.

Чем же занимался этот Малахов?

Впрочем, кое-что уже можно вычленить из этого письма влюбленной женщины. Во-первых, она журналистка. Об этом свидетельствует ироническая ремарка в адрес шефа: «завтрак репортера». Во-вторых, она замужем, и ее муж — достаточно покладистый и душевный человек. Хотя все это, конечно, общие фразы.

Но многое непонятно. Каким образом этот Николай Малахов мог встречаться с любимой женщиной в поволжском городе и даже проводить с ней время в театре и учиться плавать, если, по словам того сотрудника внешней разведки, он не покидал своего подмосковного городка?

Афанасьев вздохнул и начал читать второе письмо.


«Здравствуй, Коля. Почему вот уже несколько дней тебя нет дома и ты не звонишь и не заходишь? Я решила оставить это письмо в твоем почтовом ящике, быть может, так вернее дойдет. До тебя вообще медленно доходит, родной. Сегодня я вдруг вспомнила, как мы с тобой познакомились. Ты сидел на бортике фонтана, опустив ноги в воду, и смотрел на брызги. К тебе тогда подошел мент и сказал, что ты нарушаешь общественный порядок. По-видимому, его прислали издалека, потому что акцент был нещадный и такой… праведный, что ли. Меня так это взбесило, что я прыгнула в фонтан прямо в туфлях и длинном платье… ну, ты помнишь. И сразу же пошел дождь.

А потом я два дня мучалась воспоминанием. Мне все казалось, что я уже где-то видела тебя до нашей встречи. И что эта встреча была не простым столкновением в толпе, а — незабываема. И все-таки я забыла…

Странно. Мы знакомы уже несколько недель, а я не знаю о тебе ничего. Кто ты? Почему в нашем городе у тебя нет ни друзей, ни знакомых, ни родственников? Ни работы, ни учебы. Ты говорил, что ты откуда-то издалека (нет, нет, не как тот меднолобый мент!), но только сейчас я призналась себе, что не верю. Иногда мне кажется, что у тебя нет родственников и друзей не только в нашем городе, но и на всей земле. Глупо, правда?

Главный редактор наш совсем спивается. Чем больше пьет, тем больше орет, что он на самом-то деле гениальный и непризнанный писатель и ему не пристало быть провинциальным редактором. А рядом с ним сидит его первый зам — тот самый очкастый дурак, который наткнулся на нас в сквере, Хойцев. Тоже гнусит что-то наподобие. Так и поют слаженным дуэтом. Сегодня допились до зеленых чертиков в углах и называли друг друга Львом Николаевичем и Федором Михайловичем. А вчера ходили по редакции в подштанниках и выдавали себя за Пушкина и Лермонтова.

А *** мрачный. Я боюсь его. Сейф он так и не открывает с тех пор, как ********** (вырезано много). По-моему, он подозревает что-то жуткое. Недавно он открыл какой-то научный журнал и долго просматривал его. Я заглянула через плечо, и мне показалось… это, конечно, глупо, но мне померещилось, что в журнале твоя фотография. А журнал старый, десятилетней давности, и я подумала, что уже начинаю сходить с ума, если везде вижу тебя. И грезишься, и снишься, Коля.

Меня хотят послать на какой-то фестиваль компьютерной музыки в Пензу. Не хочу. Не поеду. Ведь у меня через три дня день рождения, и я (неразборчиво) двадцать пять ле… (зачеркнуто).

Ну ладно. Может, я увижу тебя раньше, чем ты прочтешь это письмо. Тогда мы вместе прочитаем его и посмеемся над моими страхами.

Целую, Колечка. Твоя Лена».


Афанасьев потер лоб и сделал лампу поярче. Вот это уже поконкретнее: двадцать пять лет, фестиваль компьютерной музыки в Пензе (хотя что-то не слыхал он о таком), начальник, страдающий манией величия и имеющий первым замом человека со смешной фамилией Хойцев. Словно скрестили фамилии Зайцев и Хорьков — вот и получился такой лингвистический гибрид. И еще, Евгений совершенно точно знал, что в нескольких десятках городских газет и журналов нет первого заместителя редактора с такой фамилией. Хотя перепроверить не мешало.

«А что мешало важным дядям из ГРУ сделать то, что собирается сейчас сделать он?» — мелькнула тревожная мысль, но тут же погасла, поспешно забитая куда-то в район прооперированного три года назад аппендикса.

Афанасьев снял трубку и набрал номер человека, который знал решительно все, что касалось журналистской тусовки. Главного редактора бульварной газетенки «Вспышка» Антона Анатольевича Коркина. С этим типом Афанасьев старался пересекаться как можно реже, потому что это был самый несносный, болтливый и пустой человек из всей пишущей братии города. Кроме того, он страдал графоманией, хронической словесной диареей, а также любимой болезнью богемы — алкоголизмом, что делало нахождение в его обществе длительностью больше минуты совершенно невыносимым.

Люди, которым звонишь скрепя сердце, только повинуясь неумолимой необходимости, всегда хватают трубку, как бродячая собака — обглоданную кость. Так и Коркин. Не успел Афанасьев набрать номер, как услышал в трубке медленный, неровный голос, вызвавший ассоциации с медленно раскачиваемым и готовым вот-вот с грохотом повалиться шкафчиком. Этаким кривобоким изделием советской мебельной промышленности образца какого-нибудь тысяча девятьсот шестьдесят лохматого года.

— Антон Анатольевич, — поморщившись, заговорил Афанасьев, — это тебя беспокоит…

— А-а, Афанасьев! — радостно завопил редактор «Вспышки». — Жжжженя! Какими судьбами?! Сколько лет! Сколько зим!

— Слушай, Антон Анатольевич, — преграждая путь перманентной лавине словесного поноса, повысил голос Афанасьев, — тебе не знакома ли, случаем, фамилия Хойцев?

— Хойцев? Ета который? Декан исторического факультета истфака… шта-а-а ли?

По всей видимости, титан провинциальной журналистики и ас словесной эквилибристики был уже пьян.

— Нет, не тот, — перебил его Афанасьев. — Журналист. Заместитель главного редактора одной из местных газет.

— Журналис-сь? — пропел Коркин и издал в трубку звук, какой отрядил бы в земную атмосферу гиппопотам, обожравшийся гороховой похлебки. — Ну-у-у… постой… постой… есть такая буква!! Х-хой… цефф!!

— Вспомнил, что ли?

— Ну да! Щас к тебе забегу!

Афанасьев побледнел: перспектива оказаться с Коркиным в одном помещении привела его в трепет.

— А ты что, по телефону не можешь?

— Так я его самого щаз-з к тебе приволоку!! — картаво громыхнуло в трубке и раздались короткие гудки — по всей видимости, Коркин упал и уронил аппарат. Иначе не объяснишь, почему этот болтливый человек закончил разговор первым.

Судя по всему, редакцию ожидало очередное фантасмагорическое шоу «Коркин в гостях у Афанасьева». В этот критический момент дверь отворилась, и в комнату просунулась кудрявая голова одного из сотрудников, Миши Гусмана.

— А где же твоя новая практикантка? — сладко пропел он, намекая на то, что с утра Евгений Владимирович проявлял к девушке весьма недвусмысленный интерес, а сейчас сидел в кабинете как уныло-целомудренный анахорет и остолбенело смотрел на издающую короткие гудки телефонную трубку.

— Отзынь, Миша, — озабоченно проговорил Афанасьев, — не до практиканток сейчас.

— Ничего, она и так быстро сориентировалась. Сидит с ребятами и девчонками в кабинете по соседству и усиленно общается.

— Это как?

— Ртом. Водку пьет, в смысле. Афанасьев машинально кивнул головой…


3

Когда Коркин говорил, что приволочет к Афанасьеву искомого Хойцева, Евгений и представить себе не мог, до какой плачевной буквальности глагол «приволочь» будет соответствовать действительности.

Дверь распахнулась, как будто по ней ударили кувалдой, и в проеме возникла хаотично жестикулирующая фигура. Секундой позже выяснилось, что то, что Афанасьев принял за жестикуляцию, вызвано тщетным желанием сохранить вертикаль по отношению к земной поверхности. К сожалению, человеку в дверном проеме это не удалось. Он еще раз взмахнул рукой и ткнулся носом в ножки редакционного стула.

Над телом павшего бойца возникла щуплая фигура Коркина — нескладного, находящегося в непрестанном движении, словно он был лишен суставов, мужичонки лет сорока. У него имелась круглая физиономия, на которой болтались очки, делающие его отдаленно похожим на товарища Берию, спившегося еще в относительно молодом возрасте.

— Сказал ему… не пей два последних стопаря, — авторитетно изрек он и рывком поднял на ноги своего незадачливого товарища. — Вставай, отрок… вот многоуважаемый коллега хочет тебя видеть…

Афанасьев приподнялся со стула: такого он не ожидал даже от Коркина. Ну и заместителя тот себе подобрал! J

— Это и есть твой первый зам, Антон Анатольевич? — холодно спросил он.

— Какой еще первый зам?! — почти завопил Коркин. — Только вчера прибыл на практику… К тебе небось тоже подкинули хлопцев из университета… обучаться премудростям журналистского ремесла?

Да, у кого чему научишься, подумал Афанасьев. У Коркина — алкоголизму, и куда быстрее, нежели самым что ни на есть азам второй древнейшей, то бишь журналистики. Хотя нет, алкоголизм — это не профессия и даже не диагноз, это — призвание.

Хойцев, прикорнувший было на стуле, теперь водил головой, как танк — башенным орудием, очевидно отчаянно пытаясь сообразить, где это он.

«А рядом с ним сидит его первый зам — тот самый очкастый дурак, который наткнулся на нас в сквере, Хойцев», — вспомнились строки письма, и Афанасьев, внимательно рассмотрев гостя, подумал, что на заместителя главного редактора тот в самом деле не тянет, пусть даже такой откровенно дешевой, бульварной газетенки, как «Вспышка». Возможно, таинственная Лена употребила это определение в переносном смысле… в насмешку, что ли. Хойцеву было от силы девятнадцать, ну, максимум двадцать лет. На его почти еще детской круглой физиономии с ямочками на щеках плавала беспомощная растерянность, возведенная в последнюю степень алкогольным опьянением. На Афанасьева он смотрел так жалобно сквозь свои криво сидящие на переносице очки, что Евгений Владимирович подумал: не принимает ли его подрастающий журналистский кадр за работника милиции, промышляющего отловом таких асоциальных субъектов?

— По-нят-но, — наконец процедил он. — А что, Антон Анатольевич, еще выпить не хочешь?

Обходной маневр был избран удачно: в самом деле, не станет же Коркин отвечать на вопросы относительно состава своей редакции, не приняв для проформы стакан бодрящего напитка?

Пока тот бодро опрокидывал в себя халявную водку, Афанасьев размышлял вот над чем. Главный редактор газеты, упоминаемый во втором письме Лены к Малахову, сильно смахивал на Коркина. Антон Анатольевич тоже любил бить себя кулаком в грудь и кричать, что он-де великий русский писатель — после двенадцатой — и что он Пушкин, Иосиф Бродский и Сергей Довлатов одновременно — после пятнадцатой. Да и кто из журналистов города способен бегать по редакции в одних подштанниках с криками: «Я — Лермонтов нашего времени!»? Вот только на поход в театр, где, как писала та женщина, она встретила своего шефа, Коркин категорически неспособен и никогда ни в чем подобном не сознавался. Хотя при наличии в театре хорошего буфета… Никакой «Евгений Онегин» и никакая «Баядерка» или «Аида» не вызовут у Коркина такого колоссального высвобождения творческой энергии, как полчаса пребывания в театральном буфете.

— А что это ты, собственно, меня пригласил? — вдруг, подозрительно покосившись на Афанасьева, проскрежетал Коркин. — Это что… расколоть меня хочешь… на новую информацию?

«Новая информация» Антона Анатольевича всегда была до искр в глазах однообразна: бредовые «сенсации» на уровне сплетен и домыслов нездорового воображения. Но сам он придавал ей иное значение и квалифицировал как нечто весьма соблазнительное для коллег из других печатных изданий. Будто все, кому не лень, хотят перехватить этот свежий сенсационный материал и опубликовать первыми. При этом Антон Анатольевич был настолько болтлив, что — разумеется, под большим секретом — рассказывал свои новости всякому встречному и поперечному, и потому большая часть его «сенсаций» была известна еще до их публикации.

Поэтому в ответ на вопрос Коркина Афанасьев только поморщился и покачал головой, а потом спросил:

— Слушай, Антон Анатольевич, у тебя в редакции работает такая… м-м-м… Елена… э-э-э… — Афанасьев покрутил в воздухе пальцем, словно не мог вспомнить фамилии. — Ну, в общем…

— Елена? — пробормотал Коркин. — Работает… какая-то Елена. Есть одна корректорша… и, кажется, еще из набора… то есть на ком… компьютерной верстке. А которая из них тебе нужна?

— Которой двадцать пять лет, — прямо ответил Афанасьев, зная, что с пьяным Коркиным лучше говорить вот так, напролом, иначе никакого толку: просто не поймет.

— Два-а-аф-ф-ф… ты-тыридцать восемь лет? Не-е-е… что-то не того. Елене Валерьевне под пятьдесят, а Ленке-верстальщице примерно столько же. А чего тебе они сдались? Оне усе замужжже-е-ем! — пропел Коркин. — Да и ее… ее…

Последняя порция водки, похоже, окончательно подкосила организм светоча городской журналистики и по совместительству гениального русского писателя: Антон Анатольевич стал заикаться, припадать щекой к поверхности стола, а потом и вовсе понес такую околесицу, от которой не пившему ничего, кроме воды, Жене Афанасьеву едва не сделалось дурно.

Он понял, что от Коркина ничего не дождешься. Да он ничего и не знает. Да и вряд ли можно найти эту Лену вот так сразу. Ведь было что-то в этом деле, чего не смогли раскусить даже зубры разведки и что знал или мог узнать он, Афанасьев.

— Черт знает что такое…

Афанасьев тяжело вздохнул, вспомнив холодные глаза представителя военной разведки и его мягкие, выверенные, тяжелые слова, и снял трубку. Он хотел вызвать в кабинет здоровяка Пашу Бурденко для транспортировки безвременно усопшего — от слова «сопеть» — Антона Анатольевича Коркина…

А вскоре произошло непредвиденное.

Сразу же после того, как рослый Бурденко выволок из кабинета обоих корифеев местной журналистики, Женя взял в руки оба письма и покрутил их в руках, прежде чем взяться за повторное, более внимательное и детальное, прочтение. А далее пропустить через графологическую программу, установленную в редакционном компе… И вот как раз в это мгновение в голове Афанасьева что-то стронулось, словно в плотно запертой и прокуренной комнате сразу открыли окна и двери. И тихий, чуть гнусавый голосок проговорил:

«Здравствуйте, Евгений Владимирович. Вы хотите отсканировать эти письма и прогнать через графологическую программу?.. Думаете, этого не сумел бы сделать ваш заказчик?»

### ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Бес по имени Сребреник и девушка по имени Лена

1

Женя дернулся и, вскочив, схватился обеими руками за уши, думая найти там компьютерные наушники. Но наушников не было. В кабинете Серафима Ивановича Сорокина вообще имелся минимум комплектующих к ПК. А голос продолжал:

«Вы должны сделать с этими письмами то, что не может никто из ныне живущих. Вообще, конечно, с этой точки зрения вам чрезвычайно не повезло, уважаемый. Да уж!.. Ох, не повезло! Ой, не повезло!.. Да если бы! Да кабы!.. Ы-ы-ых!!!»

В непонятном этом голоске, занесенном под черепную коробку Жени каким-то сумасшедшим сквозняком, послышались унылые нотки. Впрочем, голос тотчас же окреп и уже куда тверже вытянул:

«Конечно же, вы думаете, Евгений, что сошли с ума, так? Голоса в голове, разные белогорячечные симптомы… Так вот я вам скажу: нет! Ниоткуда вы не сходили! У меня, между прочим, есть возможность просвечивать вас насквозь, как рентгеновским лучом, так я вам скажу, что у вас мозги еще ой-ой-ой вполне! Хороший такой рельеф мозговых извилин!.. Конечно, вы хотите узнать, кто я такой и по какому праву надоедаю вам в такое сложное время вашей жизни, так ведь?»

— Да хотелось бы… — пробормотал Женя, не переставая обеими руками щупать выпуклости черепа.

«Меня зовут Сребреник. Бес Сребреник».

— Не понял…

«Это резонно. Я тут, рядом с вами, но вы меня не можете ни видеть, ни, так сказать, пощупать. Я из породы так называемых инферналов. Вы даже были знакомы с некоторыми из моих собратьев, но вы об этом, так сказать,… запамятовали».

Афанасьев повалился на стул и пробормотал:

— Ну вот… допился. Инфернал… Черт, что ли? «В невежливой форме — да. Лично мне больше нравится наименование „бес“. Инфернал — это как-то очень официально, что ли. А зовут меня Сребреник. Бес по имени Сребреник, понимаете, Евгений?»

— Бес Сребреник? — медленно повторил Афанасьев. — Ну ладно. Если уж сошел с ума, нужно делать это со вкусом и прибаутками. Бес… Сребреник. Да уж! А по отчеству?

«Честно говоря, не припомню своего батюшку. Говорят, он был позором рода, — словоохотливо вещало таинственное существо. — А вот мой прапрапрапра (и еще много, много пра-)дедушка был славен тем, что вселился в самого Иоанна Васильевича

Грозного, после чего тот и принялся кромсать всех без разбору».

— То есть, значит… ты — бес-искуситель, который непонятно с какого перепугу вздумал объявиться, — принялся ворочать остатками мозгов Афанасьев, — следовательно, тебе в пару полагается и ангел-хранитель.

«Это ваши ложные представления о нас, инферналах, — заявил бес Сребреник. — Какой еще ангел-хранитель? Все качества злых и добрых духов объединены в нас, инферналах. Честно говоря…»

— Честно?

«А ты думаешь, что бесы не могут говорить честно? Мы такая же земная раса, как и вы, люди! Только менее многочисленная. Между прочим, я троюродный племянник Астарота Вельзевуловича Добродеева, с которым вы, Евгений, в свое время были знакомы весьма коротко».

— Не припомню что-то, — пробурчал Женя, уже начиная мириться с общей неадекватностью этой занимательной беседы. — Пьян, наверно, был, собака. Гм…

«Я вижу, что вы не верите в мою реальность и склонны считать мой голос проявлениями каких-то душевных болезней. Вот и все люди так! Между прочим, мы, бесы, тоже подвержены заболеваниям нервной системы. Я вот страдаю неврастенией и сезонными депрессиями. Так!.. Я вижу, вы по-прежнему сомневаетесь! Так я вам докажу! Я, правда, развоплощенный инфернал, у меня временно отняли мою телесную оболочку. Вы, люди, развоплощение называете пессимистично: смерть. Развоплощенные люди, то бишь умершие, могут выходить на контакт с живыми только в самых редких случаях, да и то когда дает сбой пространственная структура миров…»

Женя коротко взвыл и бросился к сейфу, где у Сорокина стояла бутылка водки. Голос в голове подсказал:

«Ключ от сейфа минуту назад выпал из правого дырявого кармана ваших брюк. Давно пора зашить дыру, Евгений Владимирович!»

Женя мотнул головой и, проведя ладонью по бедру, обнаружил, что ключа в самом деле нет. Он бросил взгляд на пол, потом наклонился и застыл в кривобокой согбенной позе уборщицы, страдающей радикулитом. Дело в том, что не успел он бросить взгляд под письменный стол, как зазвенел металл, и связка ключей сама вылетела к его ногам. На мгновение Афанасьеву показалось, словно это живая мышь, но тут «мышь» ткнулась ему в ботинок и застыла. Женя поддел связку на палец и оглянулся по сторонам. Мурашки пробежали у него по коже.

«Вы совершенно напрасно собираетесь пить водку, когда работаете с такими важными документами, — назидательно проговорил бес Сребреник. — Да, да, письма этой Елены. Вот именно!.. Да вы даже и представить себе не можете насколько!.. Эх!!! Нет, — продолжала трещать трансцендентная нечисть, — я вижу, что вы решительно склоняетесь к водке!.. Не верите в мое существование? Ну, хорошо! Отложим наше окончательное знакомство до лучших времен!»

Под черепной коробкой Жени что-то заскрипело, завизжало, как ржавая пружинная кровать, на которую мешком свалился невменяемый алкаш. Афанасьев решительно налил себе полстакана водки и выпил. После этого он, убедившись, что голос в голове исчез, принялся читать письма незнакомки.

Перед самым уходом из редакции — около десяти вечера — он прочитал заключение графологической экспертизы, переданное ему Ярославом Алексеевичем. Приводить полный ее текст не имеет смысла. Афанасьев сам половину не понял… Особенно после водки, которой он несколько злоупотребил. Итак, РЕЗЮМЕ: образец почерка принадлежит женщине двадцати четырех — двадцати пяти лет, выше среднего роста, хрупкого, почти астенического телосложения. От природы левша. Вероятно, около трех— пяти лет тому назад пережила серьезную травму левой руки, отчего и перешла на правостороннее писание. Темперамент сангвинический, с эксплицитной реализацией эмоций. Характер сильный и волевой. Некоторая склонность к витанию в небесах. «Витание в небесах» было выражено в тексте заключения таким умопомрачительным термином, что разнесчастный Афанасьев вздохнул: хватило бы и «сангвинического» темперамента с «эксплицитной реализацией» эмоций.

Далее: склонность к искусству и литературе. Вероятна высокая степень одаренности в сочетании с неустойчивой психамнезией, или что-то в этом роде (Афанасьев неосторожно стряхнул на это место пепел). Что еще?.. Гм… Достаточно высокая вероятность возникновения нарушений памяти, в частности конфабуляции и псевдореминисценции. У-у-ух, как говаривал этот несносный Сребреник, есть он или нет?!

И прочая, и прочая, и прочая, как пишут в своих манифестах монархи.

Афанасьев прошелся по кабинету Сорокина, в котором, как уже говорилось, он и работал с предоставленными документами, и нервно сплюнул прямо на пол: все происходящее упорно не желало укладываться в голове. Нет, графологическая экспертиза была вполне заурядной в его жизненной практике процедурой (работал в милиции), и многие из сделанных им сегодня выводов совпадали с заключением московских специалистов, разве что без изощренных изысков типа «конфабуляции» и «псевдореминисценций». Но сами обстоятельства, сопровождавшие получение этой работы, были в высшей степени странными и не поддающимися анализу. Ведь в разведке сидят наверняка куда более компетентные люди, чем он. Да еще появление этого странного голоса, который представился как развоплощенный бес с звонким именем Сребреник… Кому скажешь — отправят на лечение в стационар соответствующего профиля.

И этот Малахов, который…

На этой многообещающей мысли дверь скрипнула — опять не смазали петли, ах, этот Серафим Иванович! — Афанасьев вздрогнул и резко повернулся, едва не сметя со стола папку с письмами. Сребреник?.. Где там водка?..

Женя увидел девушку-практикантку, которая пришла сегодня утром. И чего она делает в такой поздний час в агентстве? — подумал Афанасьев и тут же озвучил свою мысль тоном, весьма далеким от лояльного.

— Мы задержались в соседнем кабинете, — чуть побледнев, ответила она и покачнулась.

А-а, да она же «навеселе», как это диагностирует Сорокин. Уж конечно, они тут не кроссворды допоздна разгадывают.

— И что? — несколько поостыв, спросил Женя.

— Мы говорили о вас.

— Кто это — мы? — с едва уловимой насмешкой спросил Афанасьев и провел рукой по лбу: устал.

— Бурденко и Ирина Ивановна, корректорша.

— А редактора Синюткина, пропойцы, там, случаем, не было? До полного комплекта, так сказать?

— Он уже ушел. Кстати, на собственных ногах. Ого, она еще и иронизирует! Афанасьев сел прямо на стол и, покачнувшись вперед, проговорил:

— Что-то утомился я… гм… Ле… Оля. Годы уже не те. Вот в вашем возрасте я, помнится, мог одновременно учиться, работать, а потом еще всю ночь куролесить. А теперь поработал несколько часов — с перерывом на два обеда — и все, выноси готовенького.

Во всем этом была очень даже увесистая порция кокетства. Методика, используемая Афанасьевым для навешивания девушкам лапши на уши, не отличалась оригинальностью, чего уж там…

— Да ну, Евгений Владимирович, разве вам можно говорить такие вещи? Вам еще, наверно, и тридцати нет? — Она улыбнулась какой-то беспомощной улыбкой, и Афанасьев сразу же вспомнил Хойцева: вот с таким же затравленным выражением, вероятно, улыбнулся бы и он, если бы мог. — Да?

— Двадцать восемь. — Афанасьев захлопнул папку с письмами и бросил ее в сейф. И, закрыв створку сейфа, широко, ободряюще и фальшиво улыбнулся девушке: — Вот такие вот дела, Олечка.

— Всего на девять лет старше меня, — звонко сказала она, а потом почти шепотом, словно извиняясь, добавила: — Только я не Оля. Я — Лена.

2

Из редакции они вышли все вместе: Афанасьев, корректорша Ира Колесникова, здоровенный Паша Бурденко, который обычно был равнодушен к спиртному, а сегодня почему-то напоролся до поросячьего визга. И Лена, которая так быстро нашла общий язык с работниками информационного агентства.

«Безумный день, — подумал Афанасьев, — такое впечатление, как будто сегодня я разгружал вагоны с мукой. Представитель ГРУ Ярослав Алексеевич, голоса в голове, бес Сребреник. Письма, письма… Колян Ковалев, поди, на меня злится, нужно ему позвонить, тем более есть что обсудить. И еще этот Коркин со своим подрастающим поколением. И так рано седею, а тут совсем… Хорошо, Паша Бурденко Антона Анатольевича вместе с его Хойцевым уволок, а то вообще дурдом бы вырисовался».

Он обернулся и посмотрел на Елену, которую вел под руку хохочущий, раскрасневшийся и довольный жизнью Бурденко. Красивая. Если Лариса Лаврентьевна чуть не убила своего мужа Серафима Ивановича за то, что он потезисно излагал приемы журналистского ремесла толстой прыщавой мымре, то за один взгляд, которым Женя сейчас смотрит на Лену, а до того смотрел сам Иваныч, его должно ввергнуть в ад.

…Обычный взгляд. Ничего особенного в нем нет. Да и не может быть. Какая-то юная девочка Лена…

И если что-то и мерцает в самой глубине глаз, то это только потому, что имя это — Елена — целый день, как неусыпная обволакивающая боль, жжет мозг. Быть может, тут причиной и водка, и бес Сребреник, был ли он или не был?.. Непонятно. И вообще — есть в этом деле, в обстоятельствах его возникновения что-то такое, что делает ноги ватными. Страшно. Внезапно он почувствовал, как же ему страшно и как не хочется идти домой и остаться там одному, в пустой квартире — бывшая подруга уехала, дескать, на похороны своей тетушки. Вернется, нет?.. И что это с ним? Ведь нет никакого повода для возникновения этого липкого, вяжущего, цепко хватающего за запястья свинцового оцепенения, за которым таится что-то жуткое. Так, вероятно, чувствует себя птица, когда еще не видит притаившейся в траве змеи, но уже ловит из словно застывшего воздуха флюиды тяжелого, леденящего ужаса.

— Вам плохо, Евгений Владимирович?

Он повернул голову: возле него, чуть касаясь тонкими пальцами его плеча, стояла Лена. За ней громоздилась здоровенная темная фигура. Впрочем, это Бурденко, змейкой проскользнула спасительная мысль, и Афанасьев почувствовал, как расслабляются на мгновение обратившиеся во вздрагивающие стальные канаты жилы на горле. Глупость какая-то.

— Кажется, я перетрудился, — сказал он. — Пойду спать.

— Тебя не проводить? — икнув, спросил Бурденко.

— Зачем? — буркнул Афанасьев. — Тебя бы кто самого проводил…

Бурденко прогрохотал что-то невнятное, а потом вышел на середину дороги и начал голосовать. Машины старательно огибали эту огромную, шатающуюся фигуру и ехали дальше. Некоторые части притормаживали, но только затем, чтобы обругать мешающего автопотоку Пашу и ехать дальше. И только один идиот замигал поворотником и свернул на обочину. К нему-то и сел Паша. При этом предпринял попытку втащить туда и Лену, но последняя решительно заявила, что такой автостоп ей противопоказан по состоянию здоровья и прописки. Как оказалось, она жила в пяти минутах ходьбы от агентства с милым прозвищем «Пятая нога».

С исчезновением Бурденко Афанасьев повеселел. Только сейчас он заметил, что всех прочих собутыльников уже развели по домам.

— Вас не проводить, Леночка? — спросил он, вымучивая на своем лице самую усталую за всю

cboto жизнь улыбку. Лена задумчиво кивнула головой, отчего, потеряв равновесие, чуть не упала в лужу, по которой за минуту до этого вброд переправился Бурденко. Афанасьев едва успел подхватить ее.

— Голова кружится, — виновато сообщила она.

— И мальчики кровавые в глазах? — иронично продолжил Афанасьев.

— М-мальчики? К-кровавы-е?.. — Она недоуменно посмотрела прямо в глаза Афанасьева.

— Да это у Пушкина, — засмеялся он. — Из «Годунова»: «И все тошнит, и голова кружится, и мальчики кровавые в глазах…»

«А у тебя бесы Сребреники в ушах!» — вдруг громыхнуло у него под черепной коробкой, и в голове возник такой звук, как если бы по пустому жестяному ведру нежно приложились пудовой кувалдой.

Афанасьев вздрогнул и, зацепившись ногой за какую-то вальяжно торчавшую из асфальта арматурину, повалился на обочину.

Лена склонилась над ним:

— Женя, вы как? Нормально?

— Да сойдет, — пробормотал Женя, хватаясь рукой за землю, а вместо этого находя хрупкое Ленино запястье. — Ты меня извини… у меня что-то немного голова закружилась, и вообще…

«Что ты девушке мозг пудришь? — цинично высказался бес Сребреник, сопровождая свои слова каким-то мерзким скрипом. — Так и скажи ей, что ты в некотором роде не один, так сказать — одержим инферналом, и никакая клиника тут не поможет. Ну… скажи!»

— Да заткнись ты, чертов Сребреник! — рявкнул Афанасьев и тут же с ужасом обнаружил, что говорит вслух, более того, говорит вслух очень громко.

Интересно, что можно подумать о человеке, валяющемся на земле и явно выпившем, который отгоняет от себя какие-то «сребреники» и рекомендует им заткнуться, притом машет всеми имеющимися в наличии конечностями?.. А особенно интересно, что подумает вполне приличная девушка, которой еще и двадцати нет?

Однако Лену мало смутили такие вещи. Она потянула Женю за руку, придавая ему вертикальное положение. Собственно, он и сам прекрасно бы поднялся, не особо уж он и был пьян. Просто вымотан. Бес Сребреник же, занявший наблюдательный пост то ли где-то поблизости, то ли непосредственно внутри многострадального афанасьевского организма, продолжал свое дивное выступление, но несколько экспансивнее:

«У-ух, Евгений Владимирович! Теперь представляете, каковы неприятности, а? Но ведь это только начало, уверяю вас! Нет, я вовсе не хочу вам зла. Никак не хочу. Более того, я!.. Да уж!.. Хочу стать для вас неким путеводным маяком в эту сложную минуту вашей жизни! Минуту! Час!.. День! Неделю! Год!.. Столетие!.. Ах, эти скверные штучки со временем. Ладно, Женек, — невидимый дух перешел на более доверительную манеру общения, — хватай эту даму и валяй. Я покамест целомудренно помолчу. Молчал же мой далекий предок, когда Иоанн Васильевич проводил брачную ночь с Марфой Собакиной! Это, кстати, та самая царица, которая показана в фильме „Иван Васильевич меняет профессию“.

— Замуровали, демоны!.. — деревянным голосом уронил Афанасьев и воззрился на Лену.

Та мягко, понимающе улыбнулась и произнесла:

— Бывает, Женя. У меня был один знакомый, Сева Жмякин, гитарист. Так он имел обыкновение допиваться до такой степени, что ему в каждом углу мерещилось по черту. Он, чтобы не обидеть, величал эту белогорячечную нечисть по имени-отчеству. Так, в левом ближнем углу у него сидел Иван Селиверстович, в левом дальнем — Петр Никифорович, в другом дальнем — Мефтахудын Ахнефович, бес татарского розлива. Ну и в последнем углу располагался гость из ближнего зарубежья, незалежный бис Петро Викулович. Этот появлялся только после злоупотребления самогоном.

«Ух какая понимающая девчонка попалась!» — пискнул Сребреник.

Афанасьев посмотрел на Лену. Она стояла в своем легком белом платье, чуть подрагивающем на ветру; ее тонкий вполоборота профиль вдруг показался ему таким далеким, словно он увидел его выбитым на серой плите, отделенной от него громоздкой грудой веков… Он опустил глаза и увидел, что весь асфальт у его ног исписан мелом и белые, размываемые начинающимся дождем линии складываются в смешные рисунки, набросанные шаловливой детской рукой. Женя засмеялся и произнес в манере Сребреника:

— Ух и напугал я вас, верно, Лена. И вообще, что за скверная привычка «выкать»? Давай на «ты».

— Давай, — тотчас же согласилась она. — Идем, Женя. Ты, кстати, весь перемазался. Это надо же так упасть — в единственную лужу в городе!

— И, как назло, самую грязную.

— Конечно, самую. Ведь у нее нет конкурентов. Она же — единственная.

Под ногами захрустела опавшая листва: они вошли в ворота городского парка, за которым находился дом, где жила Лена. Несмотря на ранний час— всего-то десять часов, максимум четверть одиннадцатого, — парк был пустынен. Только одинокая, сгорбленная фигура виднелась на одной из ближайших лавочек — очевидно, какой-то бомж, не найдя лучшего пристанища, прикорнул под сенью огромного раскидистого вяза. И теперь на него с легким шуршанием падали листья.

Афанасьев посмотрел на этот обломок цивилизации и засмеялся: так нелепы показались ему его недавние страхи и так умиротворяюще-спокойна была разлитая в мерно остывающем воздухе сентябрьская тишина. И даже умолкший бес Сребреник уже не существовал, да и как можно было поверить в такую небыль?.. И тут пошел ливень.

— Мы совсем промокли! — смеялась Лена, когда Афанасьев, позабыв о своих недавних недомоганиях, буквально волок ее по превратившейся в русло бурного ручья аллее. — Ты промок, — сказала она, когда они наконец очутились под козырьком подъезда, и ткнулась влажным лбом с прилипшими к нему русыми прядями в его пахнущее мокрыми осенними листьями плечо. — Пойдем выпьем горячего чаю. Брюки очистишь. Посмотри, тебе на спину налипла разная шелуха… Да-а-а!

— К тебе? — машинально вырвалось — не успел сдержаться — у Афанасьева.

«А что сдерживаться?» — ляпнул Сребреник, и Женя едва удержался оттого, чтобы снова не послать подальше этого беса, эту невесть откуда налипшую, как шелуха из мокрого, облепленного осенними безделицами старого парка, нечисть.

Он вопросительно посмотрел на Лену.

— Я живу одна, — сказала девушка, — так что ничего страшного… и… не подумайте чего, Евгений Владимирович, — невесть почему снова перешла она на протокольный официоз.

Громко мяукнула подъездная кошка, и ее срывающийся голос потонул в надрывном и хриплом порыве ветра; а со стены сорвало плохо приклеенное объявление, и белый листок, то трепещуще застывая в воздухе, то бешено вращаясь и хаотично взлетая, словно танцор с перебитой ногой, растаял во тьме насупившегося вечернего парка.

Нет смысла вникать в дальнейшее. Скромно надеемся, что даже вертлявый бес Сребреник отворотил свое рыльце. Впрочем, об этом история умалчивает. Но так или. иначе — через полчаса Лена и ее случайный усталый гость стали любовниками.

А наутро позвонил на Женькину мобилу (почти разряженную) Серафим Иванович и срывающимся голосом сообщил, что только что на счет их агентства переведено ДВАДЦАТЬ тысяч долларов. Невероятная сумма для провинциальной журналистской информконторки. Это был аванс…

Судя по голосу, гражданин Сорокин был испуган. За что, за что им платят столько, ведь еще ничего не сделано?..

3

— Колян, мне срочно нужно с тобой поговорить.

— Да ты че?.. Врв-в-в… гыбм-м-м… ты че в такую рань-то звонишь?

— Какая рань, Колян? Одиннадцать часов! Это… мне с тобой нужно поговорить, срочно. Тут небольшая проблемка.

— Ну, так сегодня суббота! Можно подольше поспать, блин!

Судя по голосу Ковалева, вчерашняя пьянка протекала после ухода Афанасьева из сауны еще долго, бурно и живописно, в связи с чем высказывания Коляна и главным образом их тембр и тон смутно ассоциировались… гм… с фугой в исполнении испортившегося сливного бачка, что ли.

— Ну чего там? — пробурчал Ковалев. — Опять какие-то терки не по делу?

— На этот раз куда как по делу.

— И что за дело?.. Так скажешь или это, ну, типа — не по телефону?

— Не по телефону. Ничего так дельце. Ценой в двадцать тысяч баксов для начала в качестве аванса.

Колян сразу проснулся. Из уст Афанасьева ему никогда не приходилось слышать оглашения таких сумм, которые для самого Ковалева были делом, в общем-то, довольно обыденным. А вот что касается Афанасьева… Последний являлся человеком, вот уже два с лишним месяца сидящим без денег, так что для него и сто баксов явились бы гигантской суммой, не говоря уж о цифре в 200 (двести!) раз большей!

Колян выдохнул:

— У тебя что… заказ какой наклюнулся?

— Вроде того. Коля, все после. Давай встретимся. Нужно с тобой посоветоваться, дружище. Может, что-нибудь и подскажешь. А то я, честно говоря, скоро с катушек спрыгну.

— Ну ладно, давай я к тебе заеду.

— Да я не дома ночевал.

Колян тотчас же подпустил известную долю двусмысленной масляной иронии:

— Что, девчонку подцепил? Не ту, про которую ты вчера в бане рассказывал, а?

— В точку. Только не подцепил, а… К ней как-то это слово не подходит. Ладно. Но она тут ни при чем. В общем, я сейчас в редакцию, а потом сразу к тебе. Ты один?

Колян поднялся с кровати, повертел головой и ответил в трубку:

— А черт его знает. Я не помню, как и пришел. Жена могла или вчера уйти в знак протеста к подруге ночевать, или сама до сих пор дрыхнет еще. В общем, ты когда подтянешься?

— Думаю, через час. Если буду задерживаться или случится что-то непредвиденное…

— А что, может случиться? — перебил Колян.

— Может. Мне после вчерашнего кажется, что вообще ВСЕ может случиться. Причем сложное такое ощущение… предчувствие, замешанное на…

Колян не любил детальной нюансировки Жениных настроений и мироощущений. Он вообще предпочитал не копаться в разного рода слюнявых мелочах, как он сам это квалифицировал. Потому он решительно перебил своего друга, говоря:

— Ладно, все ясно. В общем, жду тебя к обеду. Я тут как раз немного здоровье поправлю, а то что-то голова болит и вообще…

Здоровье Колян Ковалев действительно поправил. В чем, в чем, а в этом он толк знал. Потому что к приходу Жени Ковалев был уже другим человеком, в корне отличным от того, кто поднял трубку по-утреннему звонку Афанасьева. Этот в корне отличный индивид имел весьма свежий вид, был выбрит и благоухал дорогим одеколоном. Правда, помимо запаха одеколона, просачивались и другие запахи, к примеру — свежего алкоголя. Нет никаких сомнений, что Колян только что удачно опохмелился. Впрочем, Женя и так нисколько в этом не сомневался, потому сразу перешел к делу. Сделал он это в манере, весьма удивившей его друга и соратника: подошел к столу и одну за другой выложил две пачки купюр, каждая бумажка достоинством по пятьдесят долларов. Колян недоуменно смотрел на эти манипуляции Жени, а потом спросил с оттенком подозрительности:

— Что это?

— Уж не тебе спрашивать, Колян. Ты это видел куда чаше меня. Баксы. Натуральные такие американские дензнаки. Тут две пачки по пять тысяч каждая. Ты вот все говорил, что мне не выдают зарплаты в моем несчастном агентстве «Пятая нога», ну так вот — выдали. К тому же, как я тебе по телефону заявил, это АВАНС. Милый такой аванс, правда?

— И за что? — спросил Колян.

— А вот это, Коля, я и хотел бы выяснить поподробнее. К тому же надеюсь, что и ты мне что-нибудь присоветуешь.

Колян взял в руки одну из пачек, выдернул одну купюру, повертел в руках, даже понюхал, посмотрел на свет и пробормотал:

— Насколько я могу судить, непаленая. Нормальная.

— Там, откуда они поступили, фальшивки если и держат, то только в каких-то очень хитрых целях, — отозвался Женя, убирая деньги обратно в карман. — Ладно, пойдем побеседуем. Ты один?

— Галька спит у себя. Она наскоро перекусила, поболтала с какой-то дурищей по телефону и опять спать завалилась. Ну и пусть спит. Баба с возу — потехе час, как говорит наш общий друг мент Васягин, юморист хренов. Ну, проходи, садись. По пивку? Или коньячку лучше?

— Не, коньяк не буду, я уже водки хватанул в редакции с перепугу. Там Серафим Иваныч сидит, зенки на бабло пучит. Сам толком понять не может, откуда такое счастье привалило. Мне вот без разговоров половину отдал. Наверно, думает, что это ему на похороны выдали!

— Я так понял, — медленно начал Колян, — что авансик, который свалился на твою голову, как-то связан с тем звонком Иваныча, которым он тебя выдернул из компании нашей. Зря ты ушел… Если б ты остался, может, мы потом не так круто нажрались бы.

Афанасьев сделал движение рукой, долженствующее обозначать, что лично он не питает по этому поводу никаких иллюзий. Мол, нажрались бы, милый друг, все равно нажрались бы. Потом он подождал, пока хозяин принесет запотевшую бутылку водки, а также грубо, фактурно, по-мужски нарубленную закуску в виде толстых ломтей ветчины и сыра и апельсиновый сок в полуторалитровом пакете. Выпили. Женя откинулся на спинку кресла и начал:

— Не знаю, как тебе изложить, Колян, но что дело нечисто, этого не скрывает и сам заказчик, иначе не стал бы платить таких бешеных денег за то, что, казалось бы, мог без труда сделать сам. Вот представь себе: ты — мастер на все руки. У тебя, скажем, отвалилась плитка на стене в ванной. Что ты сделаешь, если, как я уже говорил, ты — мастер на все руки?

— Я?

— Ну не Ты, а человек, который попал в такую ситуацию и который все умеет делать сам?

— Да что ты мне мозги пудришь? Ну, взял бы плитку да и присобачил ее назад. И всего делов.

— И всего делов, — машинально повторил Афанасьев. — А что бы ты сказал, если бы этот человек не стал ничего делать сам, а пригласил бы мастера, причем спеца так себе, тяп-ляп? И заплатил ему вперед так, как если бы платил Леонардо да Винчи,

который этот сортир ему фресками расписывает. Или Микеланджело. Ну, с Микеланджело и Леонардо я, может, и загнул, но, скажем, платить за (одну плитку как за капитальный евроремонт — это, согласись, или глупо, или подозрительно. — Не, это без базара, — согласился Колян. — Аза что тебе отвалили такие «бабки», к тому же только аванс? Местные — вряд ли, значит, какой-то московский хлыщ? — Вот именно. Московский. К тому же из спецслужб. По крайней мере, он сам так утверждает. А сделать мне нужно вот что: найти по двум письмам, адресованным твоему тезке, Николаю Малахову, некую Лену. Она была его подругой. Этому типу из столицы втемяшилось, что я смогу найти эту Лену… — Так ты одну уже нашел! — хитро сказал Колян. — Ну, знаешь ли. Той едва девятнадцать исполнилось, а автору письма — двадцать пять. К тому |же та Елена — левша, а м-м-м… моя Лена — она правша. Да и вообще, что их сопоставлять, глупости какие! В общем, пришли мы в гостиницу к этому Ярославу Алексеевичу… И Афанасьев изложил суть дела, в которое волей-неволей втянул их загадочный столичный гость. Колян слушал внимательно, изредка вставляя короткие отрывистые реплики. Когда Женя закончил, Колян выставил вперед нижнюю челюсть, что, верно, должно было обозначать мыслительные потуги, и заявил:

— Н-да. Мутное дело. На моей памяти было однажды, когда журналист получал десять тысяч долларов за работу. Вру! Два случая. Один даже пятнадцать получил за разовое дельце. Пятнадцать тысяч «бакинских», бакс к баксу. Только, Женька, понимаешь, тут такая штука. Этот тип заработал свои деньги за заказной материал на одного члена Госдумы. Члена вскоре законопатили, а журналюгу нашли спустя полгода на дне Москвы-реки. Вот такая петрушка!.. Большие деньги — это всегда риск, это ты уж мне поверь! Никто ничего не платит просто так! «Бабки» руки не жгут?

— Жгут, — признался Афанасьев. — И еще, Колян… Тут еще одно дельце похлеще будет.

«Про меня, что ли? — поинтересовался бес Сребреник. — Ну-ну, заливайте, Евгений Владимирович. Посмотрю я, как Колян Лексеич отреагирует. Ух ты!.. Смехотура!..»

— Про тебя, про тебя, — машинально шепнул бесу Афанасьев.

Колян воззрился на друга в упор:

— Про меня?

— Да не про тебя, Колян. Тут такое дело. В общем, я слышу голос со стороны, который утверждает, что он бес по имени Сребреник. Ты только не… В общем, он на самом деле существует, это не белая горячка и не паранойя, как ты можешь подумать.

Колян серьезно посмотрел на Афанасьева, а потом без разговоров налил тому стакан водки и почти пропихнул в Женину пятерню. Афанасьев выпил, поперхнувшись на последнем глотке, и, торопясь и судорожно сжимая-разжимая пальцы левой руки, отправил в рот один за другим три куска ветчины.

— На самом деле, — повторил Женя.

— Так-с, значит, вот что, — ничуть не удивляясь, решительно сказал Колян, — сейчас едем ко мне на дачу, два денька отдохнем, соберешься с силами, а то я смотрю, что твой Херувим Иваныч и эта Еленушка последний умишко из тебя выпили. Не возражай и не надо мне тут косорезить!..

Женя хотел возражать. Сребреник хихикал противным смешком, Похожим на теньканье расколотого колокольчика. Тут вошла жена Ковалева, Галя. Они расписались не так давно, но, будучи оба людьми нравными и капризными, делали вид, что уже смертельно надоели друг другу.

— Привет, братцы, — сказала она. — Пьете?

— Да вот тут Женек говорит, что у него проблема: какой-то бес в голове голос подает, говорит, что его зовут Сребреник и что он, в натуре, есть.

Молодая женщина снисходительно улыбнулась и произнесла:

— Как? Бес… Сребреник? Ну-ну. Почему-то меня нисколько это не удивляет. Ты-то сам, Коля, не помнишь, как явился в три часа ночи, сел на кухне и принялся орать, что планерка уже началась, а тебя толком никто не слушает. Ругался, принял меня за какого-то Сережу Панюшкина и требовал, чтобы я немедленно организовала поставку партии труб со склада методом самовывоза в Самару. Что бес Сребреник, что Сережа Панюшкин — все это одного поля ягоды. — Ты, Галина, ничего не понимаешь в мужских делах, — запальчиво объявил Ковалев, — В общем, Женек, собирайся, поехали.

Женя принялся что-то мямлить. Колян не стал его слушать, а просто выволок из квартиры и потащил за собой, говоря, что в той машине, которая на стоянке возле дома, помято крыло, так что при-дется дойти до гаража и взять другую. Идти было не очень долго, всего четыре или пять кварталов, а там находился гаражный кооператив, где у богатенького буратино Ковалева имелось аж три гаража с двумя машинами (третий был завален разным хламом). По пути Афанасьев несколько раз попытался донести до друга свои опасения относительно Сребреника, но тот его и слушать не стал. Виновник всего этого недоразумения, бес по имени Сребреник, хохотал, разливаясь в ушах Афанасьева издевательскими трелями, а на подходах к гаражам и вовсе принялся травить анекдоты в тему:

«Ваш приятель, уважаемый Евгений Владимирович, напоминает мне одного типа, который спросил у своего друга: „Жора, как перевести „one more tme“?“ — „Еще раз“. — „Жора, как перевести „one more tme“?“ — „Еще раз!!!“ — „Жора, как перевести „one more tme“?..“

Афанасьев уже готов был согласиться с Ковалевым и уехать на дачку на день-другой, чтобы собрать воедино все эти разрозненные факты, впечатления и домыслы, от которых впору было сойти с ума… Но тут Колян схватил его за руку и отвел за угол дома:

— Пригнись!

— Что такое? — недоуменно спросил журналист.

— Да по ходу ты был прав, что ко мне пришел. «Хвост» за тобой. Видишь вон того типа? Так он с нас глаз не спускает! А сейчас из виду потерял — видишь, как башкой крутит?..

— Где?

Опытный Ковалев оказался прав. Метрах в двадцати от них стоял какой-то подозрительного вида гражданин в дымчатых очках и крутил головой, явно кого-то выискивая. Женя только сейчас его приметил, а Колян, по собственному его заверению, наблюдал за типом вот уже минут десять. Впрочем, он решил, что пора кончать наблюдения и начинать форсировать ситуацию.

— Сиди тут! — сказал он Афанасьеву, а сам вышел из-за угла и направился к подозрительному типу так споро, что тот и глазом моргнуть не успел, как Колян оказался возле него и рявкнул:

— Ты че тут вынюхиваешь? Че на хвоста прыгнул? Пасешь, ек-ковалек? Че хавало завалил, гнида? Отвечай, пока по-хорошему!..

Если это было по-хорошему, то что же по-плохому?.. Так рассудил и тип в дымчатых очках. Потому он снял очки (чтобы не разбили?) и, кротко моргая ресницами, ответил:

— Я… это самое… я вашему другу хотел объяснить…

Колян ничуть не обольстился таким мягким и податливым тоном встреченного товарища. На своем веку ему приходилось сталкиваться с замечательным притворством. К примеру, однажды он выудил из воды дайвингиста, очень культурного человека и кандидата наук, который незадолго до того поднырнул к купавшемуся в реке компаньону Ко-ляна и уволок его в глубину, утопив как котенка. Дайвингист величал Ковалева Николаем Алексеевичем, цитировал Шиллера, Кафку и Германа Гессе, в общем, отпирался как мог, но это ему не помогло. Не поможет и сейчас — вот этому типу в дымчатых очках и с рожей типичного стукача и соглядатая.

— Моему другу? — переспросил Колян, хватая того за грудки. — И кто тебя поставил за ним наружку вести, а, бля? Че молчишь, плесень? Ничего, щас побеседуем.

Изящный пируэт судьбы привел к тому, что через несколько минут все трое, включая Афанасьева, оказались в третьем гараже Ковалева, том самом, что был завален разным хламом. Колян выудил из наваленной в углу кучи кривой обрезок железной трубы, взвесил его на ладони и, грациозно помахивая им в воздухе, приблизился к пойманному типу. Тот сидел на упаковке из-под холодильника и с ужасом наблюдал, как надвигается на него грозный Колян с подручным средством для дознания.

— Нннну? — промычал Ковалев. — Кто такой? Че потерял?

— Да я… Да я — таксидермист.

Колян скривил угол рта и, опустив трубу, выговорил:

— Кто-кто? Че ж ты сразу так на себя наговариваешь-то? Я пока по-хорошему, а ты, типа… Такси… дерьмо… Водила, что ль, хреновый? Потому и пешком ходишь? Да еще за нами? Может, думал, что я тебя научу рулить и новые права выдам? Нашел Шумахера, ек-ковалек!

Женя Афанасьев беззвучно хохотал в углу. Колян повернулся к нему:

— А ты че?

— Такси… дерми… — выдохнул Женя сквозь смех. — Это, Колян, такой человек, который изготовляет чучела животных: набивает шкуры ватой или каким другим наполнителем и создает объем. Ты вот бываешь в ресторане «Белый барс», видел там на стене такое чучело барса… ты еще говорил, что как живой? Ну так вот, это и делают таксидермисты, понял?

— А, нуда, — сказал Колян, почесывая в голове. — Понятно. Чучело. Да я сейчас сам из него чучело набью! И что же, такси… дерьмист…

— …дермист.

— И что же тебе надо?

— Меня зовут Ковбасюк, — залопотал тот. — Видите ли, Николай, не знаю, как вам объяснить… Дело в том, что вы можете мне не поверить и огреть вот этой трубой, но… тут такое дело… Словом, я шел мимо вас и совершенно не собирался за вами идти, однако же увидел, что возле вашего друга вертится третья фигура… странная…

— Ты, что ли?!

— Да нет. В том то все и дело… Я — в некотором роде — экстрасенс… Однажды я вымачивал в ванной, в растворе, шкуру медведя. И случайно уронил туда электроприбор, подключенный к сети… теперь уже и не припомню какой. И мне врезало током. Очнулся я в ванной, прибор перегорел, шкура испортилась. И слышу: голоса. Это разговаривали…

— Архангел Гавриил и апостол Петр? — ухмыльнулся Афанасьев.

— Белые слоники? — предположил Колян. — Или зеленые чертенята?

— Нет, хуже. Два кота, которые у меня дома живут. — Ковбасюк выпучил глаза и залопотал с такой скоростью, что даже Афанасьев с трудом разбирал то, что он говорит: — То есть я не то чтобы слышал членораздельную речь, я просто понимал, что именно они хотят передать друг другу! Понимаете? Как в сказке: съел Иржик кусочек волшебной рыбки и стал понимать голоса зверей[1]. А у меня примерно то же самое! Я уже много раз проверял: мой слух изменился!

Колян кротко склонил голову набок и стал постукивать железной трубой по ладони.

— Но у меня изменился не только слух, но и зрение, — продолжал чучельник Ковбасюк, — зрение!.. Вот я раньше читал в научно-популярной литературе, что кошки видят привидения, чуют полтергейст и вообще очень чувствительны к подобной… нечисти, что ли. Ну, так вот, когда я сегодня проходил мимо вашего друга, я увидел около него контуры какого-то существа, похожего на человека. Он подпрыгивал то на одной, то на другой ноге… если это можно назвать ногами… и рассказывал вашему другу анекдоты…

Женя сорвался со своего места и подскочил к Ковбасюку. Он разогнался так, что врезался плечом в железную стену, и лежащий на полке мешок с давно просроченным цементом (оставленный тут, верно, еще отцом Коляна) покачнулся на прогнувшейся и покосившейся полке прямо над головой Ковбасюка и Афанасьева. Женя выговорил:

— Какой… какой анекдот вы слышали?

— Да ты че, Женек, он тебе мозги пудрит, а ты на этот порожняк купился! — небрежно бросил Колян. — Щас я ему…

— Да заткнись ты!!!

Ковалев поперхнулся. Афанасьев, ссутулившись, приблизил свое лицо к лицу низенького чучельника Ковбасюка и повторил:

— Какой анекдот вы слышали?

— Разговор двух друзей, — пролепетал тот, — один другому говорит: «Петя… или там Вася… как перевести „one more tme“?» — «Еще раз. — Жора, как перевести „one more tme“?» — «Еще раз».

Афанасьев окаменел. Где-то далеко, в глубинных пластах его существа, заворочался ленивый голос Сребреника, в котором, однако же, читалось удивление:

— Вот тебе и чучело…

— Я че-то не понял анекдота, — сказал Колян. — Че он по пять раз одно и то же повторяет? И вообще…

— Коля, английское выражение «one more tme» и переводится как «еще раз», вот в чем штука, — проговорил Афанасьев. — Но главное-то не в этом. Дело все в том, что этот бес Сребреник в самом деле существует, а он, этот такси… дер…. чучельник, слышит и видит. Слишком много совпадений! Слишком много!!!

И он врезал ладонью по железной стене так, что утлая полка, на которой лежал цемент, окончательно прогнулась, и увесистый мешок рухнул прямо на голову Ковбасюку. Тот в свою очередь рухнул без чувств. Женя остолбенело смотрел на дело рук своих, и в этот момент зазвонил мобильник. Афанасьев выговорил натужным голосом, как будто в горле застрял черствый кусок хлеба:

— Слушаю, Афа…насьев.

— Ты как, Женя? — прозвучал голос Лены. — Что у тебя с голосом? Мы сегодня увидимся?

— Н-непременно, — нетвердо ответил Афанасьев. — Я тебе перезвоню. — И, закончив разговор, кивнул ухмылявшемуся Коляну: — Ну, теперь сам видишь, что поездка на дачу отменяется. Меня лечить не надо. Надо лечить вот его. Бери машину, повезли его в больницу. Вот только этого феноменального Ковбасюка мне и не хватало до полного счастья. Таксидермист, блин…

### ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «Опрокинутое небо»

1

Такое бывает.

Словно удар молнии, приходит запоздалое осознание чего-то невероятно нужного и в то же самое время едва не упущенного — по глупости ли, беспечности или же просто вот так — не заметив за мельканием осенних листьев самого лучшего мгновения короткой, как летняя ночь, жизни.

Это было наваждением. Две Елены. Две судьбы. Два письма. Сюда же примыкали выходы на связь несносного Сребреника, который мешал еще больше, чем плохому танцору мешают… Впрочем, это выражение общеизвестно.

Сорокин и Афанасьев работали над делом уже больше недели. Они не задумывались уже, отчего московские заказчики не могли проделать той же работы, а предпочли нанять дилетантов, да еще заплатить им по-царски. Думать было некогда. Работы было невпроворот. Под разными предлогами им удалось взять образцы почерка у пятнадцати городских Елен двадцати пяти — двадцати шести лет от роду, которые работали журналистками в настоящее время или же в недавнем прошлом. Ни один не совпадал с образцом. Сорокин предложил расширить диапазон поисков и идентифицировать почерки всех Елен, живущих в городе и сменивших местожительство в последние два месяца. Всех — от восемнадцати до пятидесяти лет.

— Женщинам свойственно скрывать свой возраст, — говорил он, с ужасом вспоминая собственную демоническую супругу. — Одни привирают в сторону увеличения, другие — преуменьшают. Правду говорят немногие. Возможно, наша Лена— не исключение.

При словосочетании «наша Лена» Афанасьев бледнел и менялся в лице. Благодушный Серафим Иванович Сорокин конечно же имел в виду таинственную малаховскую незнакомку, но Евгений думал совсем о другой — о той Чене, которая вот уже десять дней работала в их агентстве и пять дней тому назад сказала Афанасьеву, что любит его. И даже бес Сребреник, который каждый шаг Афанасьева сопровождал ядовитыми комментариями, ничего по этому поводу не произнес.

«Какие странные вещи, — думал Женя, — совпадения, возникающие одно за другим, как фигуры в этом дурацком тетрисе… А что, если?..»

Даже Сребреник заявил по этому поводу: «Она напоминает мне одну ведьмочку, с которой я был знаком в позапрошлом веке в Германии…» А непробиваемый Колян, встретив Лену в обществе Жени, заявил, что она КАКАЯ-ТО НЕ ТАКАЯ. И где-то в затылке у него проскочили колючие искры, выбившие по всему телу волны тугого, нездешнего озноба… Гром грянул на десятый день расследования. В этот день Лена и Афанасьев пришли к Лене домой очень поздно. Они допоздна засиделись у Серафима Ивановича Сорокина, обсуждая ни к чему не обязывающие мелочи и распивая пиво, благо для того были все условия: жена Сорокина, Лариса Лаврентьевна, уехала на именины к очередной подружке или тетушке. Добрейший Сорокин всегда затруднялся подсчитать количество этих самых тетушек — они постоянно рождались, умирали, звали на Пасху, на Рождество и на крестины, но поголовье их никак не желало сокращаться. Объединяло их всех одно — нежелание видеть непутевого мужа своей племянницы (вариант: подруги) Ларисы и тотальное презрение к этому худшему из представителей мужеского пола.

— А что, ночуйте у меня, — предложил радушный Серафим Иванович. — Давайте, давайте, а то мне одному скучно.

Женя уже хотел было согласиться, но тут в ушах прозвенел уже надоевший до колик в животе подвывающий голосок беса Сребреника:

«Не надо поддаваться на провокацию! Завтра с утра мегера как явится, так и попадете под раздачу! Идите к Ленке! А то будете отбрехиваться… Супруги, у-у-ух!! Прапорщик Сидоров пришел домой, — неожиданно сообщил неугомонный инфернал, — а жена ему пожаловалась, что за весь день ни разу не присела. Прапорщик Сидоров не зверь какой-то. Он тут же заставил жену присесть. Аж двести раз. Так что не мутите! — переключился на более актуальную тему Сребреник. — Идите к Ленке!»

— Тебя не спросили, — буркнул Афанасьев, но любезное приглашение Серафима Ивановича Сорокина все-таки отклонил. С сим Лена и увела его к себе домой.

Они вошли в темную прихожую и прямо с порога услышали какие-то странные звуки: как будто кто-то тяжело вздыхал и ворошил бумажную кипу. Женя тотчас же вспомнил все предостережения Коляна Ковалева, человека чрезвычайно сведущего во всем, что касалось криминала в целом и краж со взломом и бандитских налетов в частности.

«Кто?»

Афанасьев шагнул вперед и бесшумно распахнул дверь, ведущую в гостиную. То, что он увидел, заставило его привалиться спиной к косяку и замереть, как тень. Высокая темная фигура склонилась над столом и рылась в содержимом… стоявшего перед ним небольшого сейфа, отливавшего серебром в тусклом лунном свете, просачивающемся через неплотно прикрытые жалюзи.

Сейф! У Лены! Это еще что такое?! Предыдущие три раза, когда он был у нее, он не видел никакого сейфа… и уж тем более — всяких черных людей, невесть как проникших в запертую — не вскрытую! — квартиру и при лунном свете роющихся в его содержимом. И тут!..

— Неужели я ошибся? — пробормотал человек, роющийся в сейфе, и снова тяжело вздохнул. Точно такие же звуки услышали еще с порога Афанасьев и сама хозяйка квартиры.

Этот вздох словно сорвал с Жени Афанасьева, который был, прямо скажем, не самый храбрый человек в городе, пелену оцепенелого изумления и страха. Он щелкнул выключателем, и ослепленный вспыхнувшим светом человек зажмурился и невольно попятился к окну.

— Вы что тут делаете? — грозно спросил Афанасьев, голосом имитируя самые бойцовские интонации Коляна Ковалева, говорившего с многострадальным чучельником Ковбасюком (последний, кстати, лежал в больнице с сотрясением мозга средней степени тяжести; Колян, сумевший сдружиться с недавней жертвой своего гнева, уже успел с ним выпить за дружбу).

Но вернемся к нашей ситуации. Застигнутый врасплох злоумышленник вздрогнул всем телом, сдавленно пробормотал что-то маловразумительное и, не переставая пятиться, натолкнулся на подоконник.

Это был долговязый, довольно хрупкого телосложения молодой человек лет около тридцати с плохо выбритым продолговатым лицом и глазами очень красивого миндалевидного разреза. Впрочем, глаза — это и все, что было красивого в его внешности. Потому что остальные черты его лица были неправильны и некрасивы — нос картошкой, невыразительный аморфный рот, белесые брови, клочковатая шевелюра, круглый, почти женский подбородок, а фигура, длинная и нескладная, на которой мешком сидела одежда, делала его похожим на пугало в огороде рачительного дачника. Вид его был настолько нелеп и комичен, что вошедшая в комнату Лена вместо того, чтобы испугаться, хихикнула.

— Ты кто такой? — спросил Афанасьев, медленно надвигаясь на попавшего впросак злоумышленника. — Че молчишь, а?

— Вы все неправильно поняли, Евгений Владимирович, — пробормотал тот. — Я просто ничего не…

— Ты что, меня знаешь?

— Да нет, просто Лена… она… — И, словно захлебнувшись собственными словами, он сдавленно сглотнул.

Афанасьев перевел глаза на ничего не понимающую Лену. По ее лицу, как пятно по поверхности скатерти, медленно расплывалось блеклое недоумение.

— Что «она»? Лена, может, это твой родственник? Я чего-то не знаю? — В голосе его неожиданно зазвучали какие-то обреченные, но без какого-либо налета укоризны горькие нотки. Был бы трезвый, ему и в голову подобные мысли не пришли бы.

— Да нет же, господи! — воскликнула она. — Я в первый раз в жизни вижу этого человека!! Как вы сюда попали? Вы что — вор?

— Да… то есть нет… то есть я… — Человек замотал головой, отчего его беспорядочная шевелюра стала окончательно напоминать стог сена, в котором долго ворошили вилами в поисках какой-то особо зловредной иголки. — Я хотел сказать, что вы немного не понимаете…

— Ну так объясните! — окончательно входя в недавнюю гаражную роль Коляна Ковалева рявкнул Афанасьев, наблюдая, как молодой человек продолжает пятиться — уже в самый дальний угол комнаты.

— Я боюсь, что из моего объяснения будет мало толку. — Вор взглянул на часы, и его лицо буквально просияло. — Я прошу вас, повернитесь ко мне спиной и закройте глаза.

— Чев-во? — недоверчиво протянула Лена. — Спино-о-ой? А не добавить ли нам к этой услуге еще что-нибудь: например, сказать, где у меня спрятаны драгоценности. Пока мы спиной стоим — как удобно!..

Человек побледнел так, что на его лбу, собравшемся в напряженные горизонтальные складки, выступил пот.

— Вы не понимаете, — быстро заговорил он. — Вы не понимаете, что потом никакой окулист не исправит того, что… Кстати, какое сегодня число?

— Семнадцатое сентября, — машинально ответила Лена, на лице которой нарисовалось крайнее изумление.

— А год?

«Везет тебе, Владимирыч, на сумасшедших, — проклюнулся дивный голосок беса Сребреника, — один чучельник чуть сам на чучело не пошел из-за белиберды, которую он Николаю Алексеичу втюхивал… второй влез в квартиру и спрашивает у хозяев число и год. У-ух! Наверно, внесет в свою записную книжку как знаменательную дату. Эх-хе-хе-хе!!!»

— Да что это за издевательство? — рявкнул Афанасьев, до которого наконец дошло, что над ними попросту смеются, банально убивая время.

— Да отвернитесь же, чтоб вас! Закрройте глаза!! — неожиданно проклюнувшимся басом, которого никто не мог ожидать от этого нелепого существа, заорал незваный гость. — Быстррро!

Бес Сребреник завыл, и его голос сорвался на какие-то разрозненные металлические звуки, с какими раскатываются по полу вывалившиеся из коробки монеты.

Лицо неизвестного меж тем исказилось так страшно, что Афанасьев и Лена машинально отвернули головы. И тут полыхнуло. Короткая беззвучная вспышка невероятно яркого пламени осветила комнату кошмарным иссиня-белым светом, а потом потемнела и начала медленно таять, как клубы фосфоресцирующего бутафорного дыма, а в воздухе стаей вспугнутых мальков метнулись синие и белые искры, рассыпались и исчезли, словно пройдя сквозь стены. Лена задрала голову вверх и не сразу поняла, что смотрит прямо на стоваттную лампочку, горящую в центральном рожке люстры, и что глаза ее не чувствуют при этом никакого дискомфорта. Ни малейшего.

Попробуйте неотрывно смотреть на лампу в вашей квартире.

Афанасьев, который успел закрыть глаза, почувствовал губительную дрожь в коленях… они подломились, и он мешком осел на пол.

И тут же открыл глаза.

Угол, в котором тремя секундами раньше стоял человек, был совершенно пуст. Неподвижно висели жалюзи.

— Что это было? — только через минуту спросила Лена.

— Не знаю… бред какой-то, — пробормотал Афанасьев. — А откуда у тебя этот сейф?

— Да брат приволок зачем-то… у них в фирме списали якобы по негодности, а он вполне хороший. Мишка и сказал: пусть пока что у тебя постоит, а там видно будет.

— Ага… значит, сейф пустой?

— П-пустой, — подтвердила Лена. — Пустой. А что мне туда класть? Косметику, что ли?

— Ну вот ты говорила этому типу: драгоценности.

— Да какие там драгоценности? — махнула она рукой. — Одно название. Афанасьев медленно поднялся на ноги и прошел в тот угол, из которого так загадочно исчез странный ночной гость. — Какой-то иллюзионист.. Копперфилд, мать его, — пробормотал он. — Не знаю, что и думать. — А я? А мне что прикажешь думать? — спросила Лена. — Как он сюда попал? Как ушел? Откуда нас с тобой знает?

— А ты его не знаешь? — с ноткой подозрения спросил Афанасьев. Он думал о том, что если явление таксидермиста Ковбасюка было ложной тревогой, то вот это непонятное происшествие вполне может потянуть за собой более серьезные и неприятные события. — Не знаешь?

— Господи, откуда?! У меня в цирке знакомых нет.

— А откуда ты знаешь, что он из цирка? — с тупостью, достойной Паши Бурденко и самого лейтенанта Василия Васягина, спросил Евгений Владимирович.

Лена посмотрела на него как на маразматика и сказала:

— Знаешь что… спать — все равно не заснем, так что не буду оригинальна: пошли выпьем. А то так и свихнуться недолго.

2

Наутро позвонил Ковалев. Теперь ситуация повторилась с точностью до наоборот: Колян разбудил Женю. Афанасьев долго силился понять, что ему говорит Лена, которая сняла трубку и теперь пыталась передать ее Афанасьеву, как того просил друг и сподвижник Жени бравый Колян Ковалев.

— Ты что это? — спросил Женя.

— Да так. Думал об этом твоем Малахове и его телке, которая ему письма катала. Странно как-то…

— Ты мне позвонил утром сообщить, что думал? Я понимаю, для тебя это довольно трудное дело, Коля, — не удержался от шпильки Афанасьев, — но, тем не менее, это не повод, чтобы будить меня поутру. Кстати, как там наш этот… чучельник?

— Да был у него вчера в больнице. Выздоравливает. Нормальный мужик оказался, если не считать этих его прибабахов с кошачьими глюками… то есть привидениями и разными твоими бесами Сребрениками, которые травят беспонтовые анекдоты. В общем, я тут пробил мазу. Сегодня в город приехал этот твой… Ярослав Алексеевич. Пацаны нарыли. Наверно, с тебя итог работы требовать начнет. А у тебя — что?..

Женя перевернулся с боку на бок и тоскливо вытянул:

— Да практически… гм… ничего. Ни про этого, — он покосился на задремавшую Лену, — Малахова, ни про его… его девушку. Темное дело, и, кажется, нас не для того во все это ткнули, чтобы мы что-то нашли, а чтобы поучаствовали. Вот только зачем это им — непонятно.

— Главное — не победа, главное — участие, — невесело хмыкнул Ковалев. — Ладно, Женя. Ты не унывай, брателло. Если что, звони мне на трубу, поможем. Да, я тебе подкинул на твою хату пистолет с полной обоймой…

— Да ты с ума сошел!

— …и заявление в мусарню, что ты его только что нашел и несешь его в милицию. Тебе только подпись подмахнуть и дату проставить и бери, пользуйся. Мало ли что, ситуация, я тебе скажу, не из простых.

Афанасьев тяжело сглотнул вставший в горле комок.

Колян Ковалев оказался совершенно прав. В город приехал Ярослав Алексеевич, отсутствовавший около двух недель. По методу «аки черт из табакерки» он нагрянул к несчастному Сорокину, с утра замотанному милой супругой, и потребовал вызвать Афанасьева:

— Для отчета. Как дела?

Особыми успехами похвастаться было сложно. Отчет о деятельности Сорокина и Афанасьева человек из разведки выслушал холодно, и на лице его проницательный наблюдатель без труда мог прочитать, какое мнение составил Ярослав Алексеевич о профессиональной состоятельности работников агентства (собственно, кто бы сомневался, они и не сыщики даже!). Афанасьев почувствовал это и, поколебавшись, все-таки живописал ему вчерашнее происшествие в квартире Лены. Начав довольно сухо, к концу рассказа он увлекся и оснастил финал яркими подробностями.

Эффект превзошел все ожидания. При первых же словах о человеке в неосвещенной квартире перед пустым сейфом, принесенным Лене ее братом, Ярослав Алексеевич распрямился, и презрительное спокойствие, которым так и веяло от его невозмутимого лица, как рукой сняло.

— Вы говорите, он назвал вас по именам?

— Вот именно, с таким выражением, как будто он давно нас знает, а потом… потом…

— Что было потом, я уже слышал, — перебил его Ярослав Алексеевич.

— И вы можете как-то объяснить его исчезновение? — быстро спросил Афанасьев, которого несколько покоробил тон, избранный замечательным гостем из столицы.

— Не знаю… не знаю… — Разведчик пригладил рукой волосы, а потом залез рукой во внутренний карман пиджака.

— Это он?

На стол легла фотография человека неопределенного возраста, коротко остриженного, с некрасивым, умным лицом и рассеянным взглядом больших, миндалевидного разреза глаз. На вчерашнего странного гостя человек на фотографии походил так же, как вальяжный солидный профессор походит на взъерошенного суетливого студента. В том человеке — ночном госте — доминирующей чертой было растерянное недоумение, а в изображенном на фотографии — спокойный, не выставляющий себя напоказ интеллект.

И все-таки это был один и тот же человек. Афанасьев не мог не признать этого.

— Он? — глухо повторил Ярослав Алексеевич.

— Да, — наконец подтвердил Афанасьев.

— Значит, клюнул, — пробормотал разведчик, медленно подтягивая к себе фото. — Значит, клюнул… Но какой… какой противник…

— Но кто это?

Ярослав Алексеевич помолчал. Потом встал со стула, энергично прошелся по комнате и наконец, резко повернувшись на каблуках прямо перед машинально поднявшимся со своего места Афанасьевым, отрывисто ответил:

— Это наш конкурент. Ему тоже нужны материалы Малахова. И он знает, у кого он может получить эти материалы. Но теперь знаем и мы. Осталось только ждать.

У Афанасьева перехватило дух. «Врет!» — зашелся криком Сребреник, который после инцидента с чучельником Ковбасюком как-то притих и существенно реже выходил на авансцену со своими ершистыми ремарками.

— Но как же так… тогда выходит, что МОЯ Лена и есть та женщи…

— Тише! — рявкнул на него Ярослав Алексеевич. Впервые за все время сотрудничества Сорокин и Афанасьев слышали у него такой голос— Не стоит делать скоропалительных выводов, — уже спокойным голосом продолжил он. — Нет, Лена не та женщина, которая писала те письма. Надеюсь, вы взяли у нее образец почерка?

— Разумеется, — ответил Афанасьев. — Вот он. Ярослав Алексеевич посмотрел на поданный ему листок. Это было заявление Лены о приеме ее на стажировку в агентство Сорокина. «Панфиловой Елены Николаевны заявление…» и т. д., и т. п. Число — 6 сентября 2005 года — и подпись.

— Это совсем другой почерк, — сказал Афанасьев.

— Разумеется, — проговорил Ярослав Алексеевич. — Разумеется, это другой почерк. Вашей Панфиловой девятнадцать лет, а той, что писала письма, — двадцать пять. Панфилова не замужем, а у той есть муж. Подруга Малахова пишет правой рукой, а Панфилова, если вы успели заметить, левша.

— Да, я заметил, — подтвердил Сорокин.

— А я нет, — растерянно пролепетал Афанасьев. — Разве Лена — левша? Ах, да…

Ярослав Алексеевич свернул образец почерка Панфиловой вчетверо и положил во внутренний карман пиджака вместе с фотографией таинственного ночного незнакомца, а потом сказал:

— Благодарю вас за проделанную работу, господа. Я уже перечислил Серафиму Ивановичу аванс в размере ТРИДЦАТИ ПРОЦЕНТОВ от оговоренной суммы гонорара. Теперь еще двадцать процентов. Остальные деньги вы получите после того, как информационные носители с базой данных Малахова будут лежать в сейфе нашего ведомства. А теперь, Евгений Владимирович, соблаговолите вернуть мне письма и заключение графологической экспертизы.

— То есть… значит, наша работа завершена? — несколько растерянно спросил Афанасьев.

— Да.

— Но ведь если Лена — не та женщина, как вы сами совершенно справедливо заключили, то… мы не выполнили того…

— Евгений Владимирович, — прервал его Ярослав Алексеевич, на этот раз довольно-таки мягко, — я плачу вам такие деньги не столько за то, что вы выполняли мое поручение, сколько за то, чтобы вы впредь держали язык за зубами и не задавали лишних вопросов. Сумма пропорциональна степени секретности данного дела. Чтобы вы сразу ПОНЯЛИ! Я понятно изъясняюсь? В противном же случае… Но, думаю, до осложнений не дойдет. Надеюсь, я изъясняюсь достаточно понятно? — повторил он.

Сорокин посмотрел на несколько оторопевшего Афанасьева и, понимающе кивнув москвичу, спросил:

— А сколько мы будем ждать оставшуюся часть гонорара?

— Столько, сколько будем ждать мы, — понизив голос, сказал Ярослав Алексеевич. — Быть может, три дня. Быть может, пять— шесть лет. Да… шесть лет.

И он вышел. Афанасьев открыл рот, но Сорокин опередил его:

— Не понимаю. Лена та и Лена не та. Панфилова левша, а та, которую мы искали…

— Да я помню. «От природы левша. Вероятно, около трех— пяти лет тому назад пережила серьезную травму левой руки, отчего и перешла на правостороннее писание», — процитировал Афанасьев заключение графологической экспертизы.

— Ты прямо так наизусть помнишь? — Да.

— Получается, что та, ДРУГАЯ, Елена была левшой, как и наша Лена Панфилова, к которой привязался этот Ярослав Алексеевич, — вслух рассуждал милейший Серафим Иванович. — Но несколько лет назад сломала руку и стала писать правой рукой. Так?

— Так.

Пролилась трель мобильного. Афанасьев глянул на определившийся на экранчике номер. Звонила Лена.

— Да.

— Женечка, ты только не волнуйся, но я, как ваш приятель Ковбасюк…

— Что, что такое?!

— …попала в травмпункт.

Афанасьев медленно поднялся со стула. Его узкие ноздри раздулись и побелели.

— Если это дело, рук этого скота… — начал было он, имея в виду Ярослава Алексеевича и его возможных подручных, но Лена перебила его:

— Да нет же, котик!.. Успокойся. Я сама виновата. Я упала на улице и сломала руку.

Женя хотел что-то сказать, но у него пересохло в горле, и ни звука не могло протиснуться сквозь неподатливую, шершавую гортань. Он все-таки вытолкнул:

— Р-руку?

— Да. Левую.

3

Женя положил мобильный на стол. Наверно, если бы Лена сейчас привела ему доказательства того, что она — вовсе не она, а негр средних лет, страдающий ожирением и ксенофобией, он все равно не был бы так поражен. Даже болтающийся где-то в окрестностях кабинета бес Сребреник давал понять о своем существовании каким-то мерзлым старушечьим кашлем: кажется, нечисть тоже проняло. Женя посмотрел на Серафима Ивановича, который расхаживал по кабинету и произносил монолог следующего содержания:

— Он в самом деле изъясняется очень понятно, не так ли, Женя? Да и платит за молчание очень и очень… Завтра я собираюсь купить для редакции новую машину и десяток компьютеров, а на оставшиеся деньги… а на оставшиеся деньги подумаем, что можно приобрести еще. Впрочем, примерно то же говорят деятели из редакции Коркина, когда собираются пропить еще не полученный гонорар. А лично мне не дает покоя этот… Ярослав Алексеевич. А еще больше — тот человек, который вчера…

Афанасьев выговорил:

— Если бы ты видел, Иваныч, как это было! Мистика… полтергейст какой-то… театр одного актера.

— Последнее — самое вероятное, — сказал Серафим Иванович. — Может, вы пьяные были? Помнится, неделю назад Бурденко напился — раз за год! — и наутро рассказал, как его жена прошла сквозь дверь и растаяла в мистическом тумане, а Паша тупо ткнулся носом в материализовавшуюся дверь и так и уснул на пороге. Говорил, что перед носом клубились зеленые черти…

— Вот не надо о чертях, Иваныч. Знаю я одного такого черта. Он в меня вселился, а его предок был личным бесом Иоанна Грозного, — не отдавая себе отчет в том, что же он такое несет, тихо выговорил Женя, мутно глядя в сторону.

— Хватит пороть чушь, Евгений, — сказал Серафим Иванович, потирая руки. — Можно и обмыть удачную сделку… Кстати, моя жена уехала к подруге, так что вечером ты зван и — Лена… Но… Это дело не вылезает у меня из головы. И еще… мне кажется, разгадка кроется в том, чем занимался этот Малахов. Отсюда вся эта секретность, весь этот налет шпионский…

— Шпионский… — буркнул Афанасьев, в ушах которого все еще стояли слова Лены: «Сломала руку… Левую…» Нет, само по себе это, конечно, было чрезвычайно неприятно, сломать руку-то. Но в аспекте последних событий, да ежели припомнить заключение графологической экспертизы…

— Черт знает что!!!

«Вот только не надо притягивать за уши мою родню, — послышался глуховатый голос Сребреника. — И не о том ты думаешь, Владимирыч! При чем тут Малахов? Нет… ух-х!.. он-то, конечно, при всем, но ведь тебе только что дан ключ… и какой ключ!»

— Но ведь этого не может быть, — произнес Афанасьев.


Только тут он заметил, что Сорокин битую минуту внимательно его рассматривает. Женя мотнул головой, потому что ему показалось, что к вискам пристала паутина. Серафим Иваныч помолчал и, вынув из сейфа панацею от всех бед, налил полстакана целебного средства. Вопреки ожиданиям выпил не сам, а протянул Афанасьеву. Женя покачал головой: не лезло.

— В кои-то веки! — пискнул бес Сребреник. Женя озлился и выпил. Полезло.

— Я навел справки, — глухо произнес Сорокин после еще одной минуты молчания. — И если этот Ярослав Алексеевич думает, что о деятельности того НИИ, в котором работал Малахов, имеет представление только его разведка, то он глубоко заблуждается. Нельзя недооценивать людей, даже если они из провинции.

— Так ты что-то выяснил, Иваныч?

— Я навел справки в ФСБ, — повторил Серафим Иванович. — У меня есть один старый знакомый, с которым мы вместе учились в МГУ. Его еще там завербовали, а я вот оказался простофилей, потому и вернулся к себе в провинцию, хотя мог и в Москве закрепиться. Мне Лариска этим уже всю плешь проела… Володя — так его зовут — он генерал. Генерал КГБ… то есть ФСБ, хрестоматийный такой типаж злодея из скверного голливудского боевичка. Он веселый человек, на генерала и не похож. Матерится!.. Так вот, сегодня он мне сбросил факс. Почитай.


ФАКС: Информация о Малахове. Малахов Николай Григорьевич. 1975 года рождения. Закончил МИФИ (Московский инженерно-технический институт), в 1995— 1999 годах работал в аспирантуре на факультете теоретической и экспериментальной физики. Кандидат технических наук (1997 год). В марте 1999 года переходит на работу в …ский НИИ по профилю экспериментальной физики. Около двух десятков научных трудов, большей частью по постулатам теории относительности, так называемой единой теории поля и пространственно-временного континуума. И тому подобная научная дребедень. В августе 2005 года погиб при взрыве в результате неудачного опыта. Но только все это не для широкой огласки, учти. Хотя ты сам ркурналюга, знаешь, как твои коллеги подметки на бегу срывают. Ушлые!..

А вообще, Серафим Иванович, это хамство — контактировать только по рабочим вопросам. Ты же все обещал наехать в гости. На дачку съездим, порыбачим, по рюмашке, все, как полагается. Так что жду…»


— Это от кого? — глупо спросил Афанасьев, прерывая чтение факса, поскольку дальше пошли вещи, не имеющие ни малейшего отношения к личности Николая Малахова. — И такое он тебе по факсу посылает? У него что, погоны лишние?

— Так про это, оказывается, и так писали в паре журналов. Секрет Полишинеля… Володя — старый друг. Между прочим, отставной генерал КГБ. — У Серафима Ивановича у самого путались мысли, он начал заговариваться и повторяться. — У него и сейчас приличные связи в нужных кругах. Он мне даже для Лариски киллера предлагал по пьянке найти… уф! Шутит он так, понятно? Ты прочел о Малахове? Никаких мыслей?

— Ни малейших, — быстро соврал Женя. Ему казалось, что его мозги вскипели и липкой плазмообразной массой липнут к стенкам черепа.

— А вот теперь послушай меня, — проговорил Серафим Иванович, — мне кажется, я близок к разгадке этого дела. Тогда объясняется все. Особенно если учесть, что сказал мне по секрету Владимир Сергеевич… вот этот самый генерал в отставке …в телефонном разговоре. Он сказал, что ему приблизительно известно, что скрывается за этой мудреной единой теорией поля. Он, правда, пьяный был. Говорят…

— Что? — напряженно спросил Афанасьев. — Ну говори, не тяни… Я поверю. Я уже всему поверю.

«Да ты уже поверил!» — тявкнул Сребреник. Афанасьев не стал дожидаться, пока Серафим Иванович заговорит снова, и бросил:

— Теперь, кажется, я знаю, чья фамилия вырезана в тех письмах. Нарочито грубо, топорно. А все равно сработало. Не верю… такого не бывает.

— Но ведь вчера ты видел… видел ЕГО САМОГО, — медленно проговорил Сорокин. — А в нашей жизни бывает и не такое. Кто, например, в начале века мог подумать, что письма можно будет получать по набитой всякой полупроводниковой чертовщиной пластмассовой коробке, которую именуют заморским словом «факс»?

4

Сорокин по-отечески посоветовал Жене как можно скорее забыть и выкинуть из головы это Дело. В конце концов, им заплатили более чем приличные деньги и пообещали еще больше. Как нельзя точнее соответствовала действительности пословица «Молчание — золото». А помимо золота — также банкноты.

Нельзя сказать, что Афанасьев не принял к сведению совета Сорокина. Но нельзя и замолчать того, с каким тяжелым сердцем он это сделал. Потому что сознание того, что все сказанное Сорокиным и все вытекающее из его рассказа может быть правдой, хотя такого не бывает, болезненно давило и не давало взглянуть в глаза Лене. Он зашел к ней домой только раз, когда провожал ее из травмпункта.

Три дня. Три дня!..

На четвертый не выдержал даже Сребреник. Он задергал своими гипотетическими копытами и заорал:

«Да что же ты творишь, ушлепок? Иди к ней!»

— Этот Ярослав Алексеевич предупреждал, чтобы я больше не совался не в свое дело, — пробормотал Женя.

«Ух ты! Вот оно как! Ой, держите меня, сейчас рога отвалятся! Вот и мой пращур, помнится, говорил Ивану Васильевичу: убери ты этого Малюту Скуратова от греха подальше, так ведь нет, не слушался доброго совета! И что из того вышло?»

— На провокации нечистой силы не поддаюсь, — проворчал Афанасьев. — Ты где там сидишь? В кишках? В голове? Или, может быть, в пищеводе? Тогда посторонись — оболью!!!

Он отправился к Лене вечером того же дня. Моросил промозглый серый дождь, сдавленно вздыхали почти голые деревья в городском парке, через который он направился к ней. «Как семнадцатилетний мальчишка», — буравила то ли горькая, то ли радостно-тревожная мысль, а ноги сами легко перепрыгивали через лужи и несли его туда, где две недели назад ветром сорвало со стены одинокий листок бумаги.

Никто не открывал дверь. Хотя он видел, что в одном из ее окон горел свет. Он постоял минуты две и вышел из подъезда. Сел на мокрую лавочку, не замечая, как холодные струйки затекают ему за ворот. Потом походил под окнами Елены, не находя в себе сил уйти. Потом взглянул на окно. Свет уже не горел.

И тут Афанасьева словно ударило током. Он бросился по лестнице, забыв о лифте, едва не сбил с ног медленно поднимающуюся старушку с авоськами и, подскочив к Лениной двери, нажал на звонок. Еще и еще. Потом отогнул половицу и линолеум и достал запасной ключ. Это место показала ему Лена. На всякий случай, как сказала она.

Такой случай настал.

«Да-да!!!» — заходясь в вопле, кричал провокатор Сребреник.

Но Афанасьев уже не слышал лукавого беса.

Он открыл дверь и шагнул в темную прихожую, слыша, как сдавленной в кулаке птицей бьется сердце и кровь остро пульсирует в кончиках пальцев. И тогда вспыхнул свет — и навстречу ему вышла она.

— Вас же предупреждали, Евгений Владимирович, не лезть не в свое дело.

Он рванулся, как подстреленный волк, и тут же выросший за спиной Лены высокий человек — он и произнес эти слова — одним ударом отшвырнул Афанасьева к стене, а появившийся в прихожей второй тип ткнул в лицо Жени дулом пистолета.

— Погоди, — сказал Ярослав Алексеевич, конечно же, это был он, — убери пушку. В комнату его.

— Но там же… — начал было второй.

Но Ярослав Алексеевич только пренебрежительно скривил рот, и Афанасьева одним рывком поставили на ноги и втолкнули в гостиную. И первое, что он там увидел, подняв вжатую в плечи голову, был открытый сейф.

— Значит, все это правда, — пробормотал Афанасьев. — А я-то…

— Не нужно вам было приходить сюда, Евгений Владимирович, — прозвучал откуда-то из угла спокойный, печальный, знакомый голос.

Афанасьев повернулся и поймал доброжелательный и какой-то грустный взгляд знакомых миндалевидных глаз. ОН сидел в угловом кресле под прицелом у застывшего в трех метрах от него небритого рослого парня в короткой черной куртке. Теперь ОН был спокоен и в себе и своем разуме, как тот человек на фото.

Афанасьев негромко засмеялся и замотал головой, словно желая убедить себя в том, что нет, такого не бывает. Но перед ним сидел человек, который, по словам очевидцев, погиб в результате неудавшегося эксперимента почти три месяца назад. И Афанасьев знал, что он погиб НА САМОМ ДЕЛЕ.

— Здравствуйте, Николай Григорьевич, — тихо проговорил он.

— Добрый вечер. Хотя добрым его назвать сложно, правда? Но, быть может, хоть вы скажете, какое сегодня число?

Афанасьев тут же вспомнил, что ему уже задавали этот вопрос. Тогда ночью. И он принял это за издевательство.

— А, так вы знакомы? — Лицо вошедшего Ярослава Алексеевича не сулило ничего хорошего. — Ну да, безусловно. Тоже неплохо. Вы оказались несколько умнее, чем я предполагал, Евгений Владимирович. И одновременно — несравненно глупее. Так вы все-таки поняли, почему за решением нашей проблемы обратились именно к вам?

Афанасьев посмотрел на Лену, которую придерживал за локоть тот человек, что гостеприимно встретил его в прихожей дулом пистолета в лицо, и ответил медленно, не спеша, потому что в его распоряжении была теперь целая вечность:

— Да. Потому что вы вырезали из тех писем МОЮ фамилию.

— Вот именно, — улыбнулся Ярослав Алексеевич. — И только вы могли навести нас на женщину по имени Елена. Потому что она была вашей женой. То есть БУДЕТ вашей женой. Вы внимательно читали те письма? Так вот, та встреча Малахова и Елены у фонтана — ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА — произошла летом 2010 года.

Афанасьев ожесточенно стиснул зубы, словно все еще борясь с искушением поверить в то, что все это — правда.

— В том году, когда были написаны эти письма, госпоже Панфиловой действительно было… то есть будет, — по лицу Ярослава Алексеевича проскользнула блеклая, словно выцветшая, ироничная улыбка, — двадцать пять лет. И она писала эти письма уже правой рукой, потому что лет пять назад сломала… то есть еще пока четыре дня как сломала левую руку. Теперь она станет правшой. Вот это затруднило поиски. А ведь документы в самом деле у нее. Точнее, будут у нее, осталось только дождаться, когда Малахов положит их в сейф летом 2010 года. А он положит, потому что он УЖЕ сделал это. Вот и все. Кстати, если вы внимательно читали письма, то она будет жить вот в этой квартире с вами, Евгений Владимирович. Малахов улыбнулся:

— Не волнуйтесь, Евгений. Все обойдется. Вы уж поверьте мне. Я — знаю. Не исключено, что мы с вами еще увидимся. Не буду вводить вас, Женя, в чудовищные дебри теоретической и экспериментальной физики. Попросту говоря, мне удалось найти одно из несчетного множества решений уравнения, математическим путем объясняющего взаимодействие между тремя фундаментальными силами— электромагнетизмом, силой тяготения и ядерной энергией. Это уравнение называется в просторечии единой теорией поля.

— Ничего себе просторечие, — процедил Ярослав Алексеевич.

— Я поставил эксперимент, — продолжал Малахов, не обратив внимания на ядовитую реплику разведчика, — и он удался. Проще говоря, на основе теории и того самого одного-единственного решения мне удалось создать Туннель. Так я называю временно-пространственный коридор между Москвой и Подмосковьем две тысячи пятого года и вашим городом образца лета две тысячи десятого. Это вышло произвольно, я не выбирал места и времени конечной точки Туннеля. Это не фантастика, Евгений Владимирович. Это очень просто. К этому подобрались уже давно, еще в середине века. Мне удался только последний шаг, обеспечивший переход из количества в качество. Вы спросите у своих друзей из бывшего КГБ. Я назвал этот проект довольно поэтично: «Опрокинутое небо». Когда вы пройдете сквозь время, вы поймете, почему я так назвал свою работу.


— И как… вот… — пролепетал Афанасьев.

— Мне удалось в принципе немногое. Ни о какой машине времени речи не идет. Кроме того, вскоре Туннель распался. И продублировать его мне не удалось. Максимум, на что меня хватило — это второй, менее удачный и более опасный Туннель. Вот сюда… в сентябрь две тысячи десятого, как мне удалось установить. Я проник сюда из шестого августа этого года.

— Значит, вы сейчас… — У Афанасьева захватило дух.

Малахов посмотрел на него и горько усмехнулся.

— Меня уже нет, — сказал он, — я говорю с вами из шестого августа этого года, а седьмого августа я погиб. Я читал об этом. Сейчас на носу октябрь. Это звучит дико, я понимаю, но язык, проблемы и особенно достижения фундаментальной науки вообще непостижимы для обычного, неподготовленного человека. Многое засекречено. Многое уничтожено. И я уничтожу свои работы. Ведь уничтожил же Эйнштейн перед смертью несколько хорошо проработанных им теорий! Неужели я чем-то лучше Эйнштейна? Звучит банально, правда? Сколько раз писатели-фантасты вытряхивали из своей многообразной фантазии нечто гораздо поизощреннее, чем то, что я сейчас изложил. А ведь все так просто.

— Он спрятал свои материалы вот в этот сейф, — повторил Ярослав Алексеевич. — Спрятал в две тысячи десятом году, и сейчас их здесь нет. Но они непременно появятся. Когда вы сказали, Евгений Владимирович, кого вы тут видели, я понял, что Малахов хочет забрать свои материалы и уничтожить их. То есть хотел. Но ему это не удалось — он снова не попал в 2010-й. И мы выследили его появление здесь. Но теперь у него уже нет ВРЕМЕНИ. Завтра, седьмого августа, он погибнет.

— Но неужели нельзя как-то изменить… ведь вы знаете, что случится такое?.. — заговорила Лена.

Малахов улыбнулся.

— Это уже случилось, — торжественно и даже с некоторой долей театральности сказал он, — и я не в силах изменить ничего. Там, в двух месяцах позади, я ничего не буду помнить из того, что не принадлежит МОЕМУ ВРЕМЕНИ И МОЕМУ ПРОСТРАНСТВУ. Как не помнил я там тебя, Лена. Как и ты забудешь этот разговор и меня самого, когда я вернусь назад, чтобы завтра умереть. Но мы встретимся, Леночка… обязательно встретимся. У фонтана, теплым июньским вечером 2010 года.

Женя вжался в стену и впервые в жизни показался себе жалким, куда более жалким, чем перерубленный лопатой червь. Малахов поднялся во весь свой высокий рост, и даже костлявые плечи и впалая грудь не мешали ему выглядеть величественно в этот последний момент.

— Отвернитесь, — сказал он. — Сейчас Туннель-два закроется и заберет меня. Это так просто, не надо делать большие глаза. Любой вирус или вон тот таракан устроен куда сложнее, чем эта дыра в пространстве и во времени. И если в прошлый раз, Лена, и вы, Женя, сохранили в памяти информацию обо мне, то только потому, что я не закрыл Туннель. А теперь — все.,

И он встал и под дулом пистолета парня в короткой куртке шагнул к окну.

— Ты что, сука! — вдруг заорал Ярослав Алексеевич. — Свалить!

— Хорошо, что я не уничтожил свою работу, — произнес Малахов. — Надеюсь, через много лет вы подготовитесь к тому, чтобы узнать об ее итогах. А теперь мне пора. Сейчас согласно заложенной программе Туннель закрывается.

— Свалит… — сдавленно пролепетал разведчик, с которого слетел весь его лоск. Он страшно побледнел и бросился к Малахову.

— Уйди-и-и-и! — загремел под потолком вопль Николая.

Ярослав Алексеевич прыгнул на него, как тигр, Афанасьев в ужасе зажмурился, а Лена неловко, бочком, осела на пол.

И тут ударило. Все та же ослепительная вспышка распустившегося призрачным упругим клубом невыносимо яркого белого пламени, все те же синевато-белые искры. Но только вплелся во все это страшный, звериный вопль пронзенного раскаленным прутом волка.

Афанасьев почувствовал, как что-то огромное и белое запрокидывается в его закрытых и плотно зажмуренных глазах, словно больничный потолок в широко распахнутом взгляде насильно укладываемого на койку буйнопомешанного.

И тогда он посмотрел.

В углу неподвижно лежал Ярослав Алексеевич. Вернее, то, что от него осталось. Потому что у трупа, страшно обгоревшего, отсутствовала голова, правое плечо и рука. Словно отрезало огромным ножом с волнистым лезвием. Одежда расползлась, и, когда Афанасьев, словно завороженный, подошел к останкам и тронул полу рубашки, она рассыпалась, как истлевшая за многие годы.

С пола медленно поднималась Лена.

— Как будто дурной сон, — сказала она и посмотрела на Афанасьева. И тут она увидела обгоревший труп разведчика и стеклянные, мертвые глаза парня в черной куртке. Третий, тоже неосторожно двинувшийся на Малахова, лежал без чувств.

— Откуда тут все эти люди? — хрипло спросила Лена.

И Афанасьев увидел ее наполненные ужасом глаза, потому что она уже ничего НЕ ПОМНИЛА. Как и обещал Николай. И Женя ничего не мог ей ответить, потому что и его память о том, что было минуту назад, была стерта. Потому что не может быть памяти о будущем. И Афанасьев опустился на колени и завороженно посмотрел в белый, как лицо Лены — его Лены, — потолок…

Нет надобности говорить, что тотчас же прозвучал телефонный звонок. Звонил конечно же Колян Ковалев. Он сказал:

— Как насчет рыбалки, Женек?

— П-п-п-положительно, — стуча зубами, ответил Афанасьев.

### ГЛАВА ПЯТАЯ. Верховный идиот и его советники

Вашингтон, Всемирные Штаты Америки, 2020 год

1

— Хамы и мерзавцы!!!

С этим жизнеутверждающим возгласом в Овальный кабинет, в котором вальяжно разместил в кресле свое упитанное седалище нынешний глава Белого дома, влетела озлобленная и растрепанная леди. Ее круглое лицо выражало всю меру гнева и ярости, отпущенную ей Господом. Не по-женски густые и широкие брови сошлись на переносице, а маленькие, близко посаженные косые глазки метали громы и молнии. Наверно, появись в помещении президента бегемот средней степени компактности и грациозности, он и то наделал бы меньше шума, нежели описанная персона. Испустив вопль, адресованный «хамам и мерзавцам», она не удовлетворилась вербальным воздействием на мирно дремавшего за столом политического деятеля и запустила в него свежеотпечатанным книжным томом, который она держала в руке:

— А-а-а!

Президент не замедлил проснуться. Счастье, что увесистая книжища не попала ему в голову. По всей видимости, это был бы первый контакт головы президента с книгой. Он же, если исходить из веса фолианта и той неистовой силы, с какой он был запущен, — обещал стать последним.

Президент, едва не получивший к своей должности приставку «экс-» (посмертно), приоткрыл свои бесцветные глазки, потом заморгал и пробормотал:

— В чем дело, дорогая? Что за шум?

— Нэви! Нэви!

Президент стал растерянно озираться по сторонам, а потом, вскочив, снял с выдвижной панели в стене модель своего любимого авианосца военно-морских сил страны «Лорд Сэндвич». Впрочем, дама выхватила модель авианосца из рук бедняги и швырнула в том же направлении, что и несколькими мгновениями ранее — книжный том. Авианосец разлетелся вдребезги.

— Нэви! — закричала она, топая ногой.

— Ну, вот я и подумал… — почти беззвучно простонал он, глядя на осколки бедного кораблика. — … я подумал, что наш малыш Гордон захотел поиграть моим любимым корабликом[2].

— «Подумал»! — фыркнула импульсивная леди. — Он тут «подумал»!!! Только что стр-р-р-р-рашно оскорбили его жену, законную супругу, которой в случае развода по брачному контракту будет принадлежать девяносто три процента твоего имущества, а он еще и думает!.. Немедленно выслушай меня, бесчувственный тип, иначе я устрою тебе не девяносто три процента, а все сто девяносто три!!!

Если бы все это мог видеть наш старый знакомый Серафим Иванович Сорокин, он, вне всякого сомнения, посочувствовал бы несчастному американцу. Собственно, это единственный момент, в котором можно было посочувствовать мистеру Навуходоносору Бушу-третьему, Президенту ВША, то бишь Всемирных Штатов Америки. Короткая и обкатанная несколькими президентствами фамилия его уравновешивалась гигантским, громоздким именем, с помощью которого папаша и мамаша нынешнего первого лица государства посмеялись над своим потомком: да-да, Навуходоносор!

И папа, и мама президента были кретинами. Не в медицинском, но в бытовом смысле этого слова— так уж точно. Сынок унаследовал лучшее, что было у родителей: имечко, данное ими, и интеллект, которому не позавидовала бы даже горная горилла с острова Калимантан. Конечно же его чудовищного имени не мог выговорить ни один нормальный американец, в голове которого едва ли могло уместиться слово, состоящее более чем из двух слогов. Собственно, родители Буша-третьего и сами не помнили, откуда, из каких дебрей выудили и прилепили к своему чаду это милое имечко.

Потому президента ВША звали коротко и внушительно: Нэви. Navy! Впрочем, так его называли американцы, а как именовали этого деятеля представители иных наций, мы здесь приводить не будем по этическим соображениям. Нэви Буш-третий получил еще прозвище Святой Дух, по прозрачной аналогии с тем, что были уже Буш-отец и Буш-сын. Если говорить откровенно, Нэви не был их родственником, а сам он был настолько глуп, что утверждал, будто он даже не их однофамилец. Одна милая желтая газета, прельстившись генеалогическими заявлениями президента, написала статью о том, что на самом деле по материнской линии он не Буш, а самый натуральный Оганесян. С тех пор его именовали Нэви Буш-Оганесян.

Вот такой милейший индивидуум грел свой упитанный зад в Овальном кабинете Белого дома (Вашингтон, федеральный округ Колумбия).

— Так ты выслушаешь меня, Нэви? — воскликнула Кэтлин Буш, добрая супруга президента. — Меня оскорбили!

Нэви попытался состроить на бритой физиономии максимально сосредоточенную мину, с какой он обычно оглашал послания конгрессу и сенату. Впрочем, перед ним сейчас был не какой-то жалкий конгресс, перед ним была целая жена!

— Меня оскорбили, — повторила миссис Кэтлин, искренне полагая, что она демонстрирует ангельское терпение.

— Да, я тебя слушаю, дорогая.

— Это страшное оскорбление, и самое ужасное, что оно касается не только меня, но и всех женщин! Понимаешь, дорогой? Ведь я, первая леди, в своем лице представляю всех женщин этой многострадальной планеты.

Говоря это, леди закатила свои тусклые пуговичные глазки и выдавила из себя увесистую слезу. Президент спросил:

— А что, собственно, случилось?

— Дело в том, дорогой, что в нашем мире, несмотря на все те гуманные и демократичные меры, что принимаются по этим вопросам, — как по писаному начала леди Буш-Оганесян, — по-прежнему нарушаются права женщин! Да, да! Это возмутительно! Я, как председатель женского комитета федерального округа Колумбия, не могла пройти мимо вопиющих, бесчеловечных проявлений мужского шовинизма, которые все еще встречаются на нашей многострадальной планете.

Госпожа Кэтлин Буш второй раз за минуту употребила словосочетание «многострадальная планета». Вне всякого сомнения, ей оно нравилось.

— Но, дорогая, мне кажется, что законы, стоящие на страже чести, достоинства и безопасности женщин… — неуверенно начал мистер Нэви Буш, — мне кажется, они соблюдаются. И никто, никто не может похвастать тем, что ему удалось обойти закон. Даже представители самых известных семей. Вот взять хотя бы двоюродного племянника вице-директора ФБР, этого несчастного Пита Буббера, который получил семь лет изоляции…

Кэтлин свела брови на переносице. В таком виде они напоминали крышу шалашика, готовую вот-вот обрушиться во гневе.

— Не надо мне про этого типа!.. — взвизгнула она. — Лично мне непонятно другое, а именно: как вице-директор Глэбб, чьего родственника упекли за такой вопиющий проступок, не подал в отставку со своего ответственнейшего, между прочим, поста?.. Это возмутительно! Пит Буббер! Не забывай, что он посмел посягнуть не на кого-нибудь, а на нашу родственницу, близкую родственницу!

— Точнее, твою троюродную тетушку, — на свою беду уточнил мистер Нэви и тут же зажмурился.

Леди Буш топнула ногой и выдала тираду, из которой красноречиво следовало, что несчастная тетушка и без того сильно пострадала от злобного нарушителя закона, а тут еще и сам гарант конституции упражняется в остроумии на ее счет. Буш-третий и не думал этого делать, поскольку просто не умел шутить, однако его вторая половина, нисколько этим не смущаясь, тотчас же завалила супруга упреками, а под конец инкриминировала мистеру Нэви едва ли не сообщничество с Буббером, подпитываемое преступными идеями «мужской солидарности» и «маскулинного шовинизма». Последнее словосочетание также входило в число излюбленных у леди Буш-Оганесян.

Молодой парень Пит Буббер, упомянутый президентской четой, был осужден за сексуальное домогательство в отношении утлой старушки Клэр, приходящейся троюродной теткой жене президента.

Домогательство было вопиющим. Оно выражалось в том, что он привел в надлежащее (то бишь вертикальное) положение инвалидную коляску, на которой лихачила тетушка Клэр и на которой же свалилась с лестницы и перекувырнулась несколько раз, как в заправской автокатастрофе. Главным пунктом обвинения (домогательство!) стал тот факт, что Буббер водрузил на лысый череп тетушки ее парик, который слетел при падении. Почтенная дама утверждает, что при этом мерзавец похотливо улыбался. Ныне он отбывает семилетний срок на Луне, в тюрьме с поэтичным названием «МунДак» («Лунная утка»), вспомнил президент. Да! И отстегнул триста тысяч долларов штрафа потерпевшей стороне, то бишь тетушке Клэр. «Зачем, ну зачем ей триста тысяч? — подумал мистер Нэви Буш. — Все равно сидит на дотациях… А недавно вставила за государственный счет полный рот зубов из нового материала… Сорок зубов! Шесть, наверно, про запас…»

— …Вот так! — услышал президент финальный аккорд речи милой супруги. — Нэви! Нэви, ты меня слушаешь?

— Да, я тебя слушаю, — выдавил он, — но поторопись, дорогая, ко мне вот-вот должны прийти министр обороны, директор ФБР и два личных советника. Вот-вот…

— Знаю, что они тебе насоветуют!.. — буркнула леди Кэтлин, подозрительно глядя на мужа. — Странно, что среди твоих советников ни одной женщины! Это возмутительно!

— Дорогая, что ты мне хотела сообщить?.. — окончательно потерял терпение президент. — Я тебя слушаю.

Кэтлин подобрала с пола толстенный фолиант, которым, как помнится, она запустила в благоверного при самом своем появлении, и, перелистнув пару страниц, произнесла пресекающимся голосом, в который намеренно была подпущена истерическая нотка:

— Я принесла тебе список людей, которые должны понести тяжелое наказание. Я требую возбуждения уголовных дел по факту диффамации, оскорбления чести и достоинства, дискриминации по половому признаку и… Боже мой! Ты только послушай, что говорят в Европе, которая в последнее время окончательно обнаглела и зарвалась: «Идешь к женщинам, бери с собой плеть!»

— Это, наверно, кто-то из клуба садомазо? — невинно осведомился президент.

— Не знаю, откуда он, но его зовут Ницше!

— Мэр Бостона? — тупо ворочал мозгами президент. — Хотя нет, тот — Ницкер.

Леди Кэтлин топнула ногой. Тут она обрушила на мужа целый водопад цитат. Особенно ее возмутило изречение некоего грека Эзопа, гласившее: «Не открывайся жене и не делись с нею никакими тайнами: в супружеской жизни жена — твой противник, который всегда при оружии и все время измышляет, как бы тебя подчинить». Буш-Оганесян моргал глазками. Он совершенно был согласен с этим Эзопом и со всеми греками сразу, если бы к тому же знал, где эта Греция находится. Тот же кляузный Эзоп изрек еще одну возмутительную гнусность: «Огонь, женщина и море — три бедствия». Каскад изречений людей, о которых президент слышал впервые, довершили слова наглого француза, некоего Монтескье: «Клясться женщине в вечной любви столь же нелепо, как утверждать, что всегда будешь здоров или всегда будешь счастлив». Миссис Кэтлин перевела дух и наконец пригвоздила, как ей казалось, к позорному столбу всех тиранов-мужчин в лице собственного мужа:

— А вот ответ одного наглеца на вопрос честной активистки касательно того, какую женщину он считает достойнейшей: «Ту, мадам, которая сделала больше всего детей»!

Президент Буш-третий фыркнул в кулак, едва удержавшись от смеха. Фраза ему понравилась, но он, ясное дело, и пикнуть не посмел об этом. Напротив, он важно почесал ухо и провозгласил:

— Да, состав преступления налицо. Порочение чести и достоинства к тому же… А кто это сказал? Какой-нибудь китаец, с которыми мы сейчас воюе… м-м-м… налаживаем… гм… у которых…

Президент был косноязычен и так и не сумел сформулировать суть взаимоотношений ВША и Китая.

Жена прищурила один глаз и спросила:

— Почему ты решил, что это китаец?

— Ну как же… Вот он говорит: «…которая сделала больше всего детей». А где делают больше всего детей, как не в Китае?

— Фамилия этого наглеца, — не вдаваясь в дальнейшую полемику по вопросу национальной принадлежности нарушителя закона, провозгласила миссис Буш, — Бонапарт. Наполеон Бонапарт.

— Наполеон?.. Гм… знакомое имя. Где-то я его уже слышал. — Президент почесал лысеющую макушку и пустился в воспоминания: — Мм-м… а не учился ли я вместе с ним в Йельском университете? Да нет. Там учатся законопослушные люди, таких м-мерзостей говорить не стали бы. Тэк-с… А в сенате у нас не заседает такой? Он, кажется, по происхождению гомосексуалист из Камбоджи…

— Ничего себе происхождение, — отметила миссис Буш, которая, несмотря на стервозность и крайне феминистские взгляды, была все-таки чуть умнее супруга. — Нет, Нэви, ни в сенате, ни в конгрессе такой не заседает!

Президент врезал кулаком по столу так, что на огромной матовой панели слева зажегся экран, и толстогубый полковник-спецслужбист из охраны Белого дома осведомился, все ли у мистера президента в порядке. Буш не обратил на него внимания, он воскликнул:

— Нуда, вспомнил! Наполеон! Конечно! Так звали попугая госсекретаря Бобби Боббинджера, которого я на прошлой неделе отправил в отставку! Кстати, не понимаю… вот ты умная женщина, дорогая, может, ты мне объяснишь: зачем попугая называть в честь пирожного? Гм… Ты сказала, что этот попугай… А что, его спрашивали о том, какую женщину он считает самой достойной? Это какой же идиот интересовался о таких вещах у попугая?

Мадам Кэтлин Буш стоически вынесла, пока иссякнет этот поток глупостей и несуразностей. Потом произнесла:

— Наполеон Бонапарт — французский политический деятель. Это он так сказал, а никакой не попугай. Но это еще цветочки!.. Самая возмутительная подборка подсудных оскорблений — родом из России. Я думаю, что на это нужно особое внимание. — Россия? — переспросил Буш-третий, копаясь в мозгах с целью выудить там хоть что-то касающееся этого названия. Собственно, он знал о России достаточно, даже два раза там был, но вот что-то никак не вспоминалось. — А-а-а… Москоу, водка?

— Гармошка, медведь, Кремлин, — продолжила леди логическую цепочку, уже ставшую классикой жанра, — вот именно. Как раз о Москве и пойдет речь. Известно ли тебе, Нэви, что в Москве существует варварский обычай. Бр-р-р!!! Мне даже страшно произносить все это вслух! Настолько это чудовищно и не укладывается в голове! Как в наш цивилизованный век…

Мадам не успела договорить. Вспыхнула панель вызова, располагавшаяся на столе президента, и тот произнес, невольно перебивая жену.

— Да, слушаю. Кто ко мне?..

— Сэр, к вам министр обороны генерал Бишоп, первый заместитель директора Федерального бюро мистер Глэбб, а также государственные советники мистер Добродеефф и сеньор Жоэль Карамба.

Президент без надежды взглянул на супругу, которая была вынуждена наступить на горло собственной песне. Миссис Буш была дама гуманная и к таким зверским действиям не привычная, так что неудивительно, что она выглядела возмущенной. Мистер Нэви Буш вздохнул:

— Дорогая, заседание.

Леди Кэтлин некоторое время прожигала мужа взглядом и думала, что же ей сделать: то ли устроить ему скандал, который сожрет все оставшееся до прихода чиновников время, то ли вкратце изложить то, что она, собственно, хотела от президента. Остановилась на втором и затараторила, словно рассыпая мелкий горох:

— Как поступить? С одной стороны, такого нельзя прощать, к тому же комитет проделал значительную работу по сбору информации в отношении… С другой стороны, потребуется довольно необычный метод, и…

— Дорогая, заседание, — повторно вздохнул президент и даже сделал попытку зажать уши.

Жена с силой развела руки мистера Нэви, чтобы тот все-таки слушал, но в этот момент экран на матовой панели вспыхнул снова, и голос почтительно доложил:

— Сэр, к вам генерал Бишоп, вице-директор Глэбб, советники Добродеефф и Карамба. Прикажете впустить?

— Да, — быстро ответил несчастный глава великого государства.

2

В кабинет один за другим вошли четверо мужчин. При их виде леди Кэтлин фыркнула, как обиженная кошка, которую ткнули носом в горячее молоко, и произнесла:

— Здравствуйте, господа. Даже очень кстати, что вы здесь. Мне думается, что президенту было бы тяжело одному взвалить на себя бремя ТАКОГО решения.

— Какого? — не понял бедняга Святой Дух. — Какого еще реше… Вы присаживайтесь, господа, вынимайте документы, все по порядку, как обы… Как обычно. Так какого такого решения? — растерянно моргая спросил он.

Леди Кэтлин Буш уселась рядом с государственными мужами и произнесла:

— Вот что. Я думаю, никто не будет возражать… Я — сенатор и возглавляю женский комитет округа Колумбия, что автоматически дает мне право присутствовать на заседании правительства или иной государственной структуры, если оно, это заседание, не носит секретного характера. А мне известно, что ничего такого мой муж, президент ВША, сегодня обсуждать не планировал. Так что я намерена присутствовать на этом заседании, а затем выдвинуть на обсуждение один важнейший, на мой взгляд, вопрос. Никто не возражает?

Конечно же никто не возражал. Кому хотелось лишних проблем?.. Возражать в 2020 году главе феминистского комитета округа Колумбия, жене президента — это все равно что в средневековой Испании полемизировать с инквизиторами по вопросам веры. Сжечь миссис Кэтлин Буш-Оганесян, конечно, никого не сожжет, а вот неприятностей хватит и тебе, и твоим родственникам. Первый заместитель директора ФБР мистер Борис (ударение на первый слог) Глэбб, как никто, знал это. Ведь его двоюродного племянника Пита Буббера по вздорному обвинению отправили в лунную колонию «МунДак» не так уж и давно. Никому не хотелось стать «мундаком», как по названию заведения именовали всех туда угодивших.

— Ну что же, — сказал президент, — лично я не возражаю. Что скажете, господа?..

Никто не стал идти наперекор президентской чете. Генерал Бишоп встал, раскрыл папочку и сиплым басом начал свой доклад:

— Миротворческая миссия в Северном Китае… Генерал Бишоп был тупой служака, похожий на оживший еловый пень; лексические пласты, используемые генералом в его речи, залегали исключительно ниже пояса. В армии этого тупого солдафона знали под кличкой Бобе. Он только что прибыл в Вашингтон по срочному вызову из штата Северный Китай, где выполнял миротворческую миссию, как он сам только что объявил. Миротворческая миссия состояла в том, что авиация ВША, координируемая лично Бишопом, бомбила приграничные китайские поселения на рубеже Северный Китай — штат Приморье. Повод был замечательный: население Северного Китая, разбухшее до громоздкой цифры в один миллиард человек, могло распространиться на заамурские территории, входящие во ВША (штат Приморье, как говорилось выше).

— …Таким образом, — грохотал генерал Бишоп, — мы планируем отбросить китайских реакционеров к их естественным границам, а Китайскую стену, по недоразумению именуемую Великой, снести. Великая Китайская стена, как стратегический объект, определенно угрожающий безопасности Америки, должна быть снесена. Однако мы не агрессоры, как представляют лживые СМИ в Европе и Азии, — продолжал генерал, — и потому оставим грядущим поколениям фрагмент этой стены, ограничивающей свободу китайского народа, о благе которого заботится наша демократия. Мы сохраним кусок стены с двумя башнями. В одной из башен будет военный музей.

— А во второй? — спросил президент. Генерал Бишоп пожал плечами, словно удивляясь, как такой высокопоставленный государственный деятель, как президент ВША, может задавать такие глупые вопросы.

— Во второй конечно же будет «Макдоналдс», — ответил славный военачальник. — Пора приучать этих упертых китайцев к нормальному питанию.

— Гм, — сказал президент, — значит, определенные трудности существуют. Ну что ж… Хорошо! Вице-директор Глэбб, по регламенту мы должны заслушать вас.

— Совершенно верно.

Второе лицо в главной спецслужбе государства, мистер Борис Глэбб, был высокого роста мужчина, худой как палка, с прищуренными серыми глазами и серыми же волосами, редкими и клочковатыми, как скверная пакля. Он ходил в сером же двубортном френче и всегда был застегнут на все пуговицы, даже когда на улице плавился асфальт. Собственно, Глэбб просто не замечал таких мелочей, как температура окружающей среды или количество волос на одном квадратном дюйме его черепа. Его занимали более внушительные проблемы. О них он и повел речь.

— Испытания на базе Лос-Энгельс, что в срединных российских штатах на Европейском континенте, успешно завершены и одобрены мною лично, — сказал он. — Мы получили оружие, о котором столько говорилось прежде безо всяких на то оснований. Такие основания появились только сейчас.

Президент приподнялся, округлил глаза, —а потом снова сел на место. Он пожевал нижнюю губу и только через минуту (в тишине, ибо Глэбб молчал, ожидая, когда же президент наконец завершит мучительную работу мысли) произнес:

— И что же… и что же вы молчали, мистер Глэбб? Это же важнейшее известие! Оно в корне может поменять…

— …внешнюю политику Америки, — вставил генерал Бишоп.

— При чем здесь внешняя политика? Вы докладывайте, Глэбб, докладывайте!

— Работники конструкторского бюро Лос-Энге-льса, подобранные лично мной по рекомендациям Академии единой теории поля, закончили работу. Система DFGG-MT2020, которую русские именуют «Опрокинутое небо», успешно прошла все испытания. Более подробный отчет содержится вот здесь. И мистер Борис Глэбб положил на край стола президента маленький, с ладонь, ноутбук с функцией голографического воспроизведения. Президент Нэви Буш почесал в голове, соображая, к чему и как тут подступиться. Глэбб, очевидно поняв трудности главы государства, приблизился к нему и чуть тронул ноутбук сбоку. Верхняя панель откинулась, зафосфоресцировала, и рой искр, медленно вращаясь, поднялся над прибором. Светящиеся искры, последовательно обращающиеся по заданным траекториям, сгустились до зеленоватого, внешне плотного облака, в котором время от времени проскакивали красивые желтые сполохи, напоминающие миниатюрные копии молний.

— Это заставка, — пояснил Глэбб, — система загружается, а это — рабочие обои. Точная копия грозы, со всеми атмосферными образованиями и в строгом масштабе. Программисты Лос-Энгельса балуются.

В облаке возникла массивная голова. Сначала показалось, что это череп лысого мужчины средних лет в черных роговых очках и с большим язвительным ртом. Но проскочившие в голографическом облаке два разветвленных, вилочкой, мини-сполоха

изменили картинку: выяснилось, что перед высшими чинами государства — женщина. Но какова!.. Над черепом схематично прорисовались волосы, обозначая, что оригинал совсем не лыс, но все остальное оказалось неизменным — и старомодные очки, и сардоническая складка рта. Язвительные губы разлепились, и на весь кабинет разнеслось густое сочное контральто:

— Господин президент, говорит лингвокоординатор проекта «Опрокинутое небо» Сильвия Кампанелла…

— Ух ты задница! — вполголоса восхитился пышностью этого имени генерал Бишоп. Оказалось, рано.

— …Лу Синь фон Каучук, — договорило контральто. — Испытание системы, длившееся три года, завершено успешно. Мистер Глэбб лично проконтролировал выходные данные. В связи с пролонгацией опыта получены следующие вариабельные изоморфические доминанты, экстраполирующие…

Вслед за громоздкими терминами общего значения посыпался ряд таких слов, которые не могли присниться президенту Бушу-третьему даже в самом изощренном и сокрушительном кошмаре. Он героически терпел минуты три, но наконец зажал уши руками и начал насвистывать модную в то время американскую песенку со словами «Проснулись раз в помойной яме два гитариста из Майами».

— Таким образом, — подводила итог Сильвия Кампанелла Лу Синь фон Каучук, — репагулярная градация процесса, условно терминофицированного как «темпоральная интерференция», и вывела на решение уравнения Малахова — Краузе, коррелирующего в противофазе с…

Генерал Бишоп вспотел. Мистер Глэбб, решив, что на сегодня хватит, выключил ноутбук и убрал его в карман, прекратив общие страдания. Советник президента по политкорректности, крючконосый и низкорослый сеньор Жоэль Карамба, подергал себя за усы и выразил, верно, общее мнение, спросив:

— А с кем это… она сейчас разговаривала?

— Это уже частности, — сказал мистер Глэбб. — Проще говоря, в распоряжении Америки, в юрисдикции коренных штатов и с согласия благоприобретенных территориальных образований, появилась МАШИНА ВРЕМЕНИ. Это название не совсем точно отражает суть системы, созданной в Лос-Энгельсе нашими учеными, но удобнее оперировать уже известным, общепринятым термином, чем изобретать новые.

— Да уж… — подтвердил президент, который уже допел свою песенку про гитаристов, заканчивающуюся жизнеутверждающим: «Им наливали пива в кружки две толстозадые подружки». — А не могли бы вы, мистер Глэбб, растолковать нам то, что сообщила эта леди. А то она… гм… э-э-э…

— Употребляла профессиональные термины, — пришла на помощь мужу леди Буш.

— Ага! — закивал тот.

— Да, конечно, — ответил Глэбб. — Тем более что я вкратце уже все сообщил. Хотелось бы только добавить, что основные принципы системы были разработаны еще пятнадцать лет назад русским ученым Николаем Малаховым, который погиб при испытаниях своего проекта. Долгое время не могли повторить даже того немногого, что удалось достичь Малахову.

— А чего он достиг?

— Ему удавалось на пять— шесть лет проникать в будущее. Зафиксировано два таких опыта. Во время третьего Малахов погиб.

— Что же мы можем теперь?

— К сожалению, в Лос-Энгельсе так и не удалось повторить проникновение в будущее больше чем на день, — сказал вице-директор Глэбб, — зато получены прекрасные результаты… м-м-м… — Глэбб заглянул в папочку, — по реверсивно-торсионным… м-м-м…

— Чего-чего? — крикнул с места генерал Бишоп. — Глэбб, короче!

— Тихо!!! — врезал кулаком по столу президент, пресекая общее нездоровое оживление. — Что это еще за недисциплинированность, генерал? Продолжайте, мистер Глэбб, но постарайтесь покороче и… гм…

— Попредметнее, — заботливо подсказала мужу корректное (чтобы Нэви Бушу совсем уж не выглядеть дураком) слово миссис Кэтлин.

— Да, да. Попредметнее.

— Хорошо, — сказал Глэбб. — Одной фразой: если сводить все итоги, пренебрегая некоторыми частностями и опуская побочные нюансы, то в Лос-Энгельсе сконструирована и опробована уникальная система, позволяющая уходить в прошлое на триста — триста пятьдесят лет. Пока что не больше. Но, но — господа!.. Мечта человечества стала явью!!! Поздравляю вас, господа! Машина времени существует!

Все энергично и с облегчением захлопали. По виду генерала Бишопа было очевидно, что возможность проникнуть в прошлое на триста лет для него куда менее привлекательна, чем немедленное разрушение Великой Китайской стены с обустройством в ней «Макдоналдса». Сеньор Жоэль Карамба думал о чем-то своем. Оживился только последний участник заседания, до сих пор не принявший никакого участия в обсуждении текущих вопросов. У него было круглое лицо, обрамленное бакенбардами неопределенного рыжевато-бурого цвета, которое выглядело бы глуповатым (нос — картошкой!), если бы не глаза, небольшие, цепкие, бегающие. Их взгляд был совершенно неуловим, и редко кто мог похвастаться тем, что поглядел в глаза личному советнику президента. Mr. Astaroth W. Dobrodeeff — вот какое пышное имя красовалось в визитке этого индивида. Не Сильвия Кампанелла Лу Синь фон Каучук, имя, которое проняло даже генерала Бишопа, но тоже серьезно…

Мистер Добродеефф поднял руку, требуя внимания, и промолвил мягким, вкрадчивым голосом:

— Господа! Конечно, достижения лаборатории Лос-Энгельса неоспоримы, но не приходится говорить о практическом использовании проекта. Ведь это чревато серьезными последствиями, и…

— А вот и нет!!!

Жена президента, выпрямившись во весь рост, стояла и грозно хмурилась, пуская по лбу волны кожных складок. Все замерли, эная, что миссис Кэтлин Буш просто так не станет буянить.

— А вот и нет, — повторила она. — Мне уже сообщили о том, что собирался докладывать президенту мистер Глэбб, еще до появления его в Вашингтоне. И я не зря пришла к главе государства с очень своевременным и — главное — осуществимым предложением!..

— Но, кажется, ты говорила что-то о правах женщин, племяннике мистера Глэбба и о попугае госсекретаря с таким дурацким кондитерским именем… это… Наполеон, да! — выдвинулся президент.

«Болван, — подумала жена, — и угораздило же такую орясину в президенты. Я смотрелась бы на его месте куда лучше. Но ничего. Успеется!..»

— Вы не совсем верно вычленили суть, — выбрала она такую формулировку, что даже советник по политкорректности, буквоед и зануда Жоэль Карамба, не сумел бы придраться, — главное состоит в другом. Я пришла к вам, господин президент, не как супруга, а как сенатор и политический деятель с предложением переломить ситуацию с дискриминацией женщин…

Все тихо застонали. Мистер Глэбб тихо матерился про себя. Дискриминация!.. Миссис Кэтлин между тем продолжала:

— Возглавляемый мною комитет провел большую работу и вычленил ряд дел, которые подлежат немедленному рассмотрению. У меня здесь целая подборка высказываний, порочащих честь и достоинство женщин… Позвольте!

«Фортуна все равно что женщина, и тот, кто хочет ее покорить, должен спорить с ней и бороться, как борьба с женщиной требует битья ее и помыкания ею». Этих слов вполне достаточно, чтобы засудить наглеца на десять миллионов долларов как минимум! Его зовут, — сенаторша глянула в документ, — Никколо Макиавелли! До чего распустились эти европейцы! Но это еще не все! (Госпожа Буш-Оганесян по второму кругу привела все возмутившие ее цитаты, уже звучавшие в нашем повествовании.) Достаточно? Нет, вы только скажите — разве этого недостаточно для развязывания активных действий, процедуры преследования по всей строгости демократических законов?

Воцарилась гробовая тишина. Потом Добродеев кашлянул и медленно произнес:

— С вашего позволения, леди… Но ведь все эти люди жили в прошлом — Наполеон, Ницше, Эзоп, Петр Первый… Они давно умерли, кроме— того, в тот момент, когда они произносили возмутившие вас слова, в мире была совершенно иная ситуация, совершенно другая обстановка, в том числе и с правами женщин, о которых… за которые…

— Вот именно! — оборвала его леди. — Я говорю именно об этом, и ваши слова только подтверждают мою правоту, мистер Добродеефф! Мой комитет четко отследил факты нарушения прав женщин и сгруппировал в отдельный перечень те, которые представляются особенно опасными. Я хотела бы особо выделить Россию на рубеже XV— XV веков. Мне стало известно, что за убийство мужа, совершенное в состоянии аффекта и вызванное бытовым насилием в семье, женщину живьем зарывали в землю по подбородок и даже глубже… Это возмутительно! — снова употребила леди свой любимый возглас— Чудовищное, вар… варвар… варр-рварское отношение к женщинам, которое нельзя терпеть!

Тишина глухая, неловкая сдавила пространство кабинета. Первым из ступора вышел Добродеев. Он сказал:

— Видите ли, мадам. В истории творилось много гнусностей, как по отношению к мужчинам, так и по отношению к женщинам. Темные времена… дикие нравы…

— Я понимаю, — резко сказала мадам Кэтлин, — что вы, сэр, будете защищать Россию, в которой вы в свое время много жили и работали. Россию, которая до сих пор доставляет Америке более всего беспокойства. А все отчего? Оттого, что русские неохотно поддаются цивилизации. Миссия американской демократии состоит в том, чтобы все люди были счастливы…

Добродеев не выдержал:

— Есть такая замечательная русская пословица: «Насильно мил не будешь!»

Немедленно вылез ехидный Карамба, советник по политкорректности:

— Что вы хотите этим сказать? Что американским миротворческим миссиям не следует вмешиваться в дела во всем мире и пустить все на самотек?

«Это уже много лет ясно, — подумал Добродеев, — от самой Югославии и Ирака с несчастным Саддамом… Заставь дурака Богу молиться, он и… тьфу ты!..»

Вице-директор ФБР Борис Глэбб произнес с ноткой беспокойства:

— Мы вас поняли, миссис Буш. Вы привели нам ряд примеров того, что в недавнем прошлом к женщинам относились недостаточно справедливо. Однако же следует учитывать и эпоху… Тогда не могло быть иначе.

— Почему? — в упор спросила та.

— Историческая ситуация… — туманно начал Глэбб.

— То есть вы хотите сказать, что это в порядке вещей, когда женщину за убийство в состоянии аффекта изуверски зарывают живьем в землю и оставляют мучительно умирать?! — патетически воскликнула леди Кэтлин.

— Конечно, нет. Но это — история, и с ней нужно обращаться соответственно.

Но супруга президента уже оседлала любимого феминистского конька. Она принялась вещать о горькой доле бабы в прошлом и пришла к выводу, что все несчастные и замученные женщины должны получить помощь от цивилизованной и гуманной Америки. Когда суть этих сумбурных и оголтелых слов дошла до всех присутствующих, мороз пробежал по коже сиятельных государственных мужей.

— То есть вы предлагаете?.. — пробормотал Глэбб.

— Да, да! У нас теперь есть такая возможность, а чем изуверская Россия трехсотпятидесятилетней давности отличается от Ирака, каким он был двадцать лет тому назад и где мы установили наконец режим с человеческим лицом? Я догадываюсь о возможных возражениях. Так вот!.. Самыми хлопотными проблемами Америки в данный момент являются Россия, Ближний Восток и Китай. Да, Россия вошла во ВША несколько лет тому назад, но разве это что-то поменяло? Да практически ничего, только дало русским возможность свободно перемещаться по всей территории Европейских и Коренных штатов! Они еще долго будут отравлять нам жизнь, потому что их стадная… хорошо, мистер Добродеефф, — их национальная психология, менталитет, складывалась поколениями и за несколько лет этого не изменить. Но, — тут леди воздела указательный палец, — если мы изменим эту психологию С САМОГО НАЧАЛА, с того момента, как возникла

Российская империя, а это, как мне доложили, было как раз на сломе, на рубеже XV— XV веков!..

— То есть?!

— Как известно, если человек может поднять руку на женщину, то он способен на любое насилие и произвол. Если он способен на любое насилие… — нудно завела миссис Буш-Оганесян, но вице-директор Глэбб, к облегчению всех присутствующих, не дал прозвучать очередной трескучей банальности:

— По существу, по существу, миссис Буш!

— Я предлагаю перебросить в ТУ Россию ограниченный контингент наших войск, а царя Петра заменить клоном, которого мы будем полностью контролировать. Оттуда мы начнем формировать новую психологию этих русских, которые так любят хвастаться своей загадочной русской душой, — с ожесточением произнесла леди Кэтлин и хлопнула раскрытой ладонью по столу. — А что? Вполне осуществимая операция. Я понимаю, что такого еще не было, генерал Бишоп, я сужу хотя бы по вашим выпученным глазам. Но ведь все когда-то происходит в первый раз, верно?

— Гм…гм… — только и смог процедить президент Буш-третий.

— Видите ли, сударыня, — с приторной вежливостью начал Добродеев, и все поняли, что сейчас он начнет говорить гадости, — ваше предложение, конечно, отличается некоторой новизной мысли, хотя и напоминает сюжеты отдельных голливудских блокбастеров, кстати, не очень качественных. Но, видите ли, какая штука? Ввод ограниченного контингента американских войск на территорию петровской России приведет, как бы это помягче… к НЕпредсказуемым последствиям, и я уверен, что все эти последствия, как бы это еще помягче, будут дурного толка. Исторический процесс — процесс, прошу меня простить, синкретичный, непрерывный, он не терпит насильственных разрывов в цепи событий.

— Хуже, чем УЖЕ было, не будет! Что такое история России? Это история постоянных войн, смут и революций! Кровь и насилие! — Леди Кэтлин патетически заломила руки и колыхнула бюстом. — Если мы сумеем повлиять на Россию с самого ее возникновения в новом, имперском, качестве, то мы сумеем сами выстроить ее историю так, как это удобно и выгодно Америке и мировому сообществу! Самим русским, кстати, тоже! Мало ли они страдали от всех этих чудовищ на тронах: Петра Первого, Николая Второго, Ивана Грозного, Ленина, Сталина?! Нужно сделать так, чтобы Россия не терзала себя и других.

— Все это красивые слова с сильными мелодраматическими спецэффектами, а Иван Грозный вообще четыре с половиной века назад жил, на этот срок машина не рассчитана, — заявил Добродеев, не замечая, что Глэбб толкает его рукой в бок, а проклятый Кар амба вот уже третью минуту как включил свой диктофон. — Конечно, осуществить это можно — ТЕПЕРЬ можно! — но к каким последствиям для всего мира это может привести? Вы хотите заменить Петра и контролировать Россию в переходный период? Так Петр и так занимал настолько прозападную позицию, что прозападнее и некуда! А что будет делать ваш клон? Да ему стрельцы или преображенцы в первый же день отрубят глупую башку, и поминай как звали!

— Я ничего не понимаю, я решительно ничего не понимаю! — взмолился президент, снова затыкая уши. — Давайте по порядку и не все сразу, господа!

— Успокойся, дорогой, — перешла на доверительный тон его супруга, — я понимаю, дело настолько необычное… Но пойми меня правильно…

— Да только объясни! Я постараюсь!!!

— Господин генерал, — повернулась к Бишопу леди Кэтлин, — вот вы пытаетесь навести порядок в Северном Китае, перенаселенном до такой степени, что это всерьез угрожает безопасности Америки. А куда проще отправиться на три столетия назад — настолько, кажется, максимально «ныряет» ваша машина времени, Глэбб? — и, заняв место правителя Китая, ограничить рождаемость ТОГДА, когда население было примерно в… (заглянула в папку) в пятнадцать раз меньше, именно так. Вы видите, я хорошо подготовилась, у меня все цифры на руках, все подборки материалов. Вот, к примеру, заболел у вас зуб. За занятостью ли, из-за халатности и небрежности, но зуб запустили, и он развалился. Неприятно? Да. А если вы имеете возможность вернуться ко времени, когда на нем только образовалась маленькая трещинка, и вылечить его с ходу, таким образом предотвратив возможность дальнейшего разрушения зуба?

— Или вставить имплантант, — ввернул неисправимый Добродеев.

— Да, но насколько это дороже! К тому же зуб искусственный, а ведь можно сохранить свой.

— И к чему вы ведете с этой свирепой дантистской риторикой, миссис Буш? — осведомился советник Добродеев, дергая себя за волосы.

— А тут все очевидно! Можно решать проблемы по мере их возникновения и, более того, уничтожить эти проблемы еще ДО того, как они возникнут, потому что мы в выигрышном положении и уже знаем о том, что это должно произойти, — повела свою мудреную речь миссис Буш.

И тут поднялся генерал Бишоп. До него наконец дошло, ЧТО вынесли на повестку дня. Министр обороны заявил, свирепо шмыгая носом с трубным звуком «хррр»:

— О'кей! А что ж, это хрррр? По мне, так миссис Кэтлин отличную идею выдвинула. Залезть на три века назад и урезать китайцам рождаемость — это, хррр, весело! И насчет русских — тоже ничего! Я, правда, мало что помню об ихних царях и королях, но сволочи, верно, были изрядные! Это хррр!!! Видел я одного русского царя в каком-то музее… в Париже, что ли, это в Испании. Так он похож на задницу индейки в разрезе! Это, хррр… отличная мысль!

— Вы о заднице индейки? — с невинным видом осведомился Добродеев.

— Нет, я об индейке… тьфу, хррр, об идейке миссис Буш! Без задницы!!

Глэбб наклонился к Добродееву и проговорил тихо:

— Мне кажется, что этот бред могут и протолкнуть, а потом пролоббировать в конгрессе…

— Или вообще обойтись без согласия конгресса, — в тон ему ответил советник президента ВША.

Президент Буш-третий пошевелился и произнес, смахнув с лица натужную маску озабоченности:

—  — Ну что ж… я думаю, что предложение сенатора Буш может оказаться полезным и плодотворным, а вы как думаете, господа?..

— Хррр! — за всех ответил генерал Бишоп по прозвищу Бобе.

3

Там же, два месяца спустя


Советник президента Астарот Добродеефф позвонил вице-директору ФБР Глэббу. Если уж на то пошло, ФБР именовалась так по инерции, а на самом деле это была гигантская спецслужба, включавшая несколько организаций, в том числе и собственно ФБР, а также ЦРУ, ГРУ и ФСБ России, и прочая, и прочая. Официально структура, где Борис Глэбб был вице-директором, именовалась ЕСБ (Единая система безопасности) и состояла из континентальных управлений и национальных подуп-равлений и отделов.

Итак, личный советник Президента ВША Астарот В. Добродеефф позвонил вице-директору ЕСБ ВША Глэббу.

— Ну, что нового?

— Да ничем не могу обрадовать, — ответил Глэбб. — Президент дал мне под личный контроль формирование миссии по России. Хорошо еще, что он дал «добро» на отсыл небольшой группы подготовленных спецов, а не внедрение военного контингента, как на том настаивает безмозглый Бишоп.

— Да, генерал Бишоп известный интеллектуал. Что с него взять: Бобе он и ест Бобе. И что же, подобрали кандидатуры?

— Пока не определился.

— А задачи?.. — А вы как будто не знаете? — Ну, ну. Не горячитесь. Я же из лучших побуждений. Мы оба стоим на одной позиции, зачем же нам между собой конфликтовать. Итак?..

— Задача по российской миссии: внедриться в окружение Петра, заменить самого царя клоном, программированием которого займется… помните ту даму, которая выступала в голографической картинке?

— Да. Вот эта злобная очкастая мегера с таким именем, как будто рухнул честный немецкий дом, за ним итальянское палаццо и все это завалило китайскую хижину?..

— Ну у вас и сравнения. Да, она. Сильвия Кампанелла Лу Синь фон Каучук. Ее отец был наполовину китаец, наполовину голландец, мать немка с русскими корнями, из штата Южное Поволжье. Если уж кого и подбирать в эту абсурдную миссию…

— «Демократизатор-2020».

— Как-как?

— Я просто-напросто подобрал этой миссии адекватное наименование. «Демократизатор-2020», или «Демо-2020», миссия, плавно врастающая в свою вторую фазу «Демо-XV век».

— Ха-ха. Забавно. У вас своеобразное чувство юмора, советник. Точнее, все это было бы забавно, когда бы не было так хреново.

— «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно», как сказал поэт. Но я вас перебил, Глэбб. Вы говорили: «Если кого и подбирать в эту абсурдную миссию…»

— Да, верно. О'кей! Если уж кого и подбирать в эту абсурдную миссию, так это фон Каучук. Это такой вариант человека-вездехода. Выкарабкается откуда угодно. Соединение немецкой последовательности и педантичности, итальянского вдохновения и темперамента, китайского трудолюбия. Правда, на физиономию страшна, как русский во хмелю… в ней и русская кровь есть.

— Надеюсь, нас не слышала леди Кэтлин Буш. Она бы выискала пункт параграфа закона…

— А, вы об этом: «…на физиономию страшна, как русский во хмелю»? Так это правда. Хотя на правду и обижаются. Надо сказать, миссис Буш перегнула палку. И так превратили нас, мужчин, в гибрид банкомата с вибратором, а ведь продолжает верещать, что права женщин ущемляются! Вот взять хотя бы моего родственника, Пита Буббера. Оказал помощь старушке, а та возьми и упеки его на семилетний срок! — Глэбб подумал, не выругаться ли, а потом все-таки выругался. Добродеев слушал с интересом. — Кстати, о Пите. Я хотел рекомендовать его в миссию, раз уж она неизбежна. Возможно, это поможет скостить или вовсе аннулировать этот дурацкий срок. Он компетентный молодой человек, к тому же наполовину русский. Я, честно говоря…

— Да, да, слышал. В России вас именуют не мистер Борис Глэбб, с непременным ударением на первый слог в слове «Борис», а Борис Иваныч Глебушкин, ведь так, насколько я знаю, в оригинале звучит фамилия вашего деда?

— Вы информированный человек.

При слове «человек» Добродеев засмеялся коротким, чуть надтреснутым смешком. Глэбб промолчал. Советник президента произнес:

— Вот что, Борис. Нам нужно встретиться. Сегодня у меня консультация с президентом, я попытаюсь оказать на него все мыслимое давление. А если не выйдет — а ведь не выйдет ничего! — я передам вам итоги нашей беседы, и мы наметим кое-какие пункты совместной работы. Ведь если и мы с вами выпустим вожжи, то очень скоро окажемся в кювете…

— Вы уж слишком фигурально выражаетесь, мистер Добродеефф, — отметил Глэбб, заканчивая разговор.


Из секретного документа Комитета ВША по теоретической и аналитической магии (глава — государственный советник первого ранга Астарот В. Добродеефф):

«…Применение системы Малахова приводит к нарушению восьмого и одиннадцатого постулатов положения об аналитической магии и прямо ведет к высвобождению магических терминалов, ресурсы которых могут быть употреблены для практического применения. Последствия проникновения в чужеродные пласты пространственно-временного континуума (то есть в прошлое либо в будущее) могут привести к несанкционированным выплескам магических терминалов…» и так далее, и тому подобное.


На встречу с Добродеевым мистер Глэбб пришел не один. Вместе с ним был высокого роста молодой человек с веселыми синими глазами и выставленной вперед нижней челюстью, что придавало его лицу выражение задорного упрямства. Он был в серой с голубыми нашивками робе и штанах с бесчисленными карманами, на каждом из которых красовалась аббревиатура MD. На рукаве виднелась нашивка с номерам и той же аббревиатурой MD, снабженная расшифровкой: F54764044/344. MoonDuck. State Pentencar Termnal. Добродеефф окинул взглядом этого человека и проговорил:

— Насколько я понимаю, вы — мистер Пит Буббер?

— А вы догадливы, уважаемый господин государственный советник первого ранга, — ответил тот, почему-то балансируя на одной ноге. — Простите, что я перед вами выкидываю эти гимнастические номера, — распространился он в ответ на чуть недоуменный взгляд Добродеева, — просто я только что с Луны, никак не восстановлю земную координацию. Привычка, знаете ли.

— А сколько вы уже отмотали, Пит?

— Да почти год.

— Я уже говорил, что он мог бы оказаться полезным в этом предприятии, что затеяло наше руководство, — негромко произнес вице-директор Глэбб, вырастая из-за спины Пита. — Кстати, Пит, как оказалось, знает о вас, мистер Добродеев, чуть ли не больше, чем я сам. А ведь не надо напоминать о моей должности, не так ли?

— Дядя Борис, конечно, информированный человек, но ведь мы говорим не о людях, не так ли, Астарот Вельзевулович? — спросил Пит, переходя на русский язык.

Тот и бровью не повел.

— А, вы владеете русским, Пит? Очень хорошо.

— Да, у меня русские корни, как, соответственно, и у дяди Бориса. Правда, мой папаша, алкаш и наполовину грузин, под конец жизни стал утверждать, что он голландец. Его утверждение строилось на том, что его зовут Вано Гогия, из чего следует, что он прямой потомок живописца Ван Гога.

— Н-да, родня у вас подобрана со вкусом, что и говорить. Я вижу, — Астарот Вельзевулович Добродеев окинул взглядом своих гостей, — тут собралась просто-таки российская диаспора. Ну что же, тем легче будет найти общий язык. Особенно если учесть, что тема нашей беседы — судьба нашей общей родины. Я хоть и не являюсь человеком, а по происхождению инфернал, все равно не чужд России. В свое время я возглавлял там национальное отделение инфернального концерна «Vade Retro, Satanas & Co». Правда, концерн уже давно расформирован, поскольку четкая структура работы была разрушена, а генеральный директор пропал.

— Генеральный? — вмешался Пит. — Вы говорите о господине Лориере, более известном как Люцифер? Говорят, его законопатили в такие края, по сравнению с которыми мой «МунДак» — просто курорт для страдающих недержанием мочи.

— Не будем о печальной судьбе моего бывшего босса, — качнул головой Добродеев. — Хотя в наше демократичное время инферналы легализованы и могут не прятаться по углам, по сеням выступать в качестве дурацких барабашек, как это бывало раньше. И никто теперь под угрозой судебного преследования не может называть нас чертями, бесами, нечистью и прочими нелицеприятными эпитетами. Это как афроамериканцу сказать «ниггер»! Мы — инфероамериканцы! Мы — законная четвертая раса Земли, а я занимаю ответственный пост советника ВША по теоретической и аналитической магии. Именно так!..

— Но ведь магии больше нет в нашем мире, — подал голос Пит Буббер. — Я сам получил звание бакалавра именно в этой области. Законы магии не работают, кроме того, магия запрещена законодательно!

Добродеев обезоруживающе улыбнулся.

— Все это так, — сказал он. — Совершенно верно. Что касается того, что законы магии не работают… — Он сосредоточился, и его волосы из темно-русых вдруг стали огненно-рыжими, а потом вспыхнули, оборачиваясь языками пламени! Один из них коснулся тяжелой портьеры, и та загорелась, шипя и сминаясь в складки. Советник Добродеев поднялся из кресла, сорвал портьеру с окна и хладнокровно топтал до тех пор, пока от обугленной ткани не вытянулась последняя издыхающая струйка дыма, тонкая, как шея цыпленка. Портьера вдруг растаяла, как будто ее и не было, а Астарот Вельзевулович погладил ставшую совершенно лысой голову и снова уселся в свое кресло. Проговорил медленно, веско:

— Давно хотел поменять обстановку, да повода не было. Теперь будет. Я все это к чему веду?.. — повернулся он к Глэббу. — А всего лишь к тому, что проникновение в прошлое может привести к не-контролированному прорыву магических терминалов. Это как утечка радиации, понимаете? Я вчера сообщил обо всем этом президенту, а он только хлопал глазами и говорил, что все под контролем и генерал Бишоп… Что генерал Бишоп?! — вдруг взорвался Добродеев, и его холеные ногти вдруг стали фиолетовыми и засветились в сгущающемся полумраке. — Что может понимать этот урод, который вознамерился превратить Великую Китайскую стену в «Макдоналдс»? Этот Бишоп был вчера у президента и с пеной у рта просил разрешения высадить десять тысяч морских пехотинцев в средневековом Китае, хорошо, правда? Ой, на беду ваши гении в Лос-Энгельсе закончили свою работу, Глэбб! Этот Лос-Энгельс будет вспоминаться как некая помесь скандального Голливуда со всеми его дурацкими спецэффектами и Лос-Аламоса!

— Лос-Аламоса?

— Вот именно! Боюсь, что последствия того, что сделали в Лос-Аламосе, покажутся детским лепетом по сравнению с… А, ладно! Решение уже принято! Президент уже подписал документ об отправке трех миссий — в Россию-1690, в Китай-1700 и в Турцию-1650, державшую в руках ключи от всего Ближнего Востока. Миссии будут внедряться в ближайшее окружение правителей и далее по разработанному плану: строго на север, порядка пятидесяти метров, находится строение типа «сортир» под буквами «эм» и «жо»!..

— Вы заговариваетесь, Добродеев.

— Я? Ничуть! — Добродеев выкривил на лице улыбку, от которой стала тлеть и дымиться обшивка кресла, в котором он сидел. — Итак, Тлэбб, вы подобрали двух членов миссии. Я нашел вам еще одного. Точнее, я с самого начала был уверен, что если миссия «Демократизатор-2020» будет одобрена, то этот человек подойдет. Кстати, у него есть определенный опыт… гм…

— В чем?

— Во многом, — довольно топорно уклонился от прямого ответа Добродеев. — Достаточно и того, что он лично был знаком с разработчиком «Опрокинутого неба» Малаховым.

— Так это еше один русский? — спросил Глэбб. — Боюсь, миссис Буш и советник по политкорректности Карамба не допустят, чтобы московская миссия состояла из одних русских.

— А кого они хотят послать в Московию? Этот Карамба — полный идиот! Была бы его воля, он сформировал бы миссию по голливудскому принципу: один белый, один толстый негр-гомосексуалист, один азиат, страдающий синдромом Паркинсона, и одна дама, непременно феминистка и лесбиянка. Белый мужчина к тому же наполовину еврей, а папа лесбиянки — инфернал, в свое время пострадавший от коммунистической пропаганды! Так, что ли?

— Вы утрируете, Астарот Вельзевулович!

— Да где уж нам! Ладно… — Добродеев перевел дух и постарался немного остыть, как в прямом, так и в переносном смысле, потому что обивка кресла дымилась уже не дуром, — ладно. К счастью, формирование российской группы поручено нам с вами, мистер Глэбб, и никакие Карамбы и дуры-президентши нам не указка. Итак, моя кандидатура: человек, белый мужчина, русский, 44 года, очень опытный и компетентный человек, психологически устойчив. Я знаю лично, убедился. Это все, что я пока что о нем сообщу. Я свяжусь с ним сегодня же… Хотя нет. Тут необходим эффект неожиданности. Я отошлю ему уведомление прибыть в… Собственно, сейчас я запишусь. — Добродеев щелкнул пальцами, и прикрепленная к стене камера направила на советника свой черный глазок.

— Сейчас запишем голографическое обращение, — хитро сообщил советник Добродеев. — Хоп! Поехали! Мистер Афанасьефффффф! Вам предписывается оставить все дела и следовать за подателем сего. Ваш путь лежит в Континентальное управление высшей схоластики и мегагриссодеистики. Крыло 18, корпус 6, уровень 353, бокс 4-брауз. Дело касается государственной безопасности Конгломерата. Это приказ!!! — Добродеев снова щелкнул пальцами, и красный глазок камеры потух.

— Готово, — сказал Астарот Вельзевулович. — Теперь перешлем в Европу. До востребования.

— Как, вы говорите, фамилия рекомендованного вами человека, мистер Добродеев?

— Афанасьев. Его фамилия Афанасьев.

### ГЛАВА ШЕСТАЯ. Состав миссии формируется, а также несколько слов о «Бормотографе с пылесосом»

1

Евгений Владимирович Афанасьев допил свое пиво, нелегально добытое для него верным бесом Сребреником, и стал одеваться. Непонятный вызов в Москву, в управление… черт ногу сломит, какое управление!.. К чему бы это? Впрочем, ему все объяснят. Афанасьев оделся и вышел к ожидавшему его гостю.

— Лена, — сказал он жене. — Меня тут вызывают. В общем, в Москву.

— На самолете? — спросила она.

— Да, да, — закивал курьер, сильно напоминавший жабу с бакенбардами.

— Никаких самолетов, — сказала Елена.

За прошедшие пятнадцать лет с момента знакомства с Афанасьевым хрупкая девочка Лена с большими и чуть наивными глазами, с очаровательной точеной фигуркой и грацией, сквозящей в каждом жесте и движении, превратилась в упитанную женщину, кренящуюся к сорока годам, мать семейства и грозу мужа, который к сорока четырем годам так толком и не остепенился, оставшись взбалмошным мальчишкой, этаким Тилем Уленшпигелем, чтоб его подняло да сплющило!.. Вечно молодой и, что самое печально-характерное, вечно пьяный! Впрочем, здесь Елена Николаевна со свойственной всем представительницам прекрасного пола категоричностью преувеличивала склонность мужа к распитию горячительного.

— Никаких самолетов, — повторила она. — Или ты забыл, Женя, что тебе нельзя летать самолетами, у тебя эта… аэрофобия?

— Во-первых, не аэрофобия, во-вторых, ничего подобного у меня нет, — возразил Афанасьев, — я просто не люблю летать самолетами. Потому поедем на машине. Вот так.

— Но… — начала было «жаба с бакенбардами», морща нос так, как будто он собирался чихнуть.

— Нам к которому часу в управление? — перебил Афанасьев.

— К девяти утра.

— Ну вот. А сейчас и одиннадцати ночи нет. Семь часов на дорогу до Москвы, это если со всеми остановками. Еще успеем моего старого друга навестить… — Он поспешно зажал себе рот, глянув в сторону жены, не услышала ли она его последние слова. Не услышала. Потому Евгений Владимирович продолжал заговорщицким тоном, жестом показывая курьеру, чтобы тот был начеку и не болтал попусту: — Мой друг вот такой человек!.. Если уж я собрался выбраться из дому, а со мной в последнее время это происходит нечасто, то, позвольте, я уж посещу старого приятеля.

— Но…

— Никаких «но»! Он — губернатор штата Южное Поволжье.

Эти слова окончательно отбили у курьера охоту высказываться за пределами темы, очерченной для него самой целью его визита. Он заморгал глазами и пробормотал:

— Значит, мы едем в Сторожовка-сити? К губернатору Эй. Эй. Коркин?

— За «эй, эй, Коркин» можно и по рогам получить, — меланхолично заметил Женя, вычленяя новую живописную деталь анатомии посланца. — Не A. A. Korkne, как вы тут сказали и как пишется в разного рода официозе, а Антон Анатольевич Коркин, бывший мой приятель и коллега, а теперь вот преуспевающий государственный муж. Кстати, о мужьях: хорошо бы, чтоб дома его жены не оказалось. Но, увы, — шепотом закончил Афанасьев, — это фантастика: мадам Коркина четко пасет своего супруга, сохранившего некоторые пагубные привычки молодости. Ну, пока, домашние! — крикнул он. — Счастливо оставаться. Позвоню, когда узнаю, какого черта им от меня понадобилось!

— Пока, папа! — отозвался Ваня.

— Ты уж там не усердствуй, а если в Москве зайдешь к Ковалеву, сильно не налегайте! — сурово напутствовала жена. — А то я вас с Николаем знаю. Он хоть теперь и банкир, а все равно балбес! Ну, пока. Дай поцелую. Та-а-а-ак… — Она окинула супруга критическим оком и добавила на прощание: — Передай привет Гале, жене Николая. Не забудь! Я ей звякну, проверю!

— Ох уж эти бабы, — ворчал Афанасьев, садясь за руль своей старой машины «Жигули» 11-й модели, древней, как пески Сахары: 2005 года выпуска. — «Звякну, проверю». По видеотелефону с этой Галей целый день треплется, только успевай счета получать, а туда же: «передавай привет», «сильно не налегайте!»

— Николай Ковалев — это еще один ваш друг? Это, случаем, не председатель правления банка «Вега-кредит», одного из крупнейших в Российских штатах?

— Он самый. Хотя Колян и банкир, но он ничуть не зазнался, этого от него не дождешься. Вот что, курьер: все равно я уже выпил два пива, так что сильнее от меня пахнуть не будет. Забеги в угловой, возьми еще пять бутылок, а потом сочтемся, раз уж мне все карты заблокировали.

— Но ехать пьяным за рулем… — начал было невольный блюститель афанасьевской нравственности.

— Какой пьяный? Я же тебя не за водкой посылаю. Так что иди, топай, а то я скажу, что ты мне никакого уведомления не посылал, а напился пьян и упал в канализационный люк перед моим домом, видишь! — И Афанасьев, скорчив свирепую физиономию и едва удерживаясь от смеха, указал, куда гипотетически мог свалиться многострадальный посланец.

Нет надобности говорить, что после такой теплой и доходчивой отповеди бедняга немедленно потопал за пивом для Афанасьева. За свой счет…

2

Антон Анатольевич Коркин процветал.

Он процветал, если принимать во внимание внешнюю атрибутику преуспевающей жизни: престижную работу, положение в обществе, порядочное состояние в виде нескольких жирненьких банковских счетов, роскошный особняк с охраной и спутниковой сигнализацией, а также заботливую жену и любящую красавицу дочь. Если заостряться на всем вышеперечисленном, то Антон Анатольевич был одним из счастливейших людей своей эпохи. Мог ли еще пятнадцать лет назад редактор загибающейся желтой газетенки мечтать о том, что он станет главой огромной территориальной единицы, даже не области, а — по новому государственному делению — штата Южное Поволжье, в который вошли бывшие Волгоградская, Саратовская, Пензенская и Тамбовская области! Антону Анатольевичу даже не пришлось менять место жительства. В свое время он проживал в поселке городского типа Сторожовка. По американскому обычаю, столицей штата назначался какой-нибудь небольшой городок (к примеру, кто знает, что столица штата Нью-Йорк — жалкий городишко Олбани?). По тому же принципу столицей Южного Поволжья была названа как раз Сторожовка, где в то время проживал А. А. Коркин, в меру успешный и не в меру выпивающий журналист, с женой и двухлетней дочкой. Прошло пятнадцать лет. Антон Анатольевич Коркин прибавил в весе примерно вдвое (политического веса не касаемся), его жена Александра Андреевна, еще недавно просто Саша, стала суровой матроной, а дочка Маша, милая девочка, вживила себе в руку сканируюшее устройство «АнтиАлкаш», которое распознавало алкоголь в крови с точностью до одного промилле на расстоянии до километра. Вот и живи после этого в тесном семейном кругу!..

Афанасьев и бедолага курьер приехали к Корки ну в самое неподходящее время, когда Антон Анатольевич попался на распитии одного литра крепко-алкогольного коктейля, возомнил себя юным и, вытащив из завалов в громадной кладовке татуировальную машинку, принялся набивать на своей оплывшей жиром коленке надпись «А дедушка Ленин хороший был вождь!». Жена и дочь вцепились в главу семейства мертвой хваткой: одна пыталась отнять бутылку с пойлом, а вторая сужала круги вокруг татуировальной машинки, с помощью которой пьяный губернатор уродовал себе колено. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не раздался звонок и голос Афанасьева не сообщил, что к Коркину приехали по делу государственной важности. Александра Андреевна не узнала Афанасьева по голосу, да и едва ли его помнила, потому что последний раз видела его лет десять назад; через несколько минут двое гостей уже дожидались хозяина дома в огромной гостиной. Скуки ради Афанасьев взял из вазы апельсин и прицелился в картину на стене. В этот момент картина отъехала в сторону вместе со стенной панелью, на которой она крепилась, и апельсин угодил в лоб свежетатуированному губернатору Коркину, который ради приема гостей облачился в игривый пурпурный халат, отдаленно напоминающий праздничную тогу зажиточного римлянина.

— Здрасьте, Антон Анатольевич, — сказал Афанасьев.

Коркин потирал лоб и мутно смотрел на метателя апельсинов. Потом он сел в кресло напротив и сказал:

— Это самое… слушаю. Вы… это… кто такие?

— Тепленький совсем, — констатировал Афанасьев, — Все понятно. Я — Афанасьев Евгений Владимирович. Помнишь меня? Да в прошлом месяце только на рыбалку ездили, а ты уже последние мозги пропил, губернатор. Кстати, говорят, что у президента Нэви Буша не мозги, а сменный мыслящий гель, который заправляют ему в череп в соответствии со сроками эксплуатации. Может, тебе тоже такую штуку организовать? У нас в Лос-Энгельсе башковитые ребята сидят, мигом сбацают халтурку, а Лос-Энгельс — это в твоей епархии, то есть штате.

— А-а, Женя, — протянул губернатор, — понятно. Выпьешь? Пока жена думает, что у меня тут важная встреча, она сюда не сунется, так что можно совершенно безопасно.

— Тебя тоже пасут на предмет горячительных напитков? — вздохнул Женя. — Э-эх, тяжкая наша мужская доля!

Будь здесь президент Нэви Буш, которого помянули всуе совсем недавно, он, вне всякого сомнения, присоединился бы к мнению Евгения. к Губернатор налил в три бокала. Бедный курьер, глядя на манипуляции сиятельной особы и встопорщив и без того пышные бакенбарды, побледнел, вспотел, но непослушными губами все-таки выдавил, что он не пьет.

— Абстинент, что ли? — спросил Коркин с мимолетной ноткой презрения. — Эге?

— Нет, я… я — просто не пью. По соображениям…

— Значит, здоровье бережешь, — констатировал Антон Анатольевич, — ну что же, это самое… это отлично. Здоровье — оно такая штука. Вроде и есть, а хоп! — и вот. Н-да, братец. Вот за это и выпьем. Здоровье!! Это самое… Тебя как зовут?

— Кле… кле… п-па…

— Клепа? Хорошее имя.

— Кле…п-па… Климентий П-пакин, — наконец выговорил перепуганный курьер. Но уже было поздно.

— Пей, Клепа, да дело разумей, — отечески напутствовал его Коркин и, чокнувшись с Афанасьевым, опрокинул содержимое бокала в рот. — Это самое… хорррошо па-ашла!!

Новоиспеченный Клепа не посмел противиться воле губернатора и тоже выпил. Лошадиная доза могучего коктейля явно не соответствовала тщедушному телосложению курьера: его сразу склеило, скрючило, он поперхнулся, и губернатору лично пришлось постучать ему по спине, а потом подать на закуску апельсин. Кстати, тот самый, которым угостил его по башке Афанасьев.

— Ну, еще по одной? — раздухарился Антон Анатольевич.

— Погоди ты! — осадил его Афанасьев, — Прежде послушай, что я у тебя спросить хотел, за чем, собственно, и приехал. Нет, конечно, я тебя повидать приехал, старого друга, — тут же исправился он, заметив, как по широкому лицу Коркина скользнула массивная, как весь его облик, сумрачная тень, — но и один вопрос уточнить. Тут, в общем, такое, Антон Анатольевич: меня в Москву вызывают, и не куда-нибудь вызывают, а… — Он назвал длиннющее наименование инстанции полностью,

не поленившись произнести несколько мудреных нездешних слов. — Я думаю, что это может быть насчет Лос-Энгельса, как ты полагаешь? Ведь ты губернатор, должен быть в курсе, а?

Антон Анатольевич еще больше помрачнел. Его добродушное лицо, круглое, похожее на аккуратно пропеченный блин, побагровело (словно блин подрумянился). Он посмотрел на развеселившегося Клепу и проговорил:

— Значит, информацию тянешь?

— Ну, ты, Анатольич, запел, как в старые добрые времена, когда еще был редактором злополучной «Вспышки». «Информация, вытягивают»! Весь репертуар сохранил.

— «Вспышку» я сам закрыл за чрезмерную желтизну, а насчет информации… Что это ты при Клепе распространяешься, он же только посыльный, наверняка не в курсе темы, не того он калибра, чтобы ему доверять государственную тайну?!

— Ну, Анатольич, началось. Знаем мы твои тайны! Их сначала во всех газетах тщательно протреплют, а только потом начинают секрет из них делать, когда даже последняя свинья знает, что к чему.

— Ну вот и обращайся к последней свинье.

Из своей прошлой (журналистской жизни) Антон Анатольевич, помимо безудержной склонности к горячительным напиткам и разгульной жизни, вынес еще и крайнюю обидчивость. Он вполне мог обидеться на то, что ему сказали, будто небо — голубое, а слон — самое крупное наземное животное. Афанасьев это знал, потому плеснул курьеру Клепе еще, практически заставил выпить, а когда тот окончательно сомлел, обратился к губернатору:

— Ну, я же вижу, что ты в курсе! Давай, давай, говори, чего от меня хотят?

— А у тебя совесть нечиста, что боишься явиться в Москву неподготовленным, так? — ухмыльнулся Коркин. — Ну… ладно… это самое. Скажу. Начисли-ка еще по бокальчику, Женя. Подтягивают тебя, верно, вот зачем. На прошлой неделе мне звонил сам Глэбб. Заместитель директора госбезопасности всего Конгломерата. Глэбб!! — Антон Анатольевич поднял указательный палец, как бы давая Афанасьеву возможность прочувствовать всю значимость этого события и весомость громкого имени, только что названного им. — Не секрет, что около двух месяцев назад он тут был. Ты, конечно, в курсе, так?

— Да.

— В общем, дело касается малаховского проекта, а тебя, по всей видимости, тормошат как человека, который лично знал Малахова. Вот так.

— Все?

— Все.

Евгений Владимирович минуту смотрел на лукавое лицо Коркина, а потом прищурил левый глаз и произнес:

— Тэк-с! А ну-ка, еще по одной! Пока жена не видит, это самое, — передразнил он губернатора. — Упп!! Хорошие у тебя напитки, — выдохнул Афанасьев. — А теперь колись, Анатольич, после третьей: что тебе еще известно?

— Ну… это самое…

— Да давай, давай, я же вижу, что тебе самому невтерпеж рассказать, просто ломаешься, как красна девица!

— Ну, это самое… слышал я, что готовится какая-то операция, и набирают состав для нее… для ее… осу-ществле-ния, — выговорил Коркин. — Руководить будет вроде как Синька, наша, лос-энгельская, а курировать — лично Глэбб.

— Синька? А это еще кто такая?

— А помнишь толстую бабу, которая похожа на помесь бульдозера с кенгуру? Имя у нее такое длинное, дурацкое, и сама она…

— М-м-м… — принялся припоминать Женя.

— Ну, ты помнишь! Она на тебя в суд хотела подавать за то, что ты ей рассказал анекдот. Анекдот нормальный, лично я до сих пор не понял, чего она, дура, так взъерепенилась. Выдержка из протокола: «Были задержаны старший сержант Петренко — за изнасилование гражданки Сидоровой, и гражданка Сидорова — за неподчинение сотруднику милиции при исполнении…» Она же из себя такую законницу строила, вот ты ей и подсунул парадокс из абсурдной российской действительности… уф-ф-ф!! — закончил губернатор свою длинную фразу, отнявшую у него массу калорий.

Афанасьев привстал в кресле.

— Что? Вот эта… КОТОРАЯ?.. Да ты что, Антон Анатольич, в своем уме ли?

— За что купил, за то и продаю. А не выпить ли нам еще по одной? А то, я смотрю, ты не вынес поклепа…

— Кл-лепа — это я, — прерывая губернатора, пробулькал курьер, обдирая подбородком колени, и свалился под столик.

Это напомнило Афанасьеву о том, что пора уходить. Он подхватил в стельку пьяного Клепу и поволок его к дверям. Губернатор проводил их насмешливым взглядом, а потом добавил вдогонку.

— Да. Чуть не забыл. Там что-то с клонированием связано. Смотри, Женька, чтобы все обошлось одной Сильвией. А то ка-а-ак наштампуют…

— Спасибо на добром слове, Антон Анатольевич, — проворчал Афанасьев, пытаясь вписать бедного и ни в чем не виноватого Климентия Пакина в формат двери.

Пробила полночь. Ровно через девять часов Афанасьев должен был явиться в московское ведомство, чтобы подтвердить или опровергнуть сведения, с барского плеча брошенные Коркиным, веселым поволжским губернатором.

3

Кабинет, куда все-таки вошел Афанасьев ровно в девять часов утра по Москве, был огромен и абсолютно пуст, как первоначально показалось ему. Впрочем, уже через несколько секунд он убедился, что это не так. И неудивительно, потому что стены, пол, потолок помещения были абсолютно белыми, прочий интерьер был подобран соответственно, так что белые кресла, столы, стулья, откидные несущие панели на стенах просто сливались со стенами, становясь почти совершенно незаметными. Пол легко фосфоресцировал: наверно, и это сыграло свою роль. В помещении не было ни одного окна и ни одного явного источника освещения, однако пространство зала было пронизано мягким, приятным для глаза светом. Стены отливали матовым, потолок казался волнистым и вызывал смутные ассоциации с морем. Странное, странное место… Афанасьев не успел оглядеться, как за его спиной возник и укрупнился неясный звук. Гость Москвы обернулся: за ним стоял невысокий лысый мужчина неопределенного возраста, в светло-серых брюках и довольно мятой серой рубашке. У него были живые зеленые глаза и большой рот уголками книзу, что придавало лицу почти несерьезное выражение. «Жванецкий какой-то, — подумал Афанасьев. — Гм…»

— Очень, очень рад вас видеть, Евгений Владимирович, — без предисловий начал тот. — Моя фамилия Добродеев. Мы с вами знакомы, вы, по всей видимости, просто немного запамятовали, но это пройдет. Сейчас подойдут еще люди, и тогда я расскажу вам, для чего все мы здесь сегодня собрались. Прямо как по песне, а? — подмигнул он.

В груди Афанасьева смутно заворчало, расшевелилось раздражение. Ну не легла душа к этому подвижному толстячку с хитрыми зелеными глазами!.. Вместе с раздражением расшевелился и старина Сребреник. В последние пять лет он сильно убавил в активности, проявлялся только в самых крайних случаях или же когда ему самому было невмоготу. Бес проворчал:

«Ага, родственничек! Хм… ухх! Женька, посмотри на этого типа, а? Это тоже инфернал! Я-то своих чую! Ну и рожа!.. Э-эх!»

На монолог ворчливого беса наложились слова прельстительного Астарота Вельзевуловича:

— Ага, вот и остальные! Сударыня, милостивый государь! Прошу вас, присаживайтесь. Вот сюда, сюда! Если желаете, могу предложить прохладительных напитков. — Астарот Вельзевулович .громко щелкнул пальцами, и из пола, словно реактивный гриб, вырос белый столик, уставленный напитками. — Располагайтесь. То, что я скажу вам, очень, очень лю-бо-пыт-но. Да-с— Лицо Добродеева сморщилось, как будто слово «любопытно», распробованное им на вкус, кислило не хуже спелого лимона.

Афанасьев окинул взглядом сидящих напротив людей. Людей ли?.. Этот миляга Добродеев тоже имеет антропоморфный формат, если выражаться по-научному.

Потом Афанасьев покосился на своих соседей. Одного из них, точнее, не соседа, а соседку, он и так знал. Гроза Лос-Энгельса, цвет и гордость передовой научной мысли, дама, знающая все на свете и вместе с тем совершенно уникальная дура, как не без оснований полагал Евгений Владимирович, — все это была госпожа Сильвия фон Каучук! Читатель избавит меня от труда называть ее полное имя, поскольку оно уже неоднократно звучало выше. Сильвия фон Каучук была габаритная женщина с массивным лицом и такой фигурой, словно ее высекали из цельной глыбы гранита. Кариатиды, поддерживающие своды античных храмов и дворцов, на ее фоне показались бы стройными девчушками из юношеской сборной России по художественной гимнастике. Фрау Сильвия, как ее с ироничным почтением именовали в Лос-Энгельсе, однако же, не была горой вялых жиров и тщедушных углеводов: у нее был черный пояс по карате, она выигрывала соревнования по пауэрлифтингу и — финальным аккордом — на спор рвала одну за другой пять колод карт, вне зависимости от того, сколько их там было, тридцать шесть или пятьдесят четыре. Всему этому античному великолепию была придана лобастая голова с короткими темными волосами, торчащими во все стороны. В голове тоже было не абы что: к своим (молчу, молчу!) м-м-м… стольким-то годам Сильвия Лу-Синевна была доктором физико-математических наук, в совершенстве знала химию, получила международную премию в области хромосомного генерирования (ох!) и биполярной евгеники (мамочки!!). Она владела тринадцатью языками, прекрасно стреляла, без труда умножала в голове пятизначные цифры… Не хватит книги, чтобы живописать все достоинства и таланты этой женщины-глыбы. Дополнительную, бонусную, так сказать, глыбистость ей придавал комбинезон бесформенного покроя, в котором основной упор делался на количество и вместимость карманов. Карманы были самые разные: накладные, скрытые, на молнии, на липучках, на пуговицах. Были и такие карманы, в которых мог утонуть хоть Колизей (в небольшом уменьшении). Словом, вид у Сильвии фон Каучук был неприступный, уверенный и деловитый.

Она тоже смотрела на Афанасьева. Узнала?.. Быть может. У нее, ко всему прочему, и зрительная память абсолютная. Однако уже в следующую минуту заговоривший Добродеев заставил позабыть и о фон Каучук с ее доблестями и славой, и вообще обо всем. Начал он великолепно:

— По личному указанию Президента ВША и при содействии континентальных и общих спецслужб формируется состав группы, которая отправится в прошлое для выполнения сверхсекретной миссии…

По мере того как Астарот Вельзевулович излагал, лицо Афанасьева вытягивалось, у фрау Сильвии каменели скулы и серые глаза темнели; один Пит Буббер сидел в довольно вальяжной позе, закинув ногу на ногу, и наслаждался замешательством своих будущих подельников. Он-то все знал, конечно!

— Вот такое задание, — закончил Астарот Вельзевулович. — Возражения и замечания есть?

Евгений выпал из ступора и выговорил, тщательно отделяя одно слово от одного:

— Есть… Вы — в своем — уме?

— Это замечание не по существу, — нисколько не смутился Добродеев. — Я понимаю, что вы хотели бы напомнить нам старый советский анекдот: «Товарищчи! Американцы послали экспедицию на Луну. Мы превзойдем их. Партия и лично дорогой Леонид Ильич решили послать экспедицию на Солнце!» — «Леонид Ильич, но ведь мы сгорим!» — «Дорогой товарищч! Думаете, шо в Политбюро дураки сидят? Полетите ночью!» Вот это могло бы прийтись в кон, — улыбаясь, но с мрачно горящими глазами продолжал Астарот Вельзевулович, — но, к сожалению, уважаемый Евгений Владимирович, все гораздо серьезнее. Итак… Евгений Афанасьев, Пит Буббер, Сильвия фон Каучук!.. Готовы?

— К чему?

— К общению с первыми людьми государства! Громадный плазменный экран, занимающий едва ли не треть внушительной стены, засветился. Находящиеся в Москве увидели сидящих за длинным столом людей в одинаковых строгих костюмах, а в левом нижнем углу экрана надпись: «Whte House, Washngton».

В одном из субъектов на плазменном экране был тотчас же опознан президент Нэви Буш; по одну сторону от него сидела женщина с постным выражением лица, его супруга сенатор Кэтлин Буш. По другую сторону громоздился сам министр обороны страны, великий, ужасный генерал Бишоп. Именно он вопросил — коротко, энергичной американской скороговорочкой:

— Эти, что ли, советник Добродеефф?

— Эти, генерал, — отозвался Астарот Вельзевулович. — Здравствуйте, господин президент, приветствую, господа. Эти люди и отправятся в одну из трех секретных миссий, предписанных проектом «Демократизатор-2020». — «Интересно, кто придумал такое дурацкое название? — раскатился внутри Афанасьева голос беса Сребреника. — „Демократизатор-2020“! Полный… э-хе-хе!.. идиотизм! Впрочем, что еще можно ожидать от этого Нэви! Ты посмотри только на президента… ну и рожа!! А его жена, так у нее физия такая, как будто почтенный мистер Буш уже лет двадцать не исполнял своего супружеского долга. А хронический недо… гм… хроническое отсутствие партнера мужского пола…»

— Да заткнись ты! — проворчал Афанасьев.

Добродеев бросил на него свирепый взгляд, потому что эти слова, адресованные Сребренику, прозвучали как раз в тот момент, когда заговорил президент Буш-третий. К счастью, Евгения Владимировича не расслышали.

Глава государства закончил мусолить свое обращение. Собственно, оно было такой туфтой, что никто особенно и не слушал. Слово взял грозный генерал Бишоп:

— Эти люди соответствуют требованиям? Я хотел сказать, они прошли тестирование и… все такое?

— Эти люди соответствуют самым высоким требованиям, — помпезно объявил Добродеев. — Распределение обязанностей следующее: Сильвия фон Каучук, как наиболее компетентная и подкованная в технической части, — глава миссии…

— Вот это правильно, — объявила с экрана леди Кэтлин. — Женское руководство всегда благотворно действует даже на таких маргинальных субъектов, как мужчины.

Сидящий за тем же столом крайним справа вице-директор Глэбб заткнул уши, а Добродеев, полуулыбнувшись одной стороной своего большого саркастического рта, продолжал:

— В руках фон Каучук сосредоточены рычаги миссии; однако без Евгения Афанасьева, моей креатуры, миссия была бы неполна. Мистер Афанасьев— опытный специалист, обладающий великолепной способностью вживаться в любое общество, как будто он находился в нем изначально. Кроме того, он прекрасно знает нужную нам эпоху и, вне всякого сомнения, принесет неоценимую пользу в налаживании контактов с теми людьми… («С чего это он взял? — недоуменно подумал Евгений. — Так утверждает, как будто он меня раньше знал! Да я сам за собой такого не числю, что он тут наговорил!») Далее, — молвил советник. — Пит Буббер! Человек, который умеет делать решительно все, начиная с каши из топора и заканчивая ковром-самолетом…

— Как, простите? — пробасил Бишоп.

— Секретная разработка, ковер, в который вшиты гравитонные нити. Разработан лично Буббером. Летает, — без тени улыбки, но внутренне сотрясаясь от хохота, сообщил советник по теоретической и аналитической магии. — И вообще, человек, у которого руки растут из нужного места, будет очень кстати в Петровскую эпоху, когда ценили именно личные качества, в том числе и знание ремесел.

— Как? Буббер? Пит Буббер? — взвизгнула мадам Кэтлин. — Этот… растлитель тетушки Клэр? Да как же вы додумались до такого — назначить в священную миссию уголовного преступника? Это, видно, ваших рук дело, мистер Глэбб!!! Без вас тут не…

— Хватит! — рявкнул президент, который при большом скоплении народа не боялся вступать в прямой спор со своей грозной женой. — У нас мало времени, а каждая секунда связи поглощает уйму денег наших налогоплательщиков.

Однако миссис Буш не унималась.

— Я не думала, что моя идея будет так осквернена участием в ней господина Буббера, — решительно объявила она. — Я думаю, что его стоит немедленно убрать из состава группы.

На тонких губах вице-директора Глэбба прозмеилась коварная улыбка. На глазах всех он вынул и протянул советнику по политкорректности Жоэлю Карамбе, сидевшему рядом с женой президента, какую-то бумагу. Карамба глянул. Его узенькие брови сошлись на переносице, на узеньком же лбу вспухли кожные складки. До Афанасьева ясно долетело что-то вроде напряженного сопения, с которым советник Карамба постигал изложенное в глэббовском документе. Наконец он оторвался от бумаги и прошептал что-то на ухо миссис Буш. Та встрепенулась и глянула в бумагу. Президент Нэви Буш спросил недовольно:

— Новые свидетельства? Ну, разобрались, что ли?

— Господин президент, тут… Словом, миссис Буш больше не возражает против кандидатуры мистера Буббера.

«Интересно, что он ей такое предъявил? — всколыхнулся неугомонный бес Сребреник. — Эй, Владимиррыч!.. Что он ей предъявил, как ты думаешь, а? Видать, какую-то сильную грамоту! Даже эту дурищу проняло. Ухх!»

Афанасьев мотнул головой. Тут заговорил Глэбб.

— Мистер Добродеефф, — официально произнес он, — помнится, вы упоминали о ЧЕТЫРЕХ членах миссии, а я пока что вижу только трех. А четвертый?

— Да, конечно. А вот, собственно, и он. Попрошу внимания.

Одна из белоснежных панелей, составляющих потолок, отъехала в сторону, и в зал медленно опустился прозрачный цилиндр двух метров в поперечнике и около четырех метров в высоту. Внутри него находился человек в сером костюме, носатый, лобастый, со смешно торчащими ушами и в дымчатых очках, скрывающих глаза.

— Он нас не видит и не слышит, в то время как мы можем получать полную визуальную информацию о нем, — важно объявил Добродеев. — Честно говоря, отбор на четвертую вакансию был завершен только сейчас, так что я не буду представлять вам четвертого участника секретной операции. Он еще сам ни о чем не подозревает, в том числе и о том, куда он, собственно, попал. Впрочем, он скоро разберется. Ему не составит особых усилий. Все-таки он — экстрасенс. То есть индивидуум именно с теми качествами, какие я наметил для участника под номером четыре.

Афанасьев прищурился. Ему показалось, что он где-то уже видел ушастого типа в дымчатых очках. Тот крутился в своей колбе, как хомячок, посаженный в трехлитровую банку. Со стороны выглядело довольно забавно. Генерал Бишоп фыркнул в кулак, а нахал Пит Буббер развалил длинный рот в привольной усмешке.

— А сейчас Сильвия фон Каучук продемонстрирует уважаемой комиссии саму систему DFGG-МТ2020, которую русские ученые в Лос-Энгельсе создали по мере проработки проекта с поэтическим названием «Опрокинутое небо». Уважаемая Сильвия фон Каучук сама принимала деятельное участие в создании системы… Собственно, один взгляд расскажет лучше всяких слов. Уважаемая государственная комиссия, уважаемый господин президент! Перед вами — МАШИНА ВРЕМЕНИ.

На этот раз полезло не из потолка, а из пола.

Государственный советник Добродеев, видно, вообще любил театральные эффекты deus ex machina. Именно так. Машина времени оказалась похожей на уменьшенную копию цистерны из-под бензина или тому подобной жидкости. Афанасьев предполагал, что прибор, о котором человечество мечтало веками, будет выглядеть солиднее. Сам он видел только чертежи из проекта «Опрокинутое небо».

— А что это у нее сбоку? — подозрительно спросил генерал Бишоп.

— Это мое усовершенствование, господин генерал, — громогласно доложила фрау фон Каучук. — К системе крепится устройство для клонирования, которое я присоединила к машине времени для большего удобства обращения с оборудованием в будущем! — гордо доложила она. — То есть… в прошлом. Там, куда мы отправимся, на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков.

— Прекрасно! — гаркнул министр обороны ВЩА. — Очень хорошо! Вот такие инициативные люди нам нужны!

«Машина времени, к которой присоединен прибор для клонирования!.. — фыркнул Сребреник, с лихостью заправского дрозда стучась в подбородок Афанасьева. — Более смехотворная аппаратура упомянута только в книжке детского писателя Носова про Незнайку. Там, помнится, изобретатель Шурупчик сконструировал для писателя Смекайло бормотограф с пылесосом! Очень оригинальная конструкция, любезная фрау фон Каучук!»

— Бор мото граф с пылесосом, — пробормотал Афанасьев и тут же поймал на себе взгляд Добродеева. Хитрые колючие искорки вспыхнули в желтоватых глазах советника президента ВША, и снова Евгения посетило обманчивое, неуловимое чувство, что когда-то давно он уже был знаком с этим индивидуумом. Сходное чувство посетило его, когда он разглядывал того лопоухого человека в колбе, но при взгляде на Добродеева оно укрупнялось, становилось яснее и целостнее. «Что, я когда-то был знаком с этим лукавым Астаротом Вельзевуловичем? — подумал Афанасьев. — Вон как он уверенно меня аттестовал. И ведь не перед кем-нибудь, а перед самыми могущественными людьми на планете. Достаточно взглянуть на дубовую рожу мистера Навуходоносора Буша, чтобы понять, насколько все серьезно».

Между тем Сильвия фон Каучук вовсю демонстрировала перед высокой комиссией достоинства системы «Опрокинутое небо». Система стояла на голосовом управлении, и Сильвия разговаривала с ней, как беседуют с не очень умным, но все-таки вменяемым учеником на уроке физики:

— Выдвини панель «А». Так. Очень хорошо. Потоковые накопители F и N2 активируй. Прекрасно.

Обратите внимание, — с непроницаемым лицом заправской иллюзионистки повернулась она к развалившейся на плазменном экране высокой аудитории, — вот на эту мышь. — Она вытянула из одного из бездонных карманов сосуд, в котором в самом деле сидела мышь. Чем-то она напомнила Афанасьеву безымянного члена миссии № 4, которого спустили в зал в прозрачной колбе два на четыре метра. Между тем фрау фон Каучук продолжала: — Помещаем мышь на выдвижную панель и ставим минутное перемещение в будущее. Параллельно запускаем систему клонирования. Мышь исчезнет, переместившись в будущее, а по прошествии одной минуты на панели возникнут уже две мыши. Запускай! — бодро скомандовала она.

«Все это мне напоминает очередную армейскую историю», — включился неугомонный бес Сребреник.

— Какую там еще историю, Серега?

«Ну как же! Видишь, как эта человек-гора нежно обращается с машиной времени?.. Вот и в армии: „Товарищ прапорщик, остановите танк!“ — „Есть, товарищ майор! Та-а-анк… стой, рррраз-два!!!“

Между тем чудеса, обещаемые фрау Сильвией, не замедлили сбыться. Генерал Бишоп закивал своей чурбанообразной головой, а президент Нэви Буш-третий важно надул щеки и сказал:

— В самом деле, впечатляет. Такое… новотворчество…

— Господин президент хотел сказать: новаторство, — поправила сенатор Кэтлин Буш. — Кстати, а почему все это… машина, система и весь проект… почему это называется «Опрокинутое небо»?

— Видите ли, — внушительно сказала фон Каучук, — чтобы понять смысл названия, надо самому пройти через перемещение во времени…

— Well, — наперебой закивала головами комиссия.

На этом предварительные испытания машины времени закончились.

Настали суровые будни для финальной подготовки и тестирования отобранных к миссии людей.

4

Впрочем, ближе к вечеру того же дня Афанасьеву удалось выбиться из жестокого графика и отправиться на станцию метро «Марксистская», близ которой находился центральный офис банка «Вега-кредит». Председателем правления этого банка был Н. А. Ковалев, в просторечии Колян. Впрочем, время просторечий безнадежно миновало, понял Афанасьев, когда увидел внушительное здание, сверкающее стеклом и металлом, и высоченные двери из тонированного стеклосплава, прозрачного изнутри и абсолютно непроницаемого (и непробиваемого) снаружи. В лиио Жене тотчас же ткнулось несколько камер, и он понял, что попасть к старому другу будет не так уж просто.

С боем ему удалось одолеть несколько заградительных бюрократическо-охранных редутов, стоявших на пути между ним и вожделенным кабинетом Ковалева, и наконец он оказался в приемной банкира, где миловидная секретарша, наповал сражая вырезом блузки, сообщила Афанасьеву, что Николая Алексеевича нет и ни для кого не будет. Это «ни для кого» вызвало у Афанасьева сдержанную улыбку.

— Милая, скажите ему, что пришел Евгений Афанасьев, — сказал он. — Коля-а-а-ан!! — вдруг крикнул Женя, не дожидаясь, пока милая девушка развернет свои прелести и сообщит боссу о приходе посетителя. — Слышь, Колян! Меня тут пускать не хотят!

— Что вы себе позво… — начала было та, возмущенно округлив губки, но тут же осеклась.

— Впустите его, впустите! — услышал Афанасьев знакомый голос Коляна Ковалева.

Перед Евгением тотчас же угодливо распахнули дверь, и он оказался в просторном, со вкусом обставленном и приятно кондиционированном кабинете банкира Ковалева. Афанасьев поднял глаза… Никакого Коляна он не увидел. По прихоти судьбы он не видел своего старинного друга уже года четыре, и с тех пор Колян перестал существовать, переплавившись в Николая Алексеевича, в меру упитанного и чрезвычайно представительного мужчину средних лет, с респектабельными и ладно вылепленными чертами и цивилизованным выражением сытого лица. Однако стоило Афанасьеву появиться в кабинете, из банкира Николая Алексеевича Ковалева тотчас же вылез прежний Колян: он хлопнул себя ладонью по влажному, с блестящими залысинами лбу и длинно, замысловато выругался.

— Здорово, бродяга! Какими судьбами у нас в первопрестольной? Может, хоть ты, Женек, объяснишь мне, в чем дело? — отстрелявшись в плане нецензурщины, закончил он и вышел из-за стола. — Та-ак… дай-ка я на тебя гляну. Хорош, ничего не скажешь. Годы прямо тебя не берут.

— Ты тоже ничего. Кушаешь, наверно, хорошо?

— Ага, ага. И не говори. А как там Ленок? Жинка твоя, говорю, как? Сына воспитывает? Моя вот тоже взялась плодиться. Третьего два года назад родила. А, ну да ты слыхал. Тут, в общем, Женек, такая непонятка образовалась. Я спрашиваю: да вы что, оборзели, куда вы моего сотрудника тащите-то? А они: спросите у Афанасьева, он наверняка к вам заглянет к тому же. Вот ты и заглянул. Давно в Москве? Это… коньячку?

— Да нет, я сегодня ночью выпил с Коркиным, до сих пор прибаливаю.

— С Антохой? Анатольичем? Он у нас теперь важный чин, а ведь такой, прости господи, алкаш был!

— Да он и сейчас не дурак по этому делу.

— Да? Ммм… делу. Да, о деле! Вот, говорю, такой конфуз тут произошел. Забрали моего лучшего работника, замначальника охраны банка, и толком мне ничего не объяснили. Сказали даже, что если я буду сильно пузыриться, то возьмут да и приостановят мне банковскую лицензию, чтобы я поумнел немного. Какие волчары, а?

В голове Жени Афанасьева установилась окончательная неразбериха.

— Какие волчары? Какой лучший работник? Ты, Колян, по порядку скажи. Не так сумбурно. Может, я что-то и проясню, хотя у меня у самого в башке такие потемки, что хоть с фонарями ходи.

— Забрали у меня Ковбасюка, — сообщил Ковалев, расстегивая две верхние пуговицы на рубашке. — А он у меня незаменимый. Ты же знаешь, он у нас этот… экстра-секс.

— Экстрасенс.

— Вот-вот. И я об этом. Мимо него, как в русских сказках талдычится, ни муха не пролетает, ни волк не прорыскивает: всех останавливает и шмонает! Мне однажды под машину взрывчатку подсунули, так он прочитал мысли какой-то собаки, которая это все видела, и обезопасил! Собака натуральная такая, вислоухая, дворняга, в общем, облезлая… Я ее за такой подвиг потом к себе на дачу отправил, отъедаться. А Ковбасюк… ну! И вот такого человека у меня выдернули из обоймы, ну не обидно ли?

И тут Афанасьев понял, кого именно видел он сегодня у Добродеева. Конечно же! Ковбасюк, бывший таксидермист, теперь переквалифицировавшийся в элитного охранника. Он, он! Недаром этот хит-роглазый Астарот Вельзевулович говорил, что миссия будет доукомплектована еще одним ценным кадром, а именно сильным экстрасенсом! Ковбасюк, способный понимать зверей, станет четвертым членом парадоксальной группы, сформированной ушлым куратором Добродеевым. Да!.. Ковбасюк, чучельник Ковбасюк замыкает список участников миссии.

Не дослушав Ковалева, задумчивый Афанасьев махнул рукой и, кажется, совсем не к месту произнес:

— Что ж, можно и выпить.

Николай, вещавший совсем о другом, осекся на полуслове. Посмотрел на Афанасьева и пробормотал:

— А что? Так… Хорошая мысль. Выпить — оно да уж… А то я все о делах да о делах. Наденька, принеси-ка нам бутылочку водочки, — приказал он в селектор секретарше, — да лимончиков, да чего-нибудь закусить диетического…

— Чего-чего? — подался вперед Афанасьев. — Дие-ти-чес-кого?

— Да желудок у меня барахлит, — виновато сообщил Николай Алексеевич. — Э, да черт бы с ним!! Наденька, диетическое отменяется, давай нормальной закуски, с мясом, со специями, остренького, да и икорки давай тащи красной и черной!


Из приказа по Военному госдепартаменту ВША, завизированному лично президентом и военным министром Бишопом:

«Составу сформированной согласно приказу FHH-348394/34 миссии „Демо-2020“ предписывается:

1) обеспечить перемещение в искомую временную точку, использовав секретную систему DFGG-МТ2020;

2) войти в контакт с окружением правителя Рос-сии-XV Петра Романова и, по возможности избежав потерь среди членов миссии, выполнить операцию по захвату указанного лица;

3) получив образец ДНК П. Романова, создать на базе этого генетического материала клон, непременными моральными качествами которого должны быть умеренность, политкорректность, уважение к американской демократии и неуклонное следование курсу Вашингтона во внутренней и внешней политике. Присвоить клону оперативный псевдоним Петр N° 2;

4) осуществить замену правителя Петра Романова указанным клоном. Предварительно осуществить тестирование Петра № 2 на предмет соответствия указанным выше требованиям…»


Счастье Афанасьева, что он пил водку с Ковалевым, а не читал этот замечательный документ.

— Бред, — сказал бы он, — ну совершенно без царя в голове ребята!..

## Часть 2. БЕЗ ЦАРЯ В ГОЛОВЕ

> …Далече грянуло ура:

> Полки увидели Петра.

> И он промчался пред полками,

> Могущ и радостен, как бой.

> Он поле пожирал очами,

> За ним вослед неслись толпой

> Сии птенцы гнезда Петрова —

> В пременах жребия земного,

> В трудах державства и войны

> Его товарищи, сыны…

> А. С. Пушкин. Полтава

### ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Сомнения Афанасьева и несчастия боярина Боборыкина

1

«Отправляемся, что ли?»

Эти слова произнес пятый, нелегальный член миссии, не внесенный ни в один список, которого никто не видел, за исключением Ковбасюка, и не слышал, за исключением Афанасьева и все того же Ковбасюка. Если уж на то пошло, бес Сребреник питал некоторые сомнения касательно того, попадет ли он в прошлое или нет. Обычные люди его, конечно, не видели, но машина времени могла и отсканировать несанкционированное проникновение какого-то подозрительного субъекта в поле своего воздействия. Потому лукавый Сребреник волновался и надоедал Жене Афанасьеву восклицаниями вроде того, что приведено выше.

За отправлением наблюдали куратор Добродеев и вице-директор Борис Глэбб. Никто более не был допущен в огромный и совершенно пустой бункер на территории лос-энгельской научной лаборатории.

— Ну что же, приступим, — произнес Добродеев и придирчивым взглядом окинул всех четырех членов миссии. Ничего не сказал, но из этого следовало, что советник президента остался доволен. Если бы было к чему придраться, он не замедлил бы этого сделать, это уж точно.

Собственно, четыре члены группы вырядились в костюмы всех социальных и этнических групп, которые только можно было встретить в Москве в начале правления Петра , тогда еще не ставшего Великим. Сильвия фон Каучук надела на себя внушительных размеров платье со множеством нижних юбок, фижм, с кучей рюшечек и нашивочек. Она брезгливо поджимала губы, но что было делать, когда именно так одевались дамы в Кукуе — немецком поселении в Москве, где юный Петр Алексеевич бывал едва ли не чаще, чем в Кремле. Сильвия Лу-Синевна походила на знатную, добротную немецкую мельничиху в теле и вызывала ассоциации с могучим многопушечным кораблем, неспешно плывущим по лону вод на всех своих белоснежных, щедро надувшихся парусах.

Ковбасюк был одет как стрелец — в крапивного цвета кафтан, высокие сапоги, на голове красовался заломленный стрелецкий колпак. Он отпустил бороду в полном соответствии с обычаями той эпохи: стрельцы бороды не брили. Пит Буббер напялил на себя облачение думного дьяка. Афанасьев же, неожиданно для себя самого, выбрал рясу дьякона. Бес Сребреник, наверно, даже задымился, когда выкрикнул:

«Ну ты, Владимирыч, и шутник! Ходишь с чертом за пазухой, а в поповское лезешь! Лучше напяль кафтан, как на Меншикове Александре Данилыче вон на той картинке!»

«Картинкой» именовался огромный экран, разделенный на шестнадцать окон, в каждом их которых демонстрировалась утварь, одежда, предметы обихода эпохи, в которую вот-вот должны были забросить наших героев. В одном из окон появился Александр Данилович Меншиков в синем суконном кафтане с красными отворотами и медными пуговицами, в ботфортах с огромными серебряными шпорами. На голове красовался пышный пудреный парик, пышной морской пеной рассыпался кружевной галстук…

— Скажешь тоже, — отозвался Афанасьев. — Я уж лучше в поповском похожу. По крайней мере, точно буду знать, что сразу не повесят. Откуда я знаю, куда нас вынесет? Может, точно к бунтующим стрельцам, они в то время любили истерики закатывать. Вот меня в заморском платье и вывесят на солнышко погреться. Стрельцы, если верить историческим свидетельствам, вообще были ребята нервные, особенно когда им жалованье придерживали годика за два.

«Вешать не будут, а вот на копья поднимут», — проворчал Сребреник.

— Ты с кем это разговариваешь? — спросил Добродеев, вплотную приближаясь к Афанасьеву.

Евгений глянул на его круглое лицо и прищуренные глаза с желтыми искорками и выдохнул:

— Почти что с вами, Астарот Вельзевулович. М-можно вопрос?

— Да хоть два! Хотя нет, два нельзя: много. Давай свой вопрос, Евгений Владимирович.

— Мы были с вами знакомы раньше? — бухнул Афанасьев. — Я вот вас не помню, но у меня такое устойчивое ощущение, что наши пути уже когда-то пересекались. Уж слишком уверенно вы меня рекомендовали, поручились за меня, высказали ряд предположений, в которых я сам не уверен.

— Это что же за предположения?

— Например, то, что я смогу легко адаптироваться к той эпохе.

Государственный советник Добродеев растянул рот в длинной, не открывающей его крупных зубов улыбке и ответил:

— А нет надобности отвечать. Думаю, придет ВРЕМЯ — все вспомнишь.

— Значит… значит, были знакомы… — судорожно вздохнул Афанасьев. — Понятно. А со временем вы поосторожнее, уважаемый Астарот Вельзевулович. Поосторожнее.

— Это точно, — сказал Добродеев. — Кстати, известно ли вам, Евгений Владимирович, в какое именно время вы отправляетесь?

— Я полагаю, что в петровское, — с нарочитой наивностью ответил Афанасьев.

Астарот Вельзевулович рассмеялся:

— Это понятно. Дело в том, что вы отправляетесь в чрезвычайно забавный временной период. Забавный, конечно, только для Петра и его приближенных, потому что всем прочим, как боярам, так и простым людям, было совсем не до смеха. Весной тысяча шестьсот девяносто третьего года была объявлена война…

— Война? — Встопорщившийся Афанасьев стал рыться в своей достаточно обширной памяти, однако же никак не мог припомнить, какая же война велась в это время. Война за Азов случилась несколькими годами позже, русско-шведская и того позднее. — Война?

Добродеев понял его затруднения. Он усмехнулся и проговорил:

— Да не трудитесь, Евгений Владимирович. Даже с вашей эрудицией едва ли вспомните. Я для того и избрал это время, потому что легче всего подобраться к персоне нашего самодержца, — ядовито усмехнулся он. — Петр Алексеевич в то время был занят беспробудным пьянством и еще много чем… Так вот, о войне. Война велась между королем польским и королем стольного града Прешпурга. Скажете, при чем здесь Петр? Очень просто. В роли короля польского был некто Бутурлин Иван Иванович, как про него пишут… — Астарот Вельзевулович глянул на огромный экран, где, словно повинуясь мысли государственного советника, помчалась бегущая строка, и Добродеев чуть нараспев процитировал: — «Муж пьяный, злорадный и мздоимливый, но на забавы и шумство вельми проворный». Прешпург — это крепость, сработанная Петром и его потешными войсками на Яузе близ Москвы. В забавной роли короля прешпургского выступал Федор Юрьевич Ромодановский, — Астарот Вельзевулович снова скосил глаза на экран и бегущую строку, — м-м-м… «собою видом как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян во все дни». Вот так характеризовал Федора Юрьевича один из его современников. Еще бы!.. Все-таки князь Ромодановский возглавлял Преображенский розыскной приказ. То есть был для Петра чем-то вроде товарища Берии при товарище Сталине. Вот такие милые люди стояли во главе потешных боевых действий, где хмельного лилось гораздо больше, чем крови. Хотя последней тоже хватало.

— Н-да, — протянул Афанасьев. — Оптимистичная такая обстановочка.

— Федор Юрьевич Ромодановский звался король Фридрихус, а Бутурлина иначе как Ванька-Каин никто и не звал. Полагаю, что поговорка «х..ня война, главное — маневры» родилась именно тогда, — с улыбкой на розовом лице, нисколько не смущаясь русской дворовой бранью, проговорил Астарот Вельзевулович Добродеев, советник президента ВША. — К прешпургскому королю Фридрихусу отходили все потешные, Бутырский и Лефортов полки, а к «польскому» Бутурлину лучшие стрелецкие полки — полки Сухарева, Цыклера, Кровкова, Дурова, Нечаева, Рязанова, прочие. Я подучил, — добавил он в ответ на немой вопрос Жени Афанасьева. — Надо же знать, КУДА я отправляю не самых плохих людей на этой земле. Держитесь, держитесь, Евгений Владимирович, — с жутковатой улыбкой на бледных губах напутствовал он Афанасьева, — будет весело, это я уж вам обещаю!..

— Я уже понял, — пробормотал Афанасьев, глядя вслед удалявшемуся инферналу.

— Готовность номер два!!! — рявкнула бой-баба Сильвия фон Каучук, угрожающе потрясая своими внушительными юбками. — Все к машине!

По спине Афанасьева пробежала крупная дрожь. Все мысли застыли, остановились, словно цвета и звуки в непомерно затянувшемся стоп-кадре видео. Даже неугомонный бес Сребреник забился куда-то в глубинные пласты Жениного существа, а быть может, даже находился по соседству с афанасьевской душой, а именно в пятках.

Афанасьев сделал несколько неловких шагов…

— Готовность номер ррраз!! — увесисто прокричала бесстрашная Сильвия Лу-Синевна. — Встаньте в круг, очерченный световым курсором! Закройте глаза!

— А что, и вы закроете глаза, мисс? — спросил крепкий Пит Буббер, который мандражировал, кажется, существенно меньше, чем Афанасьев и уж тем более экс-чучельник Ковбасюк, застывший, словно чучело в стрелецком кафтане, — И вы? А как же машинку запускать… кнопочки там нажимать?

— Система идентифицирует и голосовые команды на восьмидесяти пяти языках, — важно ответила Сильвия фон Каучук, — так что мне совершенно не обязательно нажимать кнопочки, как вы тут изрекли, мистер Буббер.

После этого все вопросы отпали. Глэбб и Добродеев, дав последние инструкции, исчезли и наблюдали за действиями группы уже по мониторам, а Сильвия фон Каучук медленно, раздельно произнесла:

— Готовность номер ноль! Инверторы!..

Следующие несколько команд были на немецком языке. Впрочем, Афанасьев едва ли понял бы сейчас команду даже на родном языке. Он последил, что за ним никто пристально не наблюдает, вытянул из-под одежды флягу с коньяком, великодушно презентованную ему Ковалевым, и приложился. Отпил полновесный такой глоток. Стало немного легче.

Афанасьев сунул флягу под облачение и замер. Он стоял в световом круге, в центре которого находилась машина времени, и сам этот факт, как будто уже достаточно привычный и даже получивший легкий крен в обыденность, такую в меру обременительную, в меру занудную повседневность, вдруг потряс Афанасьева до глубины души. Он почувствовал, как по спине крупными каплями покатился тоскливый холодный пот. Голос Сильвии сорвался в какой-то хриплый бас, или так уже казалось замутненному сознанию Евгения Владимировича. Он скосил глаза себе под ноги и увидел, что перекрытие подземного бункера, сделанное из прочнейшего сплава, способного выдержать непрямой удар ядерной боеголовки, начинает бугриться и собираться в складки. Как будто это не мертвый металл, а живой, трепетный бархан пустыни под яростным порывом ветра. Ему показалось, что и под левой ногой стал пучиться холм. Непередаваемый ужас охватил Евгения. Его вдруг сорвало с места, закрутило (хотя он еще сознавал, что на самом деле никуда не трогался с места и его ноги все так же недвижно упираются в пол) и понесло. Он увидел огромный хо-ботовидный тоннель, закручивающийся в спираль. Стенки туннеля, полупрозрачные, с розовым отливом, пульсировали, как будто это была живая аорта.


2

Москва и Подмосковье, 1693 год

— Потребно учинить шумство, ребята! — заявил патриарх Всешутейшего и Всепьянейшего собора Никита Зотов и, повалившись с деревянного трона, расписанного непотребными картинками, задрыгал ногами.

Поднимали его с хохотом и сальными шутками, а синеглазый красавец, широкий в плечах, очень проворный и вертлявый для своих немалых габаритов, хлопнул Никиту Моисеевича пониже спины, и тот снова рухнул наземь.

— Будет с него, Алексашка! — отозвался из угла нескладный круглолицый человек, длинный, похожий на несказанно разросшееся полено. Глаза, круглые, как у кота, были выпучены на валявшегося Зотова, а маленький рот кривился в беззвучном хохоте. — Будет с него. И так зело с Ивашкой Хмельницким[3] пободался.

— Пьянь несусветная, мин херц, — ответил Алексашка Меншиков. — Первая неделя Великого поста, а наш князь-папа, его пьянейшее всешутейшество, уже залился зельем по самые глаза. А уж пора бы и покаяться. — И в синих глазах будущего генералиссимуса и светлейшего князя заплясал веселый дьявольский смешок.

— Покаяться! — Петр вскочил в своем углу. — А что, хорошая мысль, Алексашка. Ну что, старый греховодник, айда каяться по Москве!

— Помилосердствуй, Петруша, — пробормотал Никита Моисеевич, вставая на четвереньки. — Стар я уж для таких скачек.

— Стар? Так помолодись! Алексашка, бери его и тащи в сани!

Меншиков поволок патриарха Всешутейшего и Всепьянейшего собора во двор. Тут уже стояло несколько саней, запряженных свиньями и козлами. В головной повозке полулежал красноносый мужик в дорогой шубе, прорванной на спине, и в колпаке с павлиньими перьями. Это был Яшка Тургенев, новый царский шут. Меншиков пнул его ногой и заорал, перемежая свои слова кудрявой бранью, от которой буквально полегли со смеху все присутствующие:

— Вставай, курицын сын (тра-та-та)! Принимай патриарха кокуйского и вся Яузы святейшего кира Ианикиту прешпургского (мать-перемать)!

Яков Тургенев открыл маленькие свиные глазки, заплывшие жиром, и пробормотал:

— Понеже мне… сквернавцу… И снова заснул.

Через несколько минут пестрая процессия потянулась из ворот Прешпурга. Молчаливые восьмиугольные башни крепости угрюмо воззрились на следующую картину: больше сотни человек на дюжине саней вылетели на дорогу. Хрюкали запряженные в сани свиньи, ревели козлы, бесновался старый беззубый медведь, который на старости лет вынужден был переквалифицироваться в тягловую единицу. В санях рычали, блеяли, ревели, икали участники шутовской процессии, во главе которой ехал князь-папа Никита Зотов в жестяной митре, полном облачении и с жезлом. Сотоварищи патриарха орали песни, свистели и прыгали в санях. Козлы и свиньи, запряженные в сани, на фоне развлекающихся сановных бездельников, честное слово, казались приличнее людей.

В то же самое время боярин Кузьма Егорыч Боборыкин дремал у себя в доме, сидя на большом, обитом тусклой жестью сундуке. Уже три дня он не мог спать у себя на кровати, большой, теплой, уютной. Кузьма Егорыч наслушался рассказов о том, как молодой царь и его проклятые иноземцы, вельзевулы, черти немецкие, врываются в дома бояр и требуют угощения, выпивки, гостеприимства. Боярина Нащокина выдрали из постели в исподнем и заставили танцевать какой-то бесовский танец с медведем, подпоенным веселыми гостями. Боярина еле отбили. До сих пор лежит у себя, охает. Дворянин Иван Акакиевич Мясной тоже был взят прямо из постели и посажен в лохань с сырыми яйцами. Алексашка Меншиков, конюхов потрох, тотчас же придумал новую забаву, опробованную на Мясном, о которой и вспоминать-то срамотно… И вот теперь тучный Кузьма Егорович, пыхтя, отдуваясь и потея, ютился на сундуке, как дворовый холоп. Он наивно полагал, что здесь-то его точно не найдут, потому как станут искать в постели. Вошла жена, Арина Матвеевна.

— Что ж ты, батюшка, на старости лет позоришься-то? — спросила она. — Борода уж седеет, а ты, как мальчонка, на сундук инда взгромоздился.

— Цыть, дура! — фыркнул Кузьма Егорыч. — Борода!.. Бороду-то, того гляди, и откочерыжат! Не знаешь, что ли, что царь наш на дух бород не переносит, и вся его свита бесовская… прости Господи!.. бритая, голощекая, аж срам!

— Да слыхивала…

— Вот и оно!

— Шастают по Москве, дурят, сраму того исстари не видано! — взъярился Кузьма Егорович. — Всех бояр постригли! Шереметевых, Буйносовых, Хованских, все великие роды перепаскудили, и с нашей фамилии Боборыкиных есть кто!.. Боюсь, призовет меня государь в Прешпург, гнездо аспидово, а кто-нибудь из его прихвостней хвать меня ножницами, а потом и брить! Бога и всех угодников неустанно молю, чтобы… Арина, кликни там Мишку, чтоб пожрать принес, а то я тут с утра без пищи высиживаю!

— А ты бы шел есть, батюшка, как всегда садился.

— Да? Выйду, а меня хвать, и того! Говорят, в свите государевой есть бесы сущие, которые могут проходить сквозь стены и наводить черную скверну. И государя самого заморочили!

Кузьма Егорыч огляделся по сторонам и, поманив к себе Арину Матвеевну, зашептал:

— А того пуще говорят, Матвеевна, что сейчас Петр Алексеевич — вовсе не Петр Алексеевич, а бес в его обличье! А что ж! Ведомо ли, чтоб царь так себя выставлял на посмешище, холуем наряжался, а то и хуже — в иноземное платье. Да разве батюшка его, Алексей Михайлович, попустил бы такое? Добрый был государь, истовый, богобоязненный. А ныне не пойми, что и думать. Подмененный государь, подмененный! Вот и юродивый на площади недавно говорил. Предрек, что ввергнут нас в геенну, в глад и мор на тринадцать лет и еще два года с месяцем!

— Полно тебе городить, Егорыч, — махнула рукой супружница. — Коли царь не тот, а, как ты говоришь, подмененный, то куда ж настоящего-то дели?

— Глупа ты стала. Извели царя, понятно! Отвезли в датскую сторону и там заточили в столб, а на престоле московском кривляется явленный бес!

Жена затрясла головой, прикладывая палец к губам:

— Окстись, батюшка. Поостерегся бы такие вещи говорить. Поди, и у стен есть уши. А коли говорят, что товарищам потешным, у царя заведенным, и стены не помеха, то…

Арина Матвеевна осеклась. Она прожила с боярином Боборыкиным тридцать с лишком лет, видела его в горе и радости, в здравии и болести, трезвым и пьяным в розовый дым, хохочущим и рыдающим… Всяким. Но такого еще видеть не доводилось. Боярин затрясся всем своим большим, тучным телом, борода встопорщилась, рот порвался в беззвучном крике… Боярин подпрыгнул на сундуке с прытью, какой у него не было уже лет двадцать. Он глядел в противоположный угол горницы, туда, где сходились густые образа и тускло отсвечивала лампадка, и, подняв руку в крестном знамении, так и повалился наземь.

— Свят, свят! — вырвалось у него. — Господи Иисусе, Пресвятая Богородица!..

Арина Матвеевна почувствовала, что у нее коченеет шея. Она медленно повернула голову и увидела, что прямо из стены, затянутой розоватой, похожей на кисею пеленой, выходит бес. Точнее — бесовка. Огромная, тучная, в немецком платье. Толстые губы округлены, в глазах темное пламя. Вслед за ней проявился второй нечистый — широколицый, в стрелецком кафтане, со взором блудливым и бегающим. И третий!.. Да целое бесово воинство вторглось в честный дом русского боярина Кузьмы Боборыкина! Третий был с длинным язвительным лицом, платье думного дьяка сидело на нем фальшиво, как на воре неправедно нажитая шапка. Этот последний вертел на пальце какое-то кольцо, мыча под нос песенку варварского мотива с непонятными, по всему видно, крамольными словами. Кузьма Егорович лежал на полу, вцепившись сведенными судорогой пухлыми пальцами в драгоценную, ножницами не тронутую бороду, и пучил глаза, как придавленная болотная лягва. «Господи, Господи! И ведь был у меня недавно отец Микифор, если бы его сейчас сюда, глядишь, может, и отвадил бы нечисть! А теперь… пропала, пропала моя головушка! Не иначе — по цареву повелению бесы ворвались и потащат меня в застенок, к Ромодановскому, а от того спасения нет. Крамольные слова сказал, и никакой пощады!»

И тут, как. наговоренный, появился четвертый, и тогда Кузьма Егорович понял, что ему не поможет ни отец Микифор, да и сам патриарх не помог бы!.. Видно, не боятся бесы царевы священнических риз, глумятся над ними! Потому что четвертый был в поповской рясе, с жидкой бороденкой, похожей на пучок пакли, и острижен коротко. Этот последний и сказал:

— Тэк-с. Кажется, прибыли. Да вы не бойтесь, уважаемый.

Он обращался к Кузьме Егоровичу, но тот едва ли это воспринимал. Впрочем, в следующую минуту и о боярине, и о полуобморочной боярыне, кажется, забыли. Из стены же, все еще сочащейся струйками розоватого, остро пахнущего дыма (или так пахло от пришельцев) появилась вдруг диковинная машина, чем-то отдаленно напоминающая сундук Кузьмы Егоровича. Однако никакой сундук не способен испускать сполохи зеленоватого, вне всяких сомнений дьявольского, пламени!.. Пламени, в свете которого сумрачная, вялая, полуобморочная горница вдруг засияла новыми красками. Бедным хозяевам на миг показалось, что даже святые на иконах осклабились сытыми, хищными, плотоядными улыбками.

Боярыня Арина Матвеевна охнула и лишилась чувств.

— Гм, — сказала толстая бесовка, — кажется, ей дурно. Буббер, поднимите ее. Впрочем, не надо. Вам к женщинам лучше не приближаться. Это всем известно, особенно суду и потерпевшей тетушке Клэр. Да, вам лучше к женщинам не соваться.

— Даже к вам?

— А только попробуй, — сказала бесовка таким жирным басом, что и Кузьма Егорович чуть не лишился зрения и слуха. Туманные видения, смятые, словно изжеванные звуки нестройно вторгались в его бедную лохматую голову. Бес в священническом облачении склонился над ним и сказал:

— Выпейте вот это, уважаемый. Хороший, знаете 1ли, коньяк. Французский, Колян Ковалев дал.

От беса ощутимо пахло спиртным. Он сунул горлышко фляги в рот боярина, Кузьма Егорович глотнул и закашлялся. Потом глотнул еще, но теперь пошло легче. Таким замечательным манером боярин Боборыкин выдул весь коньяк, данный Афанасьеву в дорогу банкиром Ковалевым, и только тут почувствовал себя в своей тарелке. Приподнялся. Ему даже стало весело. В конце концов, во хмелю и смерть красна! Так гласит поговорка… или немножко не так, но, собственно… э-э-эх! Стыдно русскому боярину бояться чертей! А они не такие уж и плохие ребята, эти бесы, выпить вот дали, душу облегчили. Кузьма Егорович расхрабрился и спросил:

— А вы правда бесовского рода?

— Мы-то нет, а вот кто нас послал сюда, тот — да, — правдиво ответил стрелец Ковбасюк, с содроганием вспомнив Добродеева.

— Правду говорил блаженный!.. — простонал боярин Кузьма Егорович и сел на полу. — И что же вы от меня хотите? Потешиться, поглумиться? Али душу вынуть?

— Ваши предположения, сударь, пещерны, отдают примитивизмом и далеки от истины, — сухо отчеканила Сильвия. — Впрочем, чего от вас еще ожидать? Душа ваша нам не нужна. А вот это помещение, — она окинула взглядом стены, пол и потолок, — было бы весьма кстати. Мы могли бы арендовать у вас этот… гм… склад? — полувопросительно-полуутвердительно произнесла она.

Боярин не понял. Он отчаянно моргал глазами. Потом что-то, видно, стукнуло ему в голову, потому что он вскочил и, набычив голову, бросился прямо на Афанасьева. Правда, вместо этого он наткнулся прямо на уважаемую Сильвию Кампанеллу. Одним движением окорокообразной руки она отправила его обратно к сундуку. Боярин едва устоял на ногах.

— Тише, вы! — густо выговорила массивная гостья из будущего. — Как вас звать?

— Кузьма, княж Егоров, сын Боборыкин, — по всем правилам ответил Кузьма Егорович.

— Ага, — подхватил Афанасьев, — это если переложить со старомосковского геральдического языка на нормальный русский, то вы, значит, будете — Кузьма Егорович?

— По-домашнему — так, — поспешил согласиться боярин.

— Очень хорошо, Кузьма Егорович, — заговорила руководитель миссии. — Прекрасно. У меня к вам два вопроса. Первый: возможно ли нам оставить у вас ценный прибор, с тем чтобы никто не посмел и пальцем его тронуть?

Боборыкин глянул в угол, туда, где исходила зелеными сполохами дьявольская машина, и подумал, что никто из дворовых людишек не тронет эту погибель пальцем, даже если посулят по сту рублев на душу и подарят каждому вольную. Вслух он сказал:

— Чай, честный дом, жулье не держим.

— Вот и ладно, — сказала Сильвия. — А теперь второй вопрос: бывает ли у вас царь Петр? Ведь вы боярин, а он, я прочитала, любил ходить в гости к русскому дворянству.

— Да уж, — ехидно протянул Афанасьев. — Это точно. Парикмахерские услуги на дому особенно любил оказывать.

Боярин Боборыкин испуганно глянул на него и принялся креститься, смутно надеясь на то, что крестное знамение как-то отпугнет или остановит бесов, поумерит их прыть. Но, наверно, это были какие-то особенные бесы, потому что все оказалось абсолютно впустую. Толстая бесовка повторила:

— Так бывает у вас царь?

— О прошлом месяце вот был. Почтил высокой честью. — Боярин клацнул зубами. — Я верный слуга государев, и мой дом…

— Очень хорошо, — перебила Сильвия Лу-Синевна. — А как часто бывает у вас царь?

— Живет он сейчас в крепости Прешпург на Яузе, — глотая воздух, залопотал боярин, — а как вздумается ему потешиться, так и выходит, выкатывается на Москву со своими бе-са… товарищами в делах ратных и государственных.

— Прекрасно, — сказал Сильвия, — будем считать, что организационный вопрос хранения машины в вашем помещении, почтенный Кузьма Егорович, утрясен. Никаких проблем. А что с вашей супругой? Наверно, она испугалась нас? Уверяю, нас нечего бояться, мы чрезвычайно толерантны, особенно к угнетаемым представителям прошедших времен.

Боярин задрал бороду, глядя в неумолимое лицо бесовки, похожее на широкий масленичный блин.

— Проще надо быть, фрау, — шепотом подсказал Афанасьев, — бедный московит перепугался все-таки. Их и так тут Петр Алексеевич муштрует на иноземный лад, а тут еще и вы со своими жуткими «толерантностями» и прочими… м-м-м…

Сильвия Лу-Синевна, отобразив на лице широкоформатное негодование, прервала Афанасьева:

— Попрошу не забывать, Евгений Владимирович, кто именно здесь главный. Я сама принимаю решение о том, как мне следует вести себя с аборигенами.

— Аборигены в Новой Зеландии, а здесь Россия, — отметил неугомонный Афанасьев, однако величественная глава миссии уже отвернулась от него и снова вступила в разговор с многострадальным владельцем дома:

— Рада, Кузьма Егорович, что мы начинаем понимать друг друга. Собственно, я и не сомневалась в этом. Ну что же, теперь хотелось бы немного перекусить и отдохнуть, потому что наше путешествие было очень утомительно и отняло массу сил, по крайней мере у меня.

Боярин Боборыкин снова занял исходную позицию на сундуке. После некоторого колебания он решил перейти в горницу, где обычно трапезничал, и наконец закусить по-человечески со своими странными гостями, которых он боялся, кажется, не меньше, чем самого царя Петра. После недолгого колебания он велел собирать на стол. Челядь захлопотала. Бегали на полусогнутых ногах, страшным шепотом пересказывая уже перевранные по дому побасенки о странном появлении четверки гостей в доме боярина Боборыкина Кузьмы Егоровича. Впрочем, шепотки и загадочные переглядывания не помешали уже через несколько минут подать на стол простое, но очень сытное и немилосердно аппетитное (особенно для оголодавшего в нижней горнице боярина) угощение: щи с жирной ароматной свининой, кашу, заправленную молоком, вкуснейшие пупки на меду с имбирем, нарезанное крупными сочащимися ломтями мясо, жаренное с чесноком, лапшу с курицей, лафитнички с водкой и настойками медовыми и травными. Боярин перекрестил лоб, и его челюсти заработали. Особенной культурой быта в семействе Боборыкиных никто не отличался, так что рафинированная Сильвия Лу-Синевна, изящно нарезая и поедая кусок умело приготовленного сочного мяса, не без отвращения смотрела на то, как боярин чавкает, громко и с удовольствием отрыгивает, ковыряется перстом в зубах и вытирает руки о скатерть и о длинную русскую рубаху менявшего блюда холопа. Кузьма Егорович открыл было рот, пальцем смахивая застрявшую в бороде лапшу, но тут снаружи послышался шум, крики, топот копыт и нестройные вопли. Боярин задрожал, его челюсть отпала, а в глазах появилось смятенное движение, похожее на колебание болотной ряски, когда в нее бросят камень. Кузьма Егорович простонал:

— Господи, спаси и сохрани!.. За что же мне напасти на погибель души моей грешной?!

Звонкий, наглый молодой голос снаружи крикнул:

— Эй, ушлепок, что зенки вылупил! Принимай лихачей да упреди хозяина, что честь ему великая!

Эта короткая, но весьма содержательная речь сопровождалась кудрявыми бранными выражениями.

Кузьма Егорович едва не упал со стула. Этот страшный звонкий голос, эти хитрые ругательные кружева могли принадлежать только одному человеку, самому нахальному и дерзкому на всей Москве, царскому любимцу Алексашке Меншикову.

— Это кто? — спросил Буббер. — Вон как загибает!

— Александр Данилович… — пролепетал боярин, моргая. — Девки! — заорал он на сенных. — Быстро все со столов, несите мне платье в крестовую палату[4], авось государь и не прогневается!

Он оглянулся на гостей. Афанасьев ободряюще подмигнул ему, а Сильвия Лу-Синевна сказала:

— На ловца и зверь бежит, как говорится. Не успели оглядеться, как нужная нам персона сама пожаловала.

— Вы, главное, этого Петру Алексеевичу с Мен-шиковым не скажите, про ловца и зверя-то, — отметил Афанасьев язвительно, хотя по коже пробежали мелкие мурашки. — А то они, пожалуй, начнут разбираться, кто ловец, а кто зверь!

Глухо бухнули двери. Просыпались чьи-то дробные шаги, и мимо гостей из будущего пролетел отрок из числа боборыкинской прислуги с разорванной на плече рубахой и перекошенным лицом. Буббер мотнул головой и быстро проговорил:

— Предлагаю пока что куда-нибудь спрятаться. Не нравится мне все это.

— Да, в молодости Петр Алексеевич был буен, — пробормотал Афанасьев. — Это уж точно. Собственно, он и в зрелости кротким нравом не блистал, иначе разве ему удалось бы столько дел наворочать, и ведь каких дел, понимаешь…

Под аккомпанемент этих хрестоматийных рассуждений Евгения послышался рев. Он явно не принадлежал человеку. Припомнилась знаменитая история с медведем генерала Федора Матвеевича Апраксина, огромным косолапым чудовищем с характерным именем Бес. Этот медведь прославился тем, что учился в особой медвежьей «академии», где животных обучали различным трюкам, а также тем, что победил льва из Сирии. После этого боя медведь Бес то ли по недосмотру служителей зверинца, то ли по иной причине не получил ведра вина, которое полагалось ему после каждого боя. Он рассвирепел, разломал клетку и убежал на волю, где принялся бесчинствовать (вот до чего доводит привычка к алкоголю и абстинентный синдром). Громадный Бес творил все, что приходило в его косматую голову: он вламывался в магазины и лез на постоялые дворы, косматым смерчем проносился по Санкт-Петербургу, его не могли удержать ни замки, ни запоры, ни заборы. По пути он заломал около десятка несчастных жителей города. Наконец медведь-алкоголик попал в винную лавку, где вылакал громадное количество водки и только тут угомонился. К этому времени прибыл взвод солдат, которым было приказано стрелять, как только они увидят зверя. Впрочем, служивые стреляли бы и без приказа — кому хотелось стать бифштексом?

Вся эта история полезла в голову Афанасьева совсем не ко времени (особенно если учесть, что случилась она в 1720 году в городе, которого еще не было). Он прислонился к стене и произнес, не глядя на Сильвию Лу-Синевну:

— А что мы, собственно, прячемся? С Петром Алексеевичем нам рано или поздно контактировать придется, и сейчас не самый плохой случай. То, что он позволяет себе врываться в дома своих бояр с медведями и еще более дикими зверьми типа того же милейшего Александра Данилыча… так кто говорил, что будет легко?

Через стену раздавался звонкий голос Меншикова:

— А что, боярин, не кажется ли тебе, что ты космат (мать-перемать)? А то бородку подравнять ему, мин херц? Ладно, Кузьма Егорыч, ты уж не серчай на меня, дурака. Просто гуляли, шумствовали, хотели вот тебя, сердешного, увидать-почтить. Верно я говорю, мин херц?

— Верно, — ответил глуховатый, чуть заплетающийся голос.

Невидимый Алексашка подумал и прибавил к своей речи несколько таких оборотов, что все присутствующие закатились дружным хохотом. Кто-то квакал, кто-то рыдал от смеха: видать, во все времена своей жизни Александр Данилович был большим шутником.

Сильвия выкатила могучую грудь, на которой, дрожа, пенились рюшечки платья, и сказала, глядя в стену:

— Да я бы вышла с ними поговорить… тут только одно «но»…

— Какое же? — влез Буббер, крутя на пальце колечко и нетерпеливо глядя в сторону «шумствуюших» озорников во главе с царем Московии. — Или боитесь порушить честь, мисс? На этих, которые там, за стеной, в суд не больно-то подашь?

— А помолчал бы ты, дружок, — массивно отвернула фразу, руководительница миссии, — нет, не это меня смущает. А уж больно они ругаются. Особенно этот, который…

— Меншиков.

— А, это Меншиков? Тем хуже. Я бы в два счета с ними договорилась, если бы они выражались поприличнее.

Афанасьев вдруг вздрогнул, потому что услышал внутри себя язвительный голос:

«А ты ей, Владимирыч, скажи, что, ежели она даст свое высокое дозволение, я ей вежливого Меншикова оформлю в лучшем виде. Он и материться перестанет. То есть, конечно, он-то не перестанет, а вот госпоже Сильвии фон Каучук будет казаться, что он… ну, скажем… употребляет химические, что ли, термины».

— Если я ей начну объяснять про тебя, Серега, — пробурчал Афанасьев, — то, боюсь, ничего хорошего из этого не выйдет.

Ковбасюк, благодаря своим экстраординарным способностям прослушавший весь разговор беса Сребреника и Афанасьева, толкнул Женю в бок и сказал:

— Он правильно говорит, твой бес. Не говори нашей этой… руководительнице. Пусть в ее ушах весь перемат Меншикова и компании звучит… гм… по-химически. Тем более там много созвучных словечек: гидрит, ангидрит, эбонитовые палочки разные.

— Эбонитовые палочки — это из химии, — сказал Афанасьев.

— Какая теперь разница…

### ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Князь-папа, Ивашка Хмельницкий и другие деятели Петровской эпохи

1

— А что, Кузьма Егорыч, говорят, что у тебя в подвале хранятся купчие крепости, по которым отсудил ты у малых купчишек и дворянишек много работного и крестьянского люда? — хитро спросил Петр и закрыл один глаз.

Кузьма Егорович перепугался, затряс головой. Ох, много пришлось перетерпеть боярину за один лишь день, а то ли еще будет, горестно думал он!..

— А мне потребны солдаты в потешные, — продолжал Петр, — Алексашка, плесни мне сего напитка… У тебя, верно, есть молодцы, которые капусту квасят, или глину месят, или девок мнут, а все одно — не при деле, только портки просиживают. Ой, не хитри, не хитри, боярин! Я ж вас, бородачей, с детства насквозь вижу, как репой в ваши толстые животы да рыхлые задницы стрелял из пушки.

— Не погуби, батюшка, не знаю, кто напраслину на меня возвел, только всех, кто годен под ружье, всех тебе отдал: пятнадцать мужичков в войско Бутурлина, в Семеновское, и тридцать три отборных молодца в Прешпург, под твои очи, батюшка.

Петр подался вперед, схватил бедного Боборыкина за бороду, притянул к себе. Прямо напротив багрового, покрывшегося крупными каплями пота боярского лица оказались круглые глаза Петра, его маленький рот с прикушенной нижней губой. Кузьма Егорович едва не осел рыхлой тушей, однако вовремя вспомнил, чья рука держит его за бороду: не токмо волосы, но и голову может сечь та рука! Петр усмехнулся, прищурился:

— Данилыч!

— Здесь, мин херц.

— А дай-ка сюда ножнички да прибор бритвенный, пены малость — окажу боярину честь: сам его обрею!

— Не погуби, государь!.. — хотел было начать бедняга Боборыкин привычную для всей Боярской думы песенку, но тут пальцы Петра сами разжались. Он отпустил бороду Кузьмы Егоровича так резко, что боярин, лишившись опоры, рухнул на пол и скатился под стол, прямо к уже сопящему там попу Бульке, верному участнику царских забав и игрищ, пьяному каждый день. Показаться из-под стола Боборыкин уже не посмел, так что он не сразу понял, чему и кому обязан он сохранностью своей бороды.

Вошедшие в крестовую палату боборыкинского дома участники горе-миссии «Демократизатор-2020» увидели довольно своеобразную, хотя и привычную в российских условиях картину. В крестовой палате, просторном помещении с образами, завешенными парчой с золотыми кружевами, расположилось человек десять вида самого пестрого и невоздержанного. На лавках, обитых бархатными налавочниками, развалились трое нахальных молодцов в ярких, нерусского типа кафтанах, в севших набок париках; особенно вызывающе смотрелся самый здоровенный из них, с наглыми синими глазами и выпуклым лбом. Он склонил голову и, поставив ногу на спящего на полу карлика в оранжевом двурогом колпаке, вопросительно смотрел на вошедших. Возле него стоял какой-то длинный нескладный тип в черном с серебром кафтане, в грубых туфлях с металлическими пряжками. Над верхней губой — полоска усов, подбородок выбрит поспешно, неровно, на левой щеке — царапина. Он округлил глаза и бросил:

— А это еще что за кордегардия?

— Поп, немецкая баба, стрелец да дьяк, мин херц, — доложил Меншиков, пиная карлика и поворачиваясь к огромному, рыхлому, с недовольной мордой мужичине средних лет, раскатившему на лавке свое тучное тело. (Потом оказалось, что это сам Ромодановский Федор Юрьевич, князь-кесарь, хозяин Москвы, самый страшный в городе человек.)

— Сам вижу, не слепой!

— А мы спросим, не поскромничаем, — тяжело заворочал языком Ромодановский, и его опухшее, с нездоровой желтизной лицо отвердело. — На дворе верховые с саблями наголо, значит, попасть сюда с улицы они не могли. Давно я не видел, чтоб вместе собирались такие несходные меж собою людишки: поп, дьяк, баба из неметчины и стрелец.

— Это верно, дядюшка, — сказал Петр, — последний раз ты мог видеть такую странную кумпанию вместе разве что в пытошном застенке, у себя, под призором заплечных дел мастера.

— А вот и пусть отвечают, — неодобрительно протянул Ромодановский. — Кто таковы? У хозяина гостите? У боярина Боборыкина? Выглядите, что и говорить, — подозрительно. (Встал, тяжело перевел дыхание, снова сел.) Ну, что же?

— А, дядюшка, их кнутиком, кнутиком постегай, — отозвался князь-папа Никита Зотов, всешу-тейший и всепьянейший патриарх, сдирая шелуху с сизого носа и порываясь ткнуться им в стол, — ты в этом… ик!.. с-сабаку съел!.. Вообще живность разную… л-любишь.

— А вот это не твоего ума дело, Никита! — оборвал его Петр.

У Афанасьева прервалось дыхание, когда на нем остановились круглые, яростные, живым огнем дышащие глаза царя. Тому было не больше двадцати с маленьким хвостиком лет, однако огромный рост, порывистость движений и живая мимика придавали его облику совершенную необычность, притом, что он конечно же был узнаваем, благодаря известным портретам, какие приходилось видеть Афанасьеву и его спутникам. Тут он был. юн, слишком юн, но уже грозен, подумал Афанасьев. Он заговорил:

— Государь, мы — гости боярина Боборыкина.

— В такой пестрой компании? Первый раз зрю, чтобы поп и дьяк, а также стрелец и… мельничиха из Кукуя вместе путешествовали!

Сильвия Кампанелла Лу Синь дон Каучук выступила вперед и произнесла:

— Но у вас, ваше величество, не менее пестрая компания. По крайней мере, среди нас нет медведей. — И она показала в угол, откуда в самом деле совал свою морду вялый бурый медведь, допьяна напоенный шутником Меншиковым и его не менее задорными сотоварищами.

Ромодановский сомкнул на переносице лохматые брови. Однако Петру понравилась смелость, с которой говорила эта незнакомая женщина, одетая в громоздкое немецкое платье.

— А я вижу, что ты не токмо телом, но умом и дерзостью зело обильна, — проговорил он, глядя на Сильвию. — А ну-ка, садись. Откуда и какими судьбами попали к боярину Боборыкину и мне на глаза?

— Мы из дальних краев, — сказала госпожа фон Каучук. — Хотели видеть тебя, Петр Алексеевич.

— А переоделись потому, что наша собственная одежда непривычна для здешних мест, — подхватил Афанасьев. — Извини, если прогневали.

— Быть может, окажемся полезны при твоем дворе, — закончила вступительную речь глава миссии.

— А проверь, каково они пить горазды! — завел Зотов, отрывая от стола свое пропитое лицо. — Если горазды, то и тебе глянутся, Петруша.

Сильвия, которая не пила, хотела было возражать, но тут вмешался ругатель Меншиков. Бой-баба не поверила своим ушам. Афанасьев — тоже. Бес Сребреник сдержал свое слово, и теперь речь Меншикова доходила до слуха четверки пришельцев в следующем виде:

— А плесну-ка я им, мин херц, вот этого венгерского, оно у меня завсегда с собой. Кубок, кубок мне побольше, гидрид-перангидрид! Что ты мне даешь, перманганат калия? — заорал он на здоровенного и в зюзю пьяного шутейника, приблизившегося к будущему светлейшему князю с каким-то стопариком наперсточного типа. — Вон тот серебряный кубок подай, дурень! Ну, дай-ка я сам, а ты пошел отсюда в борную кислоту, оксид недоделанный!

И он ловко налил кубок и протянул первому Афанасьеву, который тотчас же выпил одним махом. Сказывалась большая практика. Буббер и Ковбасюк хоть и замялись ненадолго, а тоже выпили. Бывшего таксидермиста тотчас же слегка повело — крепкое все-таки было вино, — но он устоял на ногах. Одна Сильвия колебалась, но после подмигиваний окосевшего Афанасьева опрокинула в себя тару. Вино лилось с утробным бульканьем, чем вызвало взрыв восторга у пьяной царской компании. Даже князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский изобразил на своей кислой одутловатой физиономии что-то вроде улыбки, от которой передохли бы все насекомые.

— Аи, люблю таких, — сказал Петр. — Вижу, вижу, с Ивашкою Хмельницким вы дружны изрядно.

— С кем? — неосторожно спросил Буббер.

— А он не знает, кто таков Ивашко Хмельницкий! — заорал князь-папа Никита Зотов и, сделав успешную попытку подняться с лавки, совершил какой-то дикий прыжок в сторону четырех нежданных гостей. — Вот до чего дожил я! Зрю людей, спрашивающих о том, кто такой Ивашко Хмельницкий, и они еще на ногах стоят!

— А ты помолчи, старый дурень, — буркнул Петр. — И чего же вы еще разуметь горазды, кроме Хмельницкого? — повернулся он к нашим героям.

— Языками владею, — пробасила Сильвия Лу-Синевна. — Наукам горазда.

Как видим, она быстро усваивала обороты Петровской эпохи.

— Языками? Какие же языки тебе известны?

— Английский, немецкий, французский, — принялась загибать пальцы руководительница миссии, — голландский, шведский…

— Керамзит твою в железо! — восхитился новоявленный «химик» Алексашка. Сильвия Лу-Синевна осмотрела вторую руку и принялась загибать пальцы уже на ней:

— Испанский, португальский, арабский, греческий, латинский…

Тут пальцы и кончились. Конечно, госпожа фон Каучук могла включить в список такие экзотические языки, как хинди, японский, африкаанс и два полинезийских наречия, которые полиглотка «заглотила», прожив несколько месяцев на Таити, где, согласно известному мультфильму, неплохо кормят. Однако это не потребовалось. Петр впился в нее горячим восхищенным взглядом, быстро спросил что-то сначала по-немецки, потом по-голландски (Афанасьев, конечно, не понял) и, получив развернутые ответы, подошел и порывисто обнял ученую даму. А потом смачно поцеловал прямо в губы. Хвала Создателю, госпожа фон Каучук узнала перед путешествием, что в петровское время поцелуй в губы был таким же заурядным и бытовым явлением, как кивок или рукопожатие в наш век. Иначе матерая феминистка могла и взбрыкнуть. Афанасьев и Ковбасюк переглянулись и синхронно облились холодным потом, подумав об одном и том же: а что, если она все-таки взъерепенится?..

Обошлось.

Следующим экзаменовали Ковбасюка, который, как мы помним, был одет стрельцом. Этот объявил, что умеет обращаться с любыми, самыми свирепыми животными и укрощать их. Петр, который любил свирепые забавы, восхитился. Тут же он устроил Ковбасюку форменную проверку. Меншиков натравил на бывшего таксидермиста пьяного медведя, спавшего в углу, и Ковбасюк, не прибегая к физической силе и подручным средствам, быстро уговорил медведя заворчать с добродушной свирепостью и получить из рук «дрессировщика» кусок мяса.

— Ишь ты, мин херц, слушается, даром что первый раз парня видит, — заявил Меншиков, — не соврал стрелец, или кто он там. Не соврал, бензол твою медь, силикат магния!

— Не соврал…

— Не соврал, — сурово подтвердил и князь-кесарь Ромодановский, наблюдавший за происходящим из-под сомкнутых лохматых бровей. — Ну, Петр Алексеевич, давай пытать следующего.

Словечко «пытать», столь безобидное, скажем, в русских сказках, в устах главы Преображенского приказа[5] звучало зловеще.

Пит Буббер, по прозвищу Крепкий, недаром заслужил это прозвище. Он не стал дожидаться, пока его выдернут сами оппоненты, засевшие в крестовой палате боярина Кузьмы Егоровича, а храбро вышел вперед. Смешанная американо-русско-грузинская кровь бурлила и веселилась в жилах. Буббер проговорил:

— А я, государь, горазд на разные технические премудрости. Знаю секреты заграничных технологий…

— Чего?

— Заграничных хитроумных штучек, механизмов, которые вашему величеству могли бы быть полезны.

«А этот Добродеев знал, кого отбирать в миссию, — подумал Афанасьев. — Интересно, смогу я сам с таким убедительным видом и так красноречиво рассуждать перед самим царем Петром, пусть даже пока еще полупьяным сопляком, а не могучим самодержцем, каким его чуть позже узнает весь мир? А ведь тут еще и Ромодановский, и Зотов, и Мен-шиков, да и мало ли кто тут еще может быть».

Петр подошел к Бубберу, оказавшись выше того на полторы головы. Не дышал. Потом пытливо заглянул тому прямо в лицо, дернул за дьяческое облачение и выдохнул:

— Ну? А покажь что-нибудь этакое!

— Пусть подкинет штуку, мин херц, — поддержал Алексашка. — А то, электролит его медь, языком бряцает, что ведром пустым.

Афанасьев не шевелился. Зато где-то внутри его затрепыхался бес Сребреник, подкинул с язвительным смешком:

«Главное, чтобы наш Пит Крепкий не стал демонстрировать Петру Алексеевичу последние достижения нанотехнологий. А то ведь в колдуны зачислят, а присутствующий здесь Федор Юрьевич Ромодановский беседует с таким народом куда как коротко и доступно. Представь себе, что кто-нибудь стал бы показывать фараону Рамсесу CD-плеер, на котором звучит диск Луи Армстронга и конкретно песня „Let my people go“:

So the Lord sad:

Go down Moses,

Way down in Egypt's land:

Tell of Pharaoh

To let my people go,[6]

— гнусаво пропел Сребреник, и Афанасьев вдруг содрогнулся от какого-то смутного воспоминания: как будто все, о чем сказал сейчас этот неугомонный нечистый дух внутри него, уже было когда-то…

Впрочем, ему не дали сосредоточиться. Пит Буббер начал оправдывать свои заявления. Он извлек из кармана какой-то футлярчик, помудрил над ним с видом фокусника, и футлярчик раскрылся. Внутри его оказалась модель кораблика: галион образца XV века с парусами, с полной оснасткой, с тонко выделанными деталями корпуса. Петр подался вперед и схватил галион своими большими грубыми пальцами. Афанасьев даже зажмурился, подумав, что сейчас царь расплющит нежную модель. Однако же, вопреки ожиданиям, модель не рассыпалась и не развалилась. Царь крутил ее так и сяк, а потом по уже налаженному алгоритму поведения полез к Бубберу целоваться. После сего он поднял чашу и провозгласил «здравие во множество лет всем умельцам и мастерам своего дела».

— Сам делал, гидрид-ангидрид? — подлез сбоку Алексашка, приревновавший своего «мин херца» к новым ловкачам, сумевшим завоевать расположение государя.

— А как же, — гордо ответил Буббер.

— И где ж сработал ты эту вещицу?

Буббер открыл было рот, но тут же захлопнул его. Бес Сребреник немедленно прокомментировал возможный ляп, на который чуть не нарвался лунный страдалец:

«Представляю, что бы сказал Петр Алексеевич, если бы ему заявили: сработал я эту вещицу, государь, точнехонько на Луне, когда меня сослали туда в пенитенциарный терминал „МунДак“ за харассмент, то бишь сексуальное домогательство в отношении ушлой старушки».

— Н-да, — только и смог процедить Афанасьев. Буббер, которого буравили сразу несколько пар глаз, все-таки вывернулся:

— Сработал я сей корабль в далеких краях, где обучался уму-разуму и многим премудростям. Но это еще не все, государь, — поспешно добавил Пит Крепкий, предупреждая очередной заход молодого царя на щедрые лобызания и объятия, — прикажи наполнить до краев вон ту чашу, которая побольше, вон ту, возле которой возлежит ваш уважаемый сотоварищ.

— Алексашка!

Расторопный Меншиков мигом выдернул чашу из-под локтя окончательно раскисшего и осоловевшего князь-папы Никиты Зотова, приблизился с ней к Петру и Питу Бубберу. Последний осторожно взял модельку корабля из рук царя и опустил ее в чашу с вином. Кораблик закачался на матово отсвечивающей янтарной поверхности. Петр смотрел во все глаза. Если бы у него было их сто, как у мифического великана Аргуса, вне всякого сомнения, они все смотрели бы на чашу. Буббер щелкнул пальцами правой руки, и вдруг кораблик поплыл вдоль края чаши, аккуратно поворачиваясь по кругу и даже не задевая стенок сосуда. Потом он повел рукой в сторону, и на корабле взвились паруса. Буббер снова прищелкнул пальцами, и кораблик остановился точнехонько в центре искусственного водоема, в который он был помещен.

Царь так и застыл на месте от удивления. Меншиков выдохнул что-то вроде «гидропирит тебя в карбидовые смолы!». Язвительный бес Сребреник же прокомментировал:

«Достижение западной цивилизации безотказно действует на варварский ум. А все куда как просто: дистанционное управление, встроенное в подушечку пальца этого хитрого Пита Крепкого. Этот пульт на всю технику действует, начиная от компьютера и плазменного телеэкрана, но вот беда, в доме боярина Боборыкина с техникой скудновато, приходится ограничиваться наглядными пособиями — вот этим ловким галионом то бишь».

Но Петр конечно же не мог слышать Сребреника. Он вообще ничего не слышал. Некоторое время царь даже не дышал. Потом, как того опасался Буббер, снова полез целоваться и громогласно объявил:

— Такие мастера мне надобны! Аи да Боборыкин, каких умельцев собрал у себя в доме, даром что сам тюфяк тюфяком, борода в полоску! Данилыч, а куда наш боярин подевался-то?

— А он под стол закатился, — объявил Меншиков, не менее саркастичный, чем неуемный Сребреник, — почивает там на мягком плече попа Бульки, пьяного по все дни и ночи.

— Ладно, будет ему моя милость… — начал было Петр, но тут его взгляд остановился на Афанасьеве. Вспомнил государь, что только трое из четверки показали ему свои таланты и подтвердили их делом. Теперь настал черед Афанасьева. Петр с некоторой иронией оглядел его священническое облачение и произнес:

— А ты в самом ли деле поп или ряженый? Что-то не верится мне. Хотя все попы — прохиндеи. Взять хотя бы собутыльника нашего, попа Бульку, который сейчас под столом опочил после бурного шумства. Так тот поболее с Ивашкою Хмельницким дружен да с всешутейшим патриархом, нежели с требником да Писанием. В чем же ты искусен?

— Я, государь… — начал Афанасьев и вдруг с удивлением обнаружил, что его язык начинает прилипать к гортани. Афанасьев оглянулся, чтобы найти поддержку в своих товарищах, однако же обнаружил на лице Сильвии саркастическую усмешку, Пит Буббер стоял с совершенно непроницаемым выражением лица, а Ковбасюк и вовсе смотрел куда-то вниз, видимо крепко заинтересовавшись напольным покрытием боярского дома. Зато встрепенулся бес Сребреник; этот последний, если верить его собственным россказням, вообще обладал потомственным умением обращаться с лицами царской крови (напомним, что сам Сребреник утверждал, будто его давний предок вселился в царя Иоанна Грозного, и в процессе и по последствиям оного вселения Иван Васильевич поменял взгляды на жизнь и окружение и принялся чинить безобразия и душегубства). Сребреник нашептал Афанасьеву:

«А ты, Владимирыч, кгррррм!.. скажи ему, хе-хе-с, что ты и получше машинку можешь показать, а стоит она в подвале у боярина Боборыкина. Боярин валяется под столом, а машина в его-с подвале-с».

Наверно, Сребреник на самом деле имел дар внушения, потому что Афанасьев дословно повторил все эти слова царю Петру, процитировав даже традиционные сребренические междометия типа «хе-хе» и тому подобные экстатические восклицания. Царь Петр Алексеевич встрепенулся, принял из рук Алексашки Меншикова чашу, выпил ее одним махом, а потом возобновил занимавший его разговор:

— Да вы, я смотрю, все тут кудесники собрались. Чудесная машина, говоришь? Ну, показывай, что ли? Эй, Кузьма Егорыч! Ну, будет, будет. Не серчай, боярин. Я тут у тебя вон каких умельцев обнаружил. Знать, ты и в людях разбираешься, а не только мошну копишь да сало на пузе отращиваешь в три пальца.

Афанасьев растерянно оглянулся на полновластную главу миссии. Госпожа фон Каучук недобро прищурила свои и без того довольно узкие глазки, наследие отца-полукитайца, и выговорила:

— Государь Петр Алексеевич, дозволь молвить.

— Да что ты так кругло? — по-мальчишески возмутился Петр. — Одета вроде как не по-нашему, а говоришь, что мои бояре дремотные. Те тоже норовят в ноги упасть, покувыркаться, за руки хватать, приговаривать «дозволь, не погуби повинную голову…» и прочую чушь. Ты дело, дело говори!

— В подвале в самом деле стоит хитроумная машина, — сказала Сильвия, — но на нее могут взглянуть только твои глаза, Петр Алексеевич.

— Негоже такие хитрые механизмы разглядывать кому ни попадя, пьяным бражникам, — вдруг ляпнул Афанасьев, на этот раз без малейшего наущения со стороны Сребреника, — конструкция тонкая, а вдруг что сломают, потом твоему же государству убыль будет великая.

Сильвия вторично испепелила незадачливого болтуна взглядом. Нетрудно было догадаться по выражению ее лица, о чем она думала в данный момент: какого черта Добродеев (каламбурчик) навязал на ее голову вот этого недотепу, который толком язык за зубами держать не может и развязывает его в самый ненужный момент. А когда нужно говорить, то упомянутый вербальный орган напрочь прилипает к гортани и отказывается ворочаться.

— Желаю зрить чудную машину! — объявил Петр и, не дожидаясь ответа, огромными шагами двинулся к выходу. У самых дверей, обитых ситцевой материей и выглядящих жалко по сравнению с его громадной сутулой фигурой, молодой царь остановился и крикнул: — Алексашка! Со мной пойдешь!

— Сей секунд, мин херц! — Фигура Меншикова, как по волшебству, тотчас же выросла рядом с любознательным властелином России.

Сильвия Лу-Синевна сморщила свое массивное лицо, собрав сначала, горизонтальные складки на лбу, а потом вертикальные — на переносице. Эти тектонические сдвиги на коже продолжались до тех пор, пока Сильвия не решилась и не сказала:

— Государь, видите ли, Александр Данилович, конечно, близкое, доверенное лицо, правая рука и…

Петр нахмурился и перебил:

— От Данилыча у меня нет секретов, — сказал он. — Идем, показывайте свою машину!


2

— Сюда, государь.

Чудесная система DFGG-MT2020, конечный продукт малаховского проекта «Опрокинутое небо», стояла в полутемном углу, и остаточные сполохи бледно-зеленого пламени стекали прямо по корпусу и затухали у самого пола. Петр на некоторое время застыл, а потом кинулся к машине времени и стал ощупывать ее. Меншиков наблюдал за ним. Его техническая мысль была развита существенно меньше, нежели у его государя, и потому он ограничился восклицанием, в котором просквозило полувосхищение, замешанное на сомнениях:

— Серьезная штуковина, аммиак твою в бензол!

Сильвия подняла руку, и панель на боку машины бесшумно отошла в сторону, и показалась длинная металлическая игла, тускло отсвечивающая серебром. Слабый туман, поблескивающий редкими желтыми искрами, обвивал узкое длинное тело иглы.

— Что это? — тихо спросил Ковбасюк, возникнув за плечом Сильвии. — Неужели… — Тихо! — прошипела та. — Да, это агрегат для забора генетического материала, одна из главных составляющих прибора клонирования.

«Ага, — подал неслышимый для всех, кроме Афанасьева и Ковбасюка, голос бес Сребреник, — все понятно. Если Петр Алексеевич уколется об эту иглу или вообще как-то ее зацепит, хитрая машинка получит образец его ДНК. А дальше, э-хе-хе!.. дело техники, а за ней, как вы сами понимаете, не заржавеет! Ух, ядрешки-матрешки! Как бы это сказал многоуважаемый Александр Данилович: гидропирит твою в глицерин!»

— А что это за машина? — наконец спросил Петр.

— Машина голландской конструкции для фейерверков, кои так почитаются при всех наиболее передовых дворах Европы, — не моргнув глазом соврала коварная руководительница миссии.

— Ух ты! — восхитился самодержец. — Это где ж так ковалось? Так молотом не прокуешь! Тонкая работа! Ну, братцы, — выговорил он медленно, — ну, братцы! Видал чудеса, но чтоб так… Видал у немцев в Кукуйской слободе много диковин: в доме Монса Иоганна, тамошнего виноторговца, видал ящик музыкальный, на крышке коего по дюжине кавалеров и дам, фигурки тонкой резьбы, заводят танец, когда заводят сей ящик. Как будто и сам двигается, как вот твой кораблик, — царь указал пальцем на Буббера, — но истина в том, что там — хитрые законы механики, так говорят немцы. Видел я премудрую зрительную трубку, через которую можно видеть окрестности в большом увеличении. Глянешь — вроде букашка движется, а через зрительную трубку оком раскинешь, ан нет: не букашка, а целый мужик едет на возу, в армяке, борода нечесана… да и много можно увидеть через ту зрительную трубку. Но такого!.. — Петр развел руками. — Такого видывать не приходилось. Как называется сия хитрая машина, для огненных забав, сиречь фейерверков, назначенная?

Надо сказать, что даже красноречивая Сильвия сразу не нашлась, что ответить, да и Евгений Афанасьев, как человек, который обычно за словом в карман не лез, проявил себя в этом смысле не с лучшей стороны. Выручил обычно молчаливый Ковбасюк. Он сказал, довольно ловко подделавшись под местную манеру изъясняться:

— Государь, сия машина запатентована аглицким ученым, и если мы будем раскрывать ее название без его дозволения, то будет большое неудовольствие и зело неприятно. Но если ты, государь, оценишь ее, то аглицкий ученый, быть может, станет торговать с Москвой для пущего развития ремесел и искусств. Петр хитро глянул на Ковбасюка и отозвался: — Аи, плутуешь! Ну да ладно. Подивили вы меня, к давно никто не удивлял! Ну что же! Ты, — он показал на Сильвию Кампанеллу Лу Синь фон Каучук, — будешь отправлена в Посольский приказ[7], дабы вести переговоры с иноземцами о делах торговых и военных. Ты, — он глянул на Пита Буббера, который усиленно щурился на русского царя, — отправишься в Прешпург, будешь обучать моих потешных военным ремеслам и кораблестроению. Тебе же, — сказал он Ковбасюку, — отправиться надлежит в зверинец князя-кесаря Ромодановского Федора Юрьевича, дабы учинить там науку зверям, кои могут быть полезны для наших дел и потех.

После этого он перевел взгляд на Афанасьева и что-то хотел добавить. В тот же момент его ладонь коснулась машины времени, и Петр, коротко вскрикнув, отдернул руку. На его ладони виднелась небольшая ранка, оплывавшая кровью. Сильвия выступила вперед и решительно заявила:

— Государь, я же предупреждала, что эта машина неведома тебе и твоим подданным, так что следует обращаться с ней со всей осторожностью, дабы не приключилось неприятностей. Петр махнул рукой:

— Да какая это неприятность? Так, пшик, ерунда. Вот на прошлой неделе один псарь напоролся на кол, насквозь прошило его тем колом, и ничего — выжил, что там трепать о какой-то царапине, которую даже слободская баба не заметила бы! А машина ваша дивна! Нельзя ли посмотреть, как устроена она?

— Боюсь, что это никак невозможно, — решительно вмешался Афанасьев, похолодев от одной мысли, что Петр может приказать влезть внутрь с помощью традиционных в России подручных средств, как-то лом или кувалда. Бесспорно, распотрошить систему было возможно, но последствия ее не ограничились бы тем, что вся миссия «Демократиза-тор-2020» во главе с хитроумной Сильвией фон Каучук не смогла бы попасть назад, в исходный 2020 год после Рождества Христова. Отнюдь нет!.. Потрошение машины высвободило бы такие силы, которые подняли на воздух всю Москву с городками и прилегающими слободами и деревеньками. Последствия исторического плана, вне всякого сомнения, были бы чудовищными.

Петр повернулся к нему:

— Это почему же?

— А очень просто, — с отчаянной решимостью ответил Афанасьев, припоминая, что то, что он сейчас скажет, уже звучало в одном известном (но никак не Петру) романе: — Конечно, эта машина очень любопытна, но если ты, государь, вздумаешь ее осматривать и проверять, что у нее внутри, все это может кончиться печально… Как если бы ты, государь, захотел посмотреть, что внутри у меня, и велел бы вот, скажем, Александру Даниловичу узнать мое устройство. Боюсь, что в таком случае это кончилось бы для меня очень грустно. И ему снова показалось, что Петр как клещами Охватит его за ухо и притянет к ответу, говоря, что такие доводы царю уже приводили[8]. Ну да, вспомнил, откуда это!..

К счастью, Петр никак не мог читать сочинений Алексея Николаевича Толстого о своей собственной персоне. Он повернул голову, по-собачьи склонив ее к плечу, и только тут Евгений окончательно убедился, что царь находится под весьма устойчивым влиянием Ивашки Хмельницкого. Петр потянул носом, развернулся и пошел к выходу. Впрочем, уже очутившись в дверном проеме, он дернул плечом и бросил:

— Завтра пошлю за вами, никуда не съезжайте от Боборыкина. Мое последнее слово!..

Через минуту голоса царя и бесшабашной свиты послышались уже снаружи, кто-то крикнул: «Гей, пошли, ледащие!» — а потом звонкий голос Алексашки Меншикова добавил, раскатившись на все близлежащие окрестности темной, глухой, пустынной по ночному времени московской улицы:

— Хрррррр, да-а-а-авай, гидрокарбонат хлора, дурень!

3

— Н-да, — протянул Афанасьев после того, как вопли веселой свиты стихли вдали, а сверху послышался сдавленный стон боярина Кузьмы Егоровича

Боборыкина: «Господи, отведи злобы и напасти от раба твоего!..» — Веселый царь. А что это вы там делаете, уважаемая Сильвия?

Та подняла глаза. Вид у нее был весьма довольный. Пит Буббер прямо-таки по-петровски склонял голову то к одному, то к другому плечу и коротко раздувал ноздри, глядя на удовлетворенное лицо руководительницы миссии. Наконец он присоединился к Афанасьеву:

— Нет, в самом деле, а что вы там такое делаете?

— А что, разве не видно? — отозвалась та, совершая какие-то хитрые манипуляции с одним из хитрых приборов системы. — Отправляю образец ДНК Петра, только что полученного непосредственно здесь, на анализ, обработку и клонирование полноценной особи, соответствующей образцу генотипа.

Воцарилось молчание. Потом Афанасьев кашлянул. Но первым задал свой вопрос бывший таксидермист Ковбасюк. Он сказал:

— Простите… вы хотите сказать, что, когда царь Петр поранил обо что-то руку и пошла кровь… это «что-то» оказалось…

— Совершенно верно, — невозмутимо ответила Сильвия, — он порезал руку о проекционную иглу лисбогенетического квадриллятора, проще говоря, аппарата, берущего материалы для последующего клонирования сообразно взятому образцу ДНК.

Афанасьев даже зажмурился, настолько он не ожидал услышать это. Хотя прекрасно отдавал отчет в том, ЗАЧЕМ они сюда прибыли. Просто у него пока что не уложилось в голове, что это будет прямо вот так сразу.

— Да, — повторила Сильвия, — нам необычайно повезло, и я не понимаю кислого выражения ваших лиц, уважаемые мужчины. По-моему, вы с самого начала знали, зачем мы сюда направлены, а теперь строите из себя невинных агнцев, что ли? Кажется, Астарот Вельзевулович достаточно разборчив, чтобы не останавливать свой выбор на первых встречных.

— То есть вы хотите сказать, — проговорил Евгений, — что в нашем распоряжении есть все, чтобы клонировать второго царя Петра и при известном везении или стечении обстоятельств заменить им ПЕРВОГО?!

— Рада, что вы верно оцениваете ситуацию, Евгений Владимирович, — холодно ответила та.

Афанасьев растерянно посмотрел на своих сотоварищей. Буббер улыбался с преувеличенной развязностью, но было видно, что он сам несколько огорошен всем происшедшим, включая сюда же проверку царем Петром их навыков и умений. Ковбасюк неопределенно улыбался, поводя левым плечом. Афанасьев спросил:

— И что же, Сильвия Лу-Синевна… сколько потребуется времени, чтобы получить… гм… двойника нынешнего царя Московии?

— По моим расчетам, все должно занять около трех суток, плюс-минус десять часов, — ответила фон Каучук.

— Трое суток… а что же дальше? В будущем?..

Никто не стал отвечать Евгению. Сложно ответить, что будет в будущем, даже если находишься в далеком и таком неясном, таком парадоксальном Прошлом своей собственной страны.

### ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. «Слово и дело!»

1

На следующий день во двор дома боярина Боборыкина въехал возок, запряженный парой гнедых, и несколько конных всадников с саблями наголо в зеленых, немецкого покроя кафтанах и треугольных шляпах. Передний, спешившись, гаркнул во все горло:

— По повелению царрррря!.. Лица, именуемые Петр Буббер, Сильвия фон Каучук, немецкого звания и рода, Евгений Владимиров Афанасьев и еще тот, кто прозывается Ковбасюк, зело со зверями дружный и согласный, — живо за мной к государю! Видеть желает означенных сих лиц!

Показалась заспанная физиономия боярина Боборыкина. Кузьма Егорыч, путаясь в длинной, почти до пят, мятой ночной рубахе и одной рукой невольно придерживая бороду, спросил:

— А… мне?., это…

— И тебе, Кузьма Егоров Боборыкин, тоже велено явиться в Прешпург, а мне велено вас сопровождать.

— А кто ж ты таков?.. — нерешительно начал боярин, но был немедленно перебит на полуслове раскатами молодецкого баса:

— Государрррь ждет!

После этих грозных слов боярину ничего не оставалось, как покорно подчиниться, втиснуться в свою спальню и натянуть на себя платье, которое, как полагал сам боярин, приличествует надевать на прием к особам царской крови. То, что Кузьма Егорович находился во власти позорного заблуждения, выяснилось уже в ближайшее время и настолько наглядно, что боярин, верно, запомнил это на всю свою (не слишком, верно, затянувшуюся) жизнь. Но это для истории уже не важно, так что об этом более не будем.

Сильвию фон Каучук, хитрого Пита Буббера по прозвищу Крепкий, а также Афанасьева и Ковбасюка погрузили в возок и повезли то ли в Преображенское, то ли в Прешпург — пред очи царя.

Как оказалось, путь держали именно в Прешпург.

По пути Афанасьев спросил:

— А что там с клоном царя?

Сильвия строго взглянула на него и ответила:

— Процесс пошел, как говорил известный реформатор новейшей истории Михаил Горбачев. Пока что формируются основные признаки особи.

При слове «особь» Афанасьев содрогнулся и почему-то вспомнил своего давешнего начальника Серафима Ивановича Сорокина, которого его злобная супруга, Лариса Лаврентьевна, тоже в порядке семейной критики именовала «особью», а также иными терминами, не для печати. Даже страшно представить, думал Евгений, ЧТО может формироваться там, в нижней горнице боярского дома Боборыкиных.

Прешпург оказался не бог весть какой крепостью— невысокие стены, укрепленные сваями, на углах — башни с бойницами, крепость обнесена рвом, в котором не задержался бы и пятилетний ребенок. Сплетенные из гибкого ивняка фашины и мешки с песком ловко прикрывали ряды бронзовых пушек, единорогов и короткоствольных, надменно задравших стволы мортир. Над воротами, через которые следовало въезжать в крепость, виднелась главная башня, на которой играли куранты на колоколах.

Возок с туристами-миссионерами из демократического будущего, сопровождаемый всадниками, споро въехал в Прешпург. Со стен, кривляясь, извиваясь в бойницах и похотливо обнимая станы пушек, свесилось несколько асоциальных типов в немецком и голландском платье. Они кричали что-то вроде: «Халът, смирррна! Форвертс! Фф-ф-ф, глюпая сволошшь! Нихт клопфен!» Все были безобразно пьяны.

Посреди крепости стояло довольно неуклюжее громоздкое строение — так называемая столовая изба. Казавшаяся снаружи бревенчатым мешком, непригодным для обитания, внутри она, как выяснилось чуть позже, была весьма вместительна и даже уютна, вмещала человек пятьсот— шестьсот со всеми вытекающими — пьянством, блудодейством, драками и шутовством.

На входе стояли два немецких мушкетера, позади которых маячили вполне русские физиономии двух потешных из Преображенского полка царя Петра. Они осуществляли, выражаясь современным Афанасьеву языком, фейс-контроль.

Евгений, Сильвия и прочие вступили в столовую избу царя Петра.

Посреди палаты, размалеванной неприличными сюжетами из греческой мифологии вперемешку с русским лубком, стоял здоровенный трон, на котором сидел сам Фридрихус, король прешпургский, в медной короне, криво сидящей на крупном выпуклом черепе, обсаженном редкими серыми волосами. На потешном короле была мантия на заячьем меху, надетая поверх белого кафтана. Он свирепо сверкал глазами, гремел здоровенными шпорами на ботфортах и перекидывал в зубах длинную глиняную трубку.

Афанасьев даже не сразу узнал в этом размалеванном, карнавально-свирепом властителе Федора Юрьевича Ромодановского, хозяина Москвы и главу Преображенского приказа. Тем не менее это был именно он. Рядом сидели бояре и окольничие, из которых многие приходились боярину Боборыкину дальней родней. Тут же торчала длинная фигура в простом капральском камзоле, и в этой нелепой фигуре угадывался сам царь Петр. Он стоял, преклонив одно колено перед потешным королем Фридрихусом и, чуть покачиваясь, ехидно ухмылялся. Заметив эту улыбку, Ромодановский гневно гаркнул, и Петр тотчас же отскочил, изображая испуг и покорность. Стоявший возле молодого царя карлик оскалил желто-черные лошадиные зубы и дернул Петра за рукав, тот отмахнулся, и карлик полетел куда-то в гущу чопорных бояр, поджимающих губы.. Кто-то задавленно ахнул, карлик заржал, а Ромодановский-Фридрихус заорал:

— И чтобы передо мною зело смирны были!..

И прибавил кое-что из пышных оборотов, характерных для речевой манеры благородного Александра Даниловича Меншикова.

«Дурдом, Владимирыч! — зашевелился Сребреник, когда вся четверка путешественников оказалась пред гневными очами Фридрихуса и любопытствующим взглядом Петра, тем временем вернувшегося к подножию трона. — У нас, конечно, тоже власти не сахар, взять хотя бы старину Нэви Буша-третьего или замечательного политического деятеля Ельцина Бориса Николаевича, дирижирующего оркестром… Но чтобы так — да-а-а-а! Таких затей не видывал, наверно, и мой давний предок, хе-хе, который вселился в Иоанна Васильевича».

— Да уж, — процедил сквозь зубы Афанасьев и тут же услышал голос потешного короля Фридрихуса, который обращался к ним со следующей занимательной речью:

— Понеже нам стало известно, что вы искусны в разных ремеслах и горазды выкидывать штуки, то рассудили мы взять вас на службу. Может, вы все и окажетесь ворами и бунтовщиками, сеять смуту способными, и тогда милости просим на дыбу. А на дыбе, как известно, все откровенны, аки дети. Подписан державный указ о назначении всех вас четверых на следующие должности. Читай! — сделал он знак пьяному дьяку, стоявшему чуть поодаль.

Под облачением чтеца ясно рисовались контуры бутыли, к тому же он был бос и перепачкан то ли в дегте, то ли в ином дурно пахнущем веществе, но это никого не смущало. Позже оказалось, что дьяком, читающим указ, прикинулся не кто иной, как Автоном Головин, воевода, произведенный в генералы и обучающий потешных Преображенского полка различным экзерцициям, проще говоря, строевой подготовке и обращению с оружием. С оружием генерал Автоном Головин обращаться умел, а вот с Ивашкою Хмельницким не совладал, отчего и был немилосердно подпоен, а теперь, пошатываясь и икая, читал «королевский» указ:

— «…повелеваю взять того Петра Буббера в потешный батальон Преображенского полка бомбардир-капитаном, отдав ему под начало роту пушкарей, и учинить ему оклад: денег по пятидесяти рублев… и на полное довольствие хлебом, вином и иными… ик!.. А как начнется закладка на корабельной верфи на Яузе, перечесть туда с окладом… ик!.. и прочая».

Далее речь пошла о Ковбасюке. Его назначили смотрителем в потешный зверинец, приписав к батальону Преображенского полка и дав оклад, близкий к капитанскому. Сильвия фон Каучук, как и полагается руководителю миссии, получила, как показалось первоначально, самое высокое назначение — должность в Посольском приказе, местном аналоге МИДа. Правда, денег ей полагалось меньше, ибо:

«…учитывая ее принадлежность… Ик!.. к женскому полу и понеже… ик!.. (Головин выпил еще немного и стал глотать уже не слова и слоги, а целые строчки) вдвое меньше противу мужеского оклада, а именно по пятнадцати рублев… а также платьем немецким и голландским, табаком и кофеем».

Знатная феминистка качнула своим могучим бюстом. Как!.. Какого-то Буббера, грозу одиноких американских старушек, назначили начальником над пушкарями, а потом обещали перевести на верфь, а ее, руководителя миссии, приткнули на какую-то секретарскую должность — подьячим в Посольский приказ, пыльные бумажки перекладывать да чернила изводить, сжирая казенные денежки. И ничего, что никто из участников «Демократизатор-2020» не собирался работать согласно зачитываемому указу.

Ничего! Порядок есть порядок, да и где справедливость?! Что это еще за урезание денежного довольствия вдвое по причине принадлежности к женскому полу? Это же чистейшая дискриминация, для борьбы с которой она, Сильвия, и прибыла сюда, и она не потерпит, чтобы…

Неизвестно, что еще наговорила бы желчная гостья из будущего, не схвати ее Афанасьев за руку и не одернув. И тут речь пошла о нем самом.

— Ик!.. «Афанасьева Евгения направить управителем фейерверков, приписав под начало Федора Зоммера и генерала Франца Лефорта, ведающего распре… ы-ык!.. велеть».

Окончательно скомкав финальную часть указа, Головин громко всхрапнул, махнул на всех рукой и тут же повалился спать прямо у подножия трона. Ромодановский досадливо отпихнул незадачливого пьяницу, поднял налитые кровью глаза на Афанасьева, Сильвию и сотоварищей и выговорил:

— Все поняли? С завтрева потребно начать несение службы, вменененной вам. А теперь шумству быть потребно! Э-эй там!

Сильвия Лу-Синевна снова хотела организовать акцию протеста, открыла с этой целью рот, но тут к ней подошел Алексашка Меншиков, уже навеселе, со сбившимся на бок рыжим париком и с громадной чашей в руках, подал ее новой служащей Посольского приказа со словами:

— Его величество жалует вас чашею венгерского! Э, нет, гидрид-ангидрид, так не п-пойдет! От царской чаши отказаться нельзя.

Окончательно запутавшись в русских царях, потешных королях и их дурацких подданных, Сильвия приняла чашу и принялась пить, наплевав на все свои правила, а Алексашка фамильярно хлопал ее по плечу, время от времени попадая по бюсту, и поздравлял с назначеньицем. В ушах Афанасьева и компании (тоже оделенных тарой для выпивки) звенели громоздкие химические термины.

2

В шпейзезале — столовой палате — дома Франца Лефорта дым стоял коромыслом. Сам хозяин, бойкий пухлый швейцарец, сидел во главе стола и отдавал разнообразные распоряжения по смене блюд и вин. Единственный из всех он выглядел трезвым, хотя, вероятно, таковым не являлся.

Гости из XX века торчали тут же, за столами, в натопленной двумя огромными каминами палате, и вели непринужденный разговор:

— Х-хороший такой домик.

— А потом у него еще лучше домик… еще лучше будет, говорю, — насмешливо сказал Афанасьев. — Я видел дворец Лефорта в нашей, современной Москве. Его начнут строить только через пять лет.

— Гы-де? — заинтересовался хмельной Ковбасюк.

— Тебе что, точный адрес назвать? В Немецкой слободе, конечно, на Кукуе, как они тут говорят. Между Садовым и Третьим транспортным кольцом по Спартаковской улице и Гаврикову переулку.

— Это где была железная дорога, а теперь построили голографические аттракционы? — сонно простонал Ковбасюк.

— БЫЛА? Она только будет лет через черт знает сколько… А аттракционы построят в две тысячи десятом году, по-моему. Пока мы тут на отдых разместились, так сказать.

— Отдых… — вымолвил Ковбасюк и упал под стол, составив компанию уже находящимся там неизменному попу Бульке и еще двум каким-то чрезвычайно утомленным людям.

Утомиться было отчего. Гулять по ночам во дворце Лефорта, что на Кукуе, в Немецкой слободе, умели и делали это на широкую ногу и по полной, а то и расширенной программе. Неотъемлемой частью этой программы являлось, разумеется, потребление вина и водки в неограниченных количествах, пляски у столов, на столах, а порой и под столами, а также шутовской ритуал, посвященный эллинскому богу Вакху, или римскому Бахусу. Последний, как известно, тоже был не дурак выпить.

Пит Буббер, уже в новом зеленом кафтане Преображенского полка, наклонился к Афанасьеву и произнес:

— Сдается мне, что заменить вашего царя Петра нашим клоном будет не так уж и сложно, если учесть, как они тут все напиваются, а? Это ж уму непостижимо! Наверно, наутро себя и в зеркало никто не узнает! И вот этого царя потом назвали Петром Великим, да?

— А вот прикрой-ка рот! — обиделся Афанасьев. — Ваши деятели, которых возвели в великие, тоже не отличались примерным поведением, что Джордж Вашингтон, что Франклин.

«Да ладно тебе, у-ух!.. Владимирыч, — затрепыхался неврастеничный бес Сребреник, — даже я в ужасе. Нет, ты посмотри, ты только посмотри на эту процессию!»

Посмотреть и в самом деле было на что. Появившаяся в дверях палаты процессия медленно шла вдоль столов. Возглавлял шествие патриарх Всешутейшего и Всепьянейшего собора Никита Зотов. На нем было шутовское подобие патриаршей ризы с нашитыми на ней игральными костями и картами, а на трясущейся голове красовалась жестяная митра, увенчанная голым Вакхом. В одной руке всешутейший держал посох, украшенный голой Венерой, а в другой — два скрещенных чубука, которыми он, икая, благословлял всех собравшихся. За «патриархом» валила пестрая толпа завзятых пьяниц и обжор — это был так называемый конклав из двенадцати архимандритов и кардиналов, все вперемешку, шатаясь и перехватывая друг у друга «священные сосуды», коими служили кружки с вином, фляги с медом и пивом; вместо Евангелия же волокли погребец, открывающийся наподобие книги. В нем дребезжали склянки с водкой. Вместо ладана курился табак. Здоровенный «архимандрит», детина с красной рожей и вдребезги пьяный, нес кадило и, угрожающе им размахивая, во всю глотку орал «гимн»:

Как в поповском саду, ууух, ууух,

Потерял я дуду, у-у-ух, у-у-ух!!

Искупался в пруду, ухх, ухх,

И нашел там… —

и так далее, непечатным меншиковским слогом.

Прочие подпевали, подтягивали гнусавыми, блеющими и фальшивыми голосами, каждый в меру своих музыкальных способностей.

— Думается, что такими темпами они быстро повалятся под столы, — заявил Буббер, который, впрочем, сам вряд ли мог похвастаться трезвостью, а от окончательного падения спасался тем, что примерно две трети оказывающегося перед ним бухла выливал под стол, прямо в пасть какому-то кутейнику, который забавлялся тем, что ползал под столами на четвереньках и кусал всех за щиколотки и колени. Верно, делал он это не в первый раз, потому что примерно половины передних зубов у него не было.

— Мне, честно говоря, не по себе, — сказал Евгений. — По-хорошему, нам ждать еще два дня, пока завершится процесс клонирования, а уже первые сутки… бррр! Нет, я тоже иногда люблю выпить и подурачиться, но чтобы так! Черт знает что!

«Попрошу без кивков в мой адрес», — отозвался бес Сребреник.

Захмелевшая и потому утратившая большую часть своей профессиональной спеси Сильвия фон Каучук тем временем расположилась в знатной компании: слева от нее сидел сам Петр, бледный, сильно навеселе, а напротив торчал Алексашка Меншиков. У эюго рожа была красная и лоснящаяся, под цвет ярко-рыжего парика, в котором традиционно красовался Александр Данилович. Здесь шла дискуссия, которая должна была определить судьбы мира. Не хватало разве что Брюса Уиллиса, штатного спасателя этого самого мира.

— Петр Алексеевич, — говорила Сильвия, — ваше государство велико и обильно, но порядка в нем нету…

— Где-то я это уже слышал, мин херц, — влез Алексашка и, секунду подумав, прибавил: — Едри твою в двуокись углерода…

— Прежде всего, я считаю, что ваше государство нуждается в смягчении нравов, а это прежде всего характеризуется отношением к женщине. Русские не считают женщину за человека, я слышала, что своих жен вы бьете кнутом, палками, всячески оскорбляете и понукаете ими. Да что простая женщина!.. — продолжала Сильвия, украдкой заглянув в конспект речи, подготовленный ею еще в 2020 году. — Даже высшая знать, даже женщины из царского дома принуждены подвергаться дискриминации…

— Чему-чему?

— Дис-кри-ми-на-ции, — по слогам выговорила Сильвия, не для лучшего усвоения этого слова, а оттого, что она сама нетвердо его произносила по причине выпивки, — это слово латинского происхождения, dscrmnato — «различение, умаление». Это все очень просто. Вот, к примеру, вы дали мне денежный оклад вдвое меньше против того, какой был бы, будь я мужчиной. Отчего так? Ведь я знаю и умею ничуть не меньше любого мужчины, а то и много больше.

Петр слушал не перебивая.

— А почему? — поставила вопрос ребром Сильвия.

— Потому что баба, — брякнул Алексашка.

— Вот именно!!!

— Все, что говорит эта фрау, не лишено целесообразия, — заявил хмельной Лефорт, поправляя парик. — Между прочим, мин кениг Петер, я и сам подавал вам идеи, сходные с теми, что излагает фрау фон Каучук. Положение женщин в России в самом деле ужасающее.

— Если я буду думать о бабах, — заявил Петр, — то когда же думать об армии, о казне, которая пуста, о торговле и о том, что лес, пенька, конопля, прочие товары, которые могли бы принесть великий достаток России, гниют на архангельских складах, потому что купцы не хотят торговать с иноземцами? Нет, Франц, не об этом должны мы думать!

— Правильно, мин херц, — сказал Меншиков, — бабе дай волю, она тебя самого сожрет с потрохами, это как пить дать. Бей бабу молотом, будет баба золотом, как говорил один мой знакомый дьячок, пока его не отправили на поселение в Сибирь.

— А вот скажите, Франц Яковлевич, — обратилась к Лефорту Сильвия Лу-Синевна, — в вашей родной стороне к женщинам такое же отношение?

Лефорт поморгал, поправляя парик.

— Видите ли, — наконец сказал он, — Петер прав в том, что не об этом сейчас потребно говорить, не это устранять. Дойдут руки — будем делать, будем ставить хорошие законы промеж плохих, а потом и вовсе их заменим!

— А то я слыхал, мин херц, аглицкие купцы сказывали, — встрял Алексашка, — что у них на троне много лет назад сиживала самая натуральная баба, аглицкая королева. Так и что же? Та королева поссорилась по своим, по бабьим, делам с другой королевой, правившей по соседству, а потом взяла эту, другую, правительницу под стражу и велела отрубить ей башку[9]. Допрыгались, значитца!..

— Так это же обусловлено историческими факторами!.. — заколыхалась от негодования Сильвия. — А сколько злодеяний было совершено, когда на троне сидели мужчины!!!

«Исторические факторы» Алексашку не проняли. С его стороны летели восклицания:

— …триманганат калия!.. А потом это бабское правление закончилось тем, что следующему аглицкому королю тоже отрубили голову в отместку за выходки его мамаши!

Эрудированная Сильвия, конечно, могла сказать Меншикову, что Карл Первый, которого обезглавили во время Английской буржуазной революции, не имел никакого отношения к Елизавете Первой, напротив, он был внуком Марии Стюарт, однако Алексашка уже зарвался и понес такую околесицу, что прерывать его казалось делом бесполезным. Кончилось тем, что Петр треснул его кубком по голове, и тот немного угомонился. Только когда Сильвия снова взялась за свои феминистские штучки, в разговор вступил Лефорт, Петр с интересом слушал, а очухавшийся Алексашка снова вовсю сыпал «химическими» словечками. Усугубил ситуацию подскочивший сбоку пьяный карлик-шут в громаднейшей турецкой чалме из рогожи с пришитым спереди свиным ухом и заоравший:

— Много снегу навалило у холопского дворррра!.. Ванька, Осип и Гаврила приморозили херрра!

— …ситуация с женским в вопросом в России…

— …ядреный эпоксид, мин херц — бабы дуры!.. В таком ключе разговор длился еще около двух часов, ненадолго прерываясь на очередные возлияния. Только ближе к утру все стали расползаться на покой по спальням лефортовского дома. Число пирующих превышало все мыслимые нормы, так что укладывались вповалку, без сносок на пол и звание. Самые хмельные остались под столами и на оных, чтобы поутру слуги хозяина дома все-таки растащили гуляк либо по комнатам, либо по возкам с тем, чтобы развезти по домам.

Сильвия, нагрузившаяся спиртным сверх всякой меры (попробовала бы она иначе, если при каждой попытке уклониться от возлияния Петр гневно пучил на нее глаза, а патриарх Кокуйский и всея Яузы Никита Зотов грозился отлучить ее от всех кабаков и кружал[10] Московии!), отправилась спать в теплой компании Лефорта и Меншикова. Последний в пьяном виде оказался довольно сносным человеком, а если учитывать его несомненную красоту, бойкость ума и остроумие (ах, если бы не это «химическое» сквернословие!), то и вовсе душкой. Сильвия Лу-Синевна поднималась по лестнице на второй этаж под руку с Меншиковым и Лефортом, а впереди них виднелась длиннейшая нелепая фигура царя, который целовался с Никитой Зотовым и пьяным генералом Зоммером, хохотал глуховатым лающим басом и время от времени норовил носом пропахать ступени. Впрочем, кажется, он больше изображал пьяного, чем на самом деле был пьян…

Царя уложили в одной комнате с мертвецки пьяным всешутейшим патриархом. Рядом, через стенку, расположились на покой Лефорт, Сильвия Кам-панелла Лу Синь фон Каучук, а в спальне напротив — Ковбасюк, Буббер и Афанасьев. Их теплая компания была разбавлена голландским негоциантом Ван дер Брукенхорстом, гостем Лефорта. Таким же длинным и дурацким, как его фамилия. Он, впрочем, заснул, не приходя в сознание…

В окнах уже забрезжила заря, когда Афанасьев проснулся от какого-то нехорошего предчувствия, знобящего, раздражающего так, как если бы где-то поблизости скребли железом по стеклу. Он не без труда открыл сначала один, а потом другой глаз и попытался определиться в пространстве. Сначала ему показалось, что он находится на даче у Коляна Ковалева. Осознание невозможности этого факта пришло с определенным опозданием. Нет, конечно, он никак не мог быть на даче у Коляна. Ковалев еще не родился, как не родился его прадед, а на месте его банка близ станции метро «Марксистская» сейчас, верно, лепятся какие-нибудь одноэтажные домишки бедной стрелецкой слободы или ремесленного посада. Афанасьев пошевелился, а потом начал медленно приподниматься. Громадное количество съеденного и гремучая смесь употребленных спиртных напитков тянули обратно в постель, как камень тянет утопленника на дно темного мутного водоема. Он снова лег и вытянулся во весь рост, пытаясь пошевелить затекшей правой рукой и почувствовать ногу, которую он отлежал, неудобно подогнув под себя. Нехорошее чувство опасности, нездешней, острой, вторгнувшейся извне, не отпускало. Почти помимо своей воли Афанасьев поднялся и спустил ноги на пол. Слышался чей-то громовой храп, чей именно — непонятно, потому что глаза выхватывали из полумрака только неясные контуры спящего в углу человека, который и издавал эти могучие громоподобные звуки. Афанасьев встал и, подволакивая затекшую левую ногу, направился к двери. Тотчас же проклюнулся Сребреник, которого, верно, каким-то манером побеспокоило пробуждение Евгения (бес тоже должен отдыхать):

«Владимирыч, ы-ых!.. что тебе того., не спится? Я так от всего этого устал, утомился… как будто сам пил все это вино безмерно. Я же тебе говорю, у меня нервы, мне нужен покой, а ты!.. Чего вскочил-то?»

— А ты не чувствуешь? Мне вот что-то не по себе.

«Обычная похмельная депрессия, — проворчал Сребреник, — алкашам всем и всегда не по себе, когда они в нетрезвом виде. Пока ты ночью пьянствовал, я вот изучал устав Всешутейшего и Все-пьянейшего собора, на литургии которого мы тут присутствовали. Интереснейшие вещи вычитал, знаешь ли!.. Первейшая заповедь собора — напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми. Цель — славить Бахуса питием непомерным. Имеется свой порядок пьянодействия, служения Бахусу и честного обхождения с крепкими напитками. Новопринимаемому члену задают один-единственный вопрос: „Пиеши ли?“ Трезвых грешников и еретиков-пьяноборцев предают анафеме и отлучают от всех кабаков в государстве. Несколько человек уже умерли от, по-нашему, современному, говоря, абстинентного синдрома, потому что никто не смел продавать им спиртное из-за „отлучения“. Вот такие милые люди нас сейчас окружают в этом доме».

Афанасьев не ответил. Чувство тревоги, беспричинного, глубоко пустившего корни беспокойства разливалось в нем все сильнее. Он открыл дверь и выглянул в коридор. Тут было темно и тихо. Лишь в конце, у самой лестницы, ведущей вниз, виднелась фигура мушкетера, стоявшего на страже. Он дремал, опершись на алебарду. Евгений притворил дверь, решив снова вернуться в постель, как вдруг неподалеку послышался грохот, взвился чей-то пронзительный басовый вопль, сорвавшийся в визг, и Афанасьев, по спине которого холодными потоками заструился пот, вдруг почувствовал, что он узнает того, кто кричал. Да, у царя Петра был совсем другой голос, ничего общего не имеющий с этим растерзанным звериным воплем, испущенным чьей-то могучей глоткой. Но тем не менее это был именно он. Петр.

Афанасьева словно подкинуло могучей пружиной. Еще не совсем сознавая, что это не его дело, не догадываясь и не желая догадываться об опасности, которая подстерегает и его со стороны злоумышленника или злоумышленников, он бросился вон из своей спальни. Как раз напротив него откинулась, выстрелив, створка дверей государевой спальни, и оттуда выскочил человек. Согнувшись и втянув голову в плечи, он с огромной скоростью помчался по коридору в обратном направлении от лестницы, по которой единственно можно было спуститься вниз.

Бес Сребреник зашелся в неистовом крике:

«Дави-и-и его, Владимирыч! Орден дадут, к награде представят! Шутка ли, на самого царя пошел, аспид!»

Афанасьев бросился вдогонку. Ему повезло— злоумышленник споткнулся о валявшуюся на полу чашу и со всего маху растянулся на полу. Евгений кинулся к нему. Человек изогнулся, уходя от быстрого выпада Афанасьева, и перед глазами .Жени мелькнуло скрытое полумраком лицо, черты которого тем не менее показались ему знакомыми. Человек перекатился с боку на бок, ловко вскочил на ноги и припустил уже в правильном направлении, к лестнице. Мушкетер, дремавший у лестницы, уже пробудился от шума и теперь бестолково тыкался носом в канделябр, пытаясь оживить, зажечь потухшие свечи и разглядеть, в чем дело и какой русский швайн помешал ему спать. Злоумышленник бежал прямо на него, и мушкетер, отбросив канделябр, попытался ткнуть его алебардой, однако промазал.

Впрочем, неизвестному тоже не удалось миновать заградительный кордон в лице сонного стража. Он заметался от двери к двери. Афанасьев бросился к нему, швырнул в ноги какой-то железкой, оказавшейся массивным и недопитым кубком, стоявшим у дверей одной из спален. Человек взвыл от боли: кубок угодил в ногу. Однако уже в следующую минуту он подцепил массивный сосуд носком ноги и, качнув, запустил в Афанасьева, как при выполнении футбольного штрафного удара. После этого человек качнулся сначала в одну, потом в другую сторону, заплетя свои ноги в прихотливом дриблинге, если продолжать пользоваться футбольной терминологией. Да это просто какой-то Рональдиньо из «Барселоны», ошеломленно подумал Афанасьев, которого ловко провели: человек пронырнул мимо него и напоследок ловко наподдал пяткой по уже измочаленному кубку, да так удачно, что он попал прямехонько в спину Евгения и на несколько секунд сбил тому дыхание.

«Уу-у-у, — зашелся в вопле бес Сребреник, которому, верно, тоже перепала малая толика от общего сотрясения Жениного организма, — даже Иоанн Васильевич с нами, бесами, так не обращался!..»

Впрочем, Афанасьев успел оправиться прежде, чем преступник окончательно скрылся из виду. Да и куда он денется?.. Коридор заканчивается тупиком, а единственный выход из него надежно прикрыт окончательно проснувшимся мушкетером, который к тому же сзывал на помощь своих товарищей. Афанасьев вонзил в окутанный полумраком коридор свой лихорадочно горящий взгляд и увидел, что темная фигура, миновав несколько дверей спален, открыла одну из них и прошмыгнула внутрь.

А окна заперты и забраны ставнями, а даже если он выберется, то попадет прямехонько во двор, где наверняка найдется кто-то из прислуги генерала Лефорта, хозяина дома. Ага! Попался! Особенно если учесть, что снаружи каждой из спален был засов.

Евгений бросился к той двери, за которой скрылся злоумышленник и, выдохнув, до упора задвинул засов. Все!.. Теперь тот пойман и никуда, никуда не денется. Афанасьев перевел дыхание и выпрямился. Наверно, впервые в жизни так остро он чувствовал себя если не героем, то заслуженным человеком, принесшим ощутимую пользу отечеству. Преисполнившись сознания выполненного долга, он направился прямо к спальне царя. Нашел не сразу, потому что стремительный бег несколько сбил ориентацию в пространстве.

Царскую спальню он нашел по клинышку света, выбивавшегося из-под неплотно прикрытой двери. Афанасьев заглянул внутрь. Царь Петр сидел перед зажженным канделябром о двадцати двух свечах и, багровея и по-гусиному вытягивая шею, тряс за шкирку Никиту Зотова. Тот бессмысленно пучил глаза и пытался что-то промямлить, но язык его не слушался.

Ночная сорочка на плече царя была разорвана, и на коже тянулся длинный, оплывающий кровью рубец.

Петр кричал на Зотова:

— Отвечай, шпынь ненадобный, что видел, что слышал и отчего не усмотрел покушение на персону государя, мужик ты, лапотник! Что молчишь, трясогуз многобрехливый? Али язык проглотил, тлешь ты яузская? Под каким соусом проглотил, скотина, кобель стоялый, вошь беспамятная?!

Поток царского красноречия, которому, быть может, позавидовал бы даже речистый «химик» Александр Данилыч Меншиков, был прерван Афанасьевым. Тот затаил дыхание и, вытянувшись у дверей, произнес:

— Слово и дело![11]

Петр вздрогнул и, выпрямившись, посмотрел на стоявшего в дверях человека. Потом тихо спросил:

— Ведаешь ли ты, о чем сказал?

— Ведаю, великий государь, — твердо ответил Евгений. — Услышал я твой крик и поспешил на помощь. Но что произошло? Он напал на тебя? Не причинил ли он тебе вреда, увечья?

Петр выпустил Зотова, и тот безвольно шлепнулся оземь. Петр ногой отодвинул Зотова к кровати, и тот, не утруждая себя взбиранием на нее, преспокойно захрапел.

— Нет, не он, — ответил Петр, подумав, что Афанасьев имеет в виду всешутейшего горе-патриарха, — он ни на что не способен, пьянь несусветная. Только жрать, пить, да отрыгивать, да игрища вести шутейные, безобразные. Пес!

И Петр, дотянувшись до Никиты Моисеевича своей длиннейшей жердеобразной босой ногой, ловко пнул его. Тот беспокойно пошевелился, зашлепал губами и, перевернувшись на спину, захрапел еще пуще. Афанасьев закрыл за собой дверь царской спальни, потому что из коридора послышались топот и смешанная немецкая, голландская, английская и русская речь. Он произнес:

— Нет, государь, ты меня неправильно понял. Я вовсе не грешил на его всешутейшество. Конечно, он не способен зло помыслить против тебя и уж тем более посягнуть на твою жизнь. А что пьяница и что ничего де слышал, не видел, не почуял, так ведь это ты сам, Петр Алексеевич, повелел ему быть председателем Всешутейшего и Всепьянейшего собора и жить по уставу. А устав известен!..

Петр чуть остыл. Он был еще немного пьян от вина и чуть больше от гнева, но теперь в его выпуклых глазах появилось сосредоточенное, любопытствующее выражение. Он сказал:

— Я спал. Вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я думал, что эта Данилыч приперся. Он, правда, должен спать в соседней комнате вместе с Францем и, — в глазах молодого царя мелькнул лукавый огонек, — этой вашей многоумной Сильвией, но с ним иногда случается, что он зело соскучится. Я смотрю — нет, не он, Алексашка выше того ночного шатуна на голову и намного просторнее в плечах будет. В его руках что-то поблескивало, словно нож али бердыш стрелецкий. А когда я вскочил и хотел его ударить, он бросился бежать и выскочил в дверной притвор, а я споткнулся и напоролся на подсвечник, который какая-то пьяная каналья бросила на пол. Подсвечником мне пропахало плечо, я и заорал. Наверно, тут ты и услышал меня.

— Да, так, верно, и было, государь, — сказал Афанасьев и рассказал царю короткую историю о преследовании неизвестного.

Царь слушал не дыша, время от времени хватая Афанасьева за левое ухо и дергая его так, что у Евгения выступали слезы: «Н-ну? Врешь?» Так он дернул раза три или четыре, пока Афанасьев не завершил свой рассказ. В дверь дважды заглянули какие-то люди, но Петр нетерпеливым и очень красноречивым жестом заставил их убраться прочь и ждать снаружи.

Царь поднялся во весь свой огромный рост и, ссутулив и без того сутулые узкие плечи, гаркнул:

— Ага! Значит, баешь, что запер его в одной из спальных палат? Иди, показывай!

За дверьми уже толпились несколько мушкетеров, а с ними сонный Лефорт и бодрый, живчиком, как будто и не со сна только что, Алексашка Меншиков. Этот последний подскочил к Петру и, дотронувшись пальцами до окровавленного монаршего плеча, спросил скороговоркой:

— Что же за дела, мин херц? Ополоумел кто с перепою али впрямь измена угнездилась, гидрат твою в бензол? Потребно учинить расследование. Я …

— А замолчал бы ты! — резко бросил Петр.

Делая огромные шаги, он проследовал по коридору в направлении, указанном Афанасьевым. Потом оказалось, что Петр проскочил нужную дверь— так быстро передвигался. Пришлось проследовать по коридору в обратном направлении. Евгений ткнул пальцем в дверь, запертую на засов:

— Здесь! — А ну, Данилыч, отодвинь-ка! — приказал Петр. — Огня мне сюда!

Ему подали канделябр со множеством зажженных свеч. Меншиков отодвинул засов, нерешительно произнес:

— Поберегся бы, мин херц. Если вор и разбойник здесь, так снова может злоумышлять противу тебя. Давай я? А?

— А замолчал бы ты! — повторил Петр. — Давай… с Богом!

Дверь распахнулась. Петр одним махом оказался внутри, выбросив вперед канделябр, зажатый в длинной тощей руке. Крыло света смахнуло мрак, и все увидели тех, кто спал в этой комнате, где Афанасьев так ловко запер преследуемого им злоумышленника. Окно было тщательно заперто, без повреждений и урона, так что никуда преступнику не деться. Царь смотрел внимательно и сурово, а Меншиков, выхватившись из толпы лефортовских мушкетеров, бросился к одному из трех спящих (или притворяющихся спящими) в спальне людей. Схватил того за шкирку и тряхнул так, что посыпались крупные костяные пуговицы нового зеленого кафтана, указывающего на принадлежность к Преображенскому (!!!) полку.

Стоящий чуть поодаль Афанасьев мертвенно побледнел, а бес Сребреник шепнул откуда-то из самых глубин Жениного существа, куда перепуганный нечистый забился: «Вот тебе, Владимирыч, и „слово и дело“…» И неудивительно. Потому что спальня, куда ворвались вооруженные лефортовские мушкетеры во главе с Петром и Меншиковым, была его, Афанасьева, спальней; а человек, зажатый в мощной руке Меншикова, жмурящийся и, кажется, не понимающий, что происходит вокруг него, был не кто иной, как Пит Буббер.

На своих спальных местах зашевелились Ковбасюк и пьяный голландский негоциант, примкнувший к компании миссионеров из будущего, — дурацкий и длинный Ван дер Брукенхорст…

3

— Та-а-ак, — спокойно и зловеще протянул Петр, и тех, кто хорошо знал натуру молодого царя, это его спокойствие напугало еще больше, чем если бы он ярился, грохотал и пенился, как неспокойное ночное море. Ноздри короткого носа раздулись, царь передал канделябр одному из мушкетеров и, шагнув к Алексашке, держащему Пита Буббера, спросил:

— Ну? Отвечай! Ты? А? Что, молчишь, брат? Э, ничего, ты у меня поговоришь! А эти… ага, так!

— Новые людишки, мин херц, — быстро заговорил Алексашка, — они мне сразу ненадежными показались, да уж больно ты купился на ихние штучки заморские хитрые. А вот лично я не стал бы доверять им так сразу, потому что человек — тварь ненадежная, на разные подлости и закавыки предательские горазд, так что…

— Молчать!!! — Петра, кажется, прорвало. — Что смотрите? Брать их!! А вон еще место смятое, пустое, по всему видно, там еще кто-то спал? Кто? Отвечать, отвечать!

Молодой царь замахнулся на Буббера, который с ужасом смотрел на бушующего самодержца, и в его американском мозгу, кажется, только сейчас начало вызревать представление о том, чем русский царь отличается от выхолощенного и холоднокровного, как скользкий гад, президента ВША образца 2020 года…

Афанасьев решительно шагнул вперед.

— Я, — уронил он.

Рука Петра застыла, не дойдя каких-то считаных дюймов до перекошенной ужасом физиономии Буббера. Он обернулся к Афанасьеву:

— Что — я?

— Ты спросил, государь, КТО спал на том месте, которое смято, нагрето, но пусто. Я тебе ответил: я. Я спал там.

Легла тяжёлая, предательски хрупкая тишина. Кто-то кашлянул, и тотчас же первая трещина появилась в монолите давящего, страшного гранитного молчания. Петр открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут вмешался Алексашка. Он подпрыгнул, как тот шут в рогожьей чалме, и произнес:

— Мин херц, я сразу сказал, что эти…

Петр вскинулся всем телом, откинул двух попавших под руку мушкетеров, закричал:

— Да что же вы, скоты? Да как же так?! Данилыч, ведь он сам ко мне пришел и сказал «Слово и дело!». Данилыч, да как же так?!

— Для отвода глаз, мин херц!

Петр повернулся к Афанасьеву и спросил:

— Значит, для отвода глаз? Ты злоумышлял против меня? Так? Значит, все, что ты мне говорил, все, что ты мне складывал в такие ладные слоги, — все это было для отвода глаз? Евгений Владимиров, ты что же — не верю — так?!

Афанасьев облизнул пересохшие губы и произнес:

— Государь, я в самом деле гнался за тем, кто злоумышлял против тебя, и запер его в этой спальне. По чистому совпадению получилось, что это оказалась именно та спальня, в которой спал я сам, из которой я вышел, чтобы прийти к тебе на помощь, Петр Алексеевич. Но ведь это вовсе не значит, что я или кто-то из тех, кто здесь отдыхал, — тот самый вор[12], что вторгся в твой покой и мог причинить тебе вред.

Петр замер. Он размышлял. Собственно, ему было над чем подумать. Потому что тот человек, который, собственно, и навел его на след преступника, по идее, теперь сам подпадал под подозрение, и потому царь не мог исключить его из числа возможных виновников всего этого переполоха. Но молодой Петр был не из тех, кто долго колеблется. Коротким взмахом руки он подозвал к себе Алексашку Меншикова и проговорил:

— Данилыч, вот что. Вызывай сюда Федора Юрьича. Надобно учинить следствие прямо на месте. А коли уж будут упрямствовать да упорствовать, тогда в Тайных дел приказ повезем, и чтобы без проволочек!..

Афанасьев содрогнулся от ужаса. Его можно было понять: Федором Юрьевичем звали самого страшного человека в государстве, главу политического и уголовного сыска, князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского.

### ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Дядя Федор Юрьевич, кат[13] Матроскин и другие лица, приятные во всех отношениях

1

Не думал, не гадал Женя Афанасьев, что его усердие в один момент обрастет такими кошмарными, такими ужасающими последствиями. Все перевернулось в один миг. Самого Афанасьева вместе с Буббером, Ковбасюком и незадачливым негоциантом-голландцем с длинной идиотской фамилией, которую уже никто не мог вспомнить, препроводили в отдельное помещение под крепкий караул. Приехали дядя Петра, Лев Кириллович, и тот, кого ожидали более остальных — Федор Юрьевич Ромодановский, хозяин Москвы. Этот последний приехал в дом Лефорта, когда уже стало светать. Он вошел к арестантам, ступая тяжело, с усилием, кашляя, и выглядел явно нездоровым. Уселся на заботливо подставленный слугой стул. Заговорил, тяжело дыша, с сильной одышкой, утирая пот с желтого воскового лба:

— Я еще вчера в Прешпурге помыслил, что можете вы оказаться ворами и разбойниками, кои покусятся на честь и жизнь государеву. Нет таковым пощады!.. Но прежде чем волочь вас в приказ, хочу разобраться холоднокровно, что тут произошло, ибо по природе не кровожаден я и справедлив.

«Да уж, — подумал Афанасьев, чувствуя, как спину прохватывает ледяной озноб, а ноги как будто набиты туго спрессованной ватой, — не кровожаден… А как стрельцов на дыбу тянуть и головы рубить собственноручно, так это ничего, значит!»

«А вот тут ты и не прав, Владимирыч, — отозвался бес Сребреник, но в его голосе уже не было обычных ехидных ноток, — стрельцам они головы не рубили. ЕЩЕ не рубили, потому что мы — в 1693 или 1694 году, уж и не упомню, а вот стрельцам будут рубить головы только после того, как Петр Алексеевич вернется после Великого посольства по Западной Европе, это в самом конце века будет, лет через пять-шесть. Конечно, нельзя сказать, чтобы и сейчас они мягкосердечием тут блистали, но… в общем, влипли мы с тобой и дружбанами твоими по полной и очень нехорошей такой программе. Совсем не телевизионной».

— Ты бы вот уж помолчал, нечисть бесплотная, — в сердцах пробормотал Евгений, — тебе-то хоть бы хны… Тебя-то все равно не достанешь и к ответу не притянешь…

— Что ты там такое говоришь? — поднял к нему взгляд тяжело набрякших глаз Федор Юрьевич.

Афанасьев, собравшись с духом, уже хотел было отвечать хоть что-нибудь, потому что здесь молчание держали за самый страшный грех, но тут распахнулась дверь, и вошли стремительными шагами, один за другим Петр, ссутулившийся, с осунувшимся серым лицом, за ним неизменный Алексашка Меншиков — куда ж без него?.. — и третий человек. Точнее — третья. Сильвия фон Каучук. И она явно присутствовала здесь не в роли обвиняемой. Петр уселся на пододвинутый ему табурет, наклонился вперед и вперил взгляд неподвижных глаз в Афанасьева, Буббера, Ковбасюка и голландца, чье длинное прозвание никто никак не мог запомнить, включая писца-протоколиста в углу палаты. Однако оказалось, что писец может и не помнить, а вот царь Петр Алексеевич помнит все.

— Ну что же это, мил друг, гость голландский Ван дер Брукенхорст, — произнес он, первым обращаясь к несчастному голландскому негоцианту, — эдак у нас дело не заладится. Вишь, попал ты под подозрение нехорошее, а тут уж, не сочти за обиду, у нас строго.

— Я, косудар, не понимат, которий… — залопотал тот, а потом перешел на свой родной язык, потому что от испуга позабыл, растерял и те жалкие познания в русском языке, какими обладал.

Петр метнул короткий взгляд на Сильвию Кам-панеллу:

— Переводи, чтоб каждый понял, о чем он тут толкует!

— Я, государь… — нерешительно начала было та, но царь не стал слушать, перебил:

— Дружки твои вляпались, и тебя повелел бы взять как им сопричастную, коли Данилыч не поручился бы, что всю ночь была в одном с ним помещении и никуда не отлучалась… И Франц подтвердил. Так что переводи, не рассуждай!

Сильвия побагровела и начала переводить речь незадачливого голландского купца:

— Он говорит, что был пьян, по милости твоего величества. Ты, Петр Алексеевич, ведь лично поднес ему две чаши, а еще два кубка переслал через Александра Даниловича, а купец Ван дер Брукенхорст к таким порциям непривычен, у них в Голландии пьют по-иному, хотя порой тоже допьяна. Потому голландец сам не помнит, как он добрался до спального места, а теперь пытается сообразить, в чем его обвиняют. Говорит, что у него голова болит и ломота идет по всему телу, а в печень словно воткнули раскаленную иглу. Вот что говорит иноземец, купец Ван дер Брукенхорст.

Петр молчал угрюмо.

— Боловвя больит, — попытался перейти на русский голландец, но тут же замолчал, испуганно моргая.

— Что голова болит, так это Ивашка Хмельницкий его зело забрал, — сказал Ромодановский, — а вот у нас голова болит не от пьянства, а от забот государственных, и первейшей заботой я почитаю найти того вора, который помыслил худое против великого государя! Ладно, с голландцем пока отложим. Теперь о наших гостях многомудрых, которых поспешили мы на службу взять. Начнем вот с тебя, любезный бомбардир-капитан, — взглянул он на Буббера, — не успел в дела службы вступить, а уже вляпался в такое скверное дельце, что, боюсь, не вынести.

Буббер сделал самое худшее, что он мог сделать: повел себя так, как ведут киношные американцы, несправедливо (по их мнению) задержанные и призванные к ответу.

— Я требую адвоката, — быстро сказал он, — и без него отказываюсь отвечать на ваши вопросы. И вообще, я гражданин другого государства, вы не имеете права. Я требую, чтобы ко мне привели американского консула.

— Ох, дурак! — простонал Афанасьев.

— А ты помолчи, о тебе тоже речь зайдет, — строго попенял ему Ромодановский. — Ты, это, продолжай, продолжай, — спокойно велел он Бубберу, — а мы покамест послушаем.

Буббер с самодовольством истинного американца счел, что его аргументы подействовали и что теперь с ним будут обращаться так, как с гражданином первой мировой державы. Нет, будь у Евгения такая возможность, он объяснил бы неискушенному в исторических процессах и датах Питу Крепкому, что на месте нынешней Америки разбросаны несколько десятков бревенчатых поселений, а самыми культурными людьми в тамошних местах следует признать волосатых священников, у которых под облачением торчат пистолеты. Нью-Йорк еще именуется Нью-Амстердам, и совсем-совсем недавно основан он соотечественниками вот этого перепуганного длинного голландца. О таких светочах культуры и демократии, как «Макдоналдс» и Диснейленд, и речь не идет, но разве объяснишь это Бубберу, который, кажется, возомнил себя на коне. Ведь он говорил следующие замечательные вещи:

— Нельзя обвинять человека в покушении на жизнь другого человека, к тому же государственного деятеля, царя, только потому, что подозреваемый прошмыгнул в ту комнату, где спали ни в чем не виноватые люди. Это противоречит конституции и… Ах, да! Я же хотел говорить только в присутствии американского консула.

Меншиков недобро ухмылялся. Петр молчал. Ромодановский обратил свое желтое лицо к Ковбасюку, разглядывал его водянистыми глазами, но задал вопрос вовсе не бывшему таксидермисту, заклинателю зверей, а Афанасьеву:

— Значит, доподлинно ты видел, что убийца забежал в комнату, где спали ты и твои товарищи? Только не ври, не ври!

Афанасьев понял, что изворачиваться и стараться смахнуть с себя подозрение — это только хуже. К тому же он сам, Евгений, заварил эту кашу! Черт бы побрал его ретивость!.. Спал бы себе спокойно и не замечал никаких криков, не гонялся бы по темным коридорам за злоумышленником, который, может, ничего и не желал дурного, а просто спьяну ввалился в царское помещение и перепугался, когда понял, куда и к кому он попал. Только вот теперь докажи это Ромодановскому, Петру, Меншикову!..

«Если предположить, что в самом деле хотели убить царя, — лихорадочно размышлял он, — а это возможно, потому что недоброжелателей он себе снискал массу и под шумок и по пьянке в дом Лефорта мало ли какая гнида может просочиться, — если предположить, что на жизнь царя в самом деле покушались, то будем рассуждать здраво, от этого жизнь зависит, быть может!.. Убийца или кто он там выбежал из царской спальни и кинулся не в ту сторону. Из чего следует, что он или был в панике, или плохо знаком с внутренним обустройством дома Лефорта. Конечно, есть третий вариант: злоумышленник был пьян, как все в этом злополучном месте. Как я, например. Однако по тому, КАК он от меня уклонялся, уходил, с координацией движений у него было все в порядке. Далее. Я совершенно точно видел, что он забежал в НАШУ спальню, а я задвинул засов, не сообразив, что она именно НАША. Да если бы и сообразил… Если бы сообразил, наверно, не сказал бы об этом Петру. Думается, что нет. Кому охота попадать под подозрение и, соответственно, на дыбу? У них тут дыба — нечто вроде профилактического мероприятия.

Далее. В комнате оставались Ковбасюк, Буббер, вот этот голландец. После того как я запер засов, никто не мог выйти из спальни самостоятельно. Если предположить, что преступник — кто-то из этих трех, то… Черт! Зачем преступнику возвращаться в собственную спальню — туда, откуда вышел на дело? Чтобы легче себя выдать? Нет, конечно, ноги могли чисто машинально принести в исходное место… Господи, да за что же все это?! Собственными руками сунул башку под топор!»

«Да, Владимирыч, — раздался дрожащий голос Сребреника. — Может, Ромодановский и напрасно думает, что вор — кто-то из вас четверых. А может, он и прав. Посмотри на Буббера, разве ты ему можешь доверять до конца? Учти, он племянник всемогущего Глэбба, шефа спецслужб! И дядя вполне мог дать ему особое задание, учти — особое! Понимаешь, о чем я? И эта хитрая Сильвия… Почему она не пошла спать в одну комнату вместе с вами? Может, не хотела себя подставлять, О ЧЕМ-ТО ЗНАЯ? Может, им дано задание не заменить, а убить царя Петра? Нет, конечно, можно рассуждать о том, что она не пошла с вами в одну комнату по каким-то этическим причинам, из-за моральных принципов. Так? Да? Ха-ха!.. — нервно загремел Сребреник. — Тогда, наверно, именно потому, из-за стыдливости и целомудрия, она завалилась в одну спальню с ушлым прохвостом Лефортом и Алексашкой Меншиковым, нахалом из нахалов?..»

Афанасьев тяжело сглотнул. То, что говорил бес, пока что не приходило ему в голову. А что, если правда? Ведь если бы царь Петр не проснулся, быть может, произошло бы нечто ужасное! Афанасьев глянул на лошадиное лицо Буббера, на Сильвию, которая судорожно переплела пальцы рук и чуть покачивалась вперед-назад всем своим массивным корпусом… А что, если?..

— Что же ты молчишь? — спросил его Ромодановский.

— Ваша светлость, Федор Юрьевич, я уже рассказал великому государю все, как было доподлинно, — сказал Евгений, стараясь говорить спокойнее. — И я не соврал ни единым словом.

— А если врешь? — выдвинулся Меншиков. Афанасьев хотел перекреститься, но в застенке приказа Тайных дел, под кнутом палача, под взглядом Ромодановского, казалось вытаптывающим самую душу, рука Афанасьева невольно опустилась. Из угла послышалось зловещее гмыканье Александра Даниловича Меншикова.

Установилась тишина. Евгений чувствовал, как дорого будет стоить ему эта глухая свинцовая тишина, но, проклиная себя за трусость, не мог пошевелить языком.

— В общем, так, — сказал Петр, вставая, — Федор Юрьевич, бери их к себе в приказ, вели пытать накрепко и всю правду до капли вызнать. Тут все ясно, один из них злоумышлял противу меня, а вот кто — тебе узнать. На то ты и поставлен на Москве, чтобы сыск вести и истину вызнавать. И прошу тебя, дядюшка[14], — неожиданно смягчив тон, продолжил он, не спуская глаз с обрюзглого Ромодановского, дышавшего тяжело, с присвистом, — разберись по чести, виновного выяви, а остальных не обижай, пришли ко мне для окончательного решения.

— Ну, мин херц, это коли живы будут, — зловеще прибавил Алексашка Меншиков, на этот раз воздержавшись от ставших уже привычными в его устах кудрявых ругательств. Да и без них солоно было!..

«Дядюшка» Федор Юрьевич встал, сделал жест рукой, и по этому знаку Афанасьева со товарищи схватили и стали выводить из дома. По пути им попался мрачный Лефорт, глаза — иглами, мятое шелковое одеяние порвано на рукаве. Он угрюмо посторонился к стене, а Петр, вышедший следом, взял его под руку и стал что-то быстро и горячо говорить.

«Вот и попали!.. — горячо встопорщилось в голове Афанасьева. — Вот тебе и „слово и дело“, вот тебе и дядя Федор (Ромодановский), только на этот раз без всяких котов Матроскиных, а с дыбой и допросом в Тайных дел приказе!»

2

Мыслимо ли нормальному современному человеку даже подумать, что когда-нибудь страшное деревянное пугало прежних темных и кровавых времен, дыба, сможет стать для него реальностью? Афанасьев и не задумывался, сколько замечательных и крайне образных выражений вошло в русский язык из старинного пыточного застенка. К примеру, «узнать всю подноготную» — так со свирепым юмором характеризовали пытку иглами под ногти. «Согнуть в три погибели» и «согнуть в бараний рог» — сейчас это достаточно размытые выражения, означающие, казалось бы, одно и то же. А по тем временам выражения «согнуть в три погибели» и «согнуть в бараний рог» были вполне предметными, конкретными обозначениями методов ведения допроса. Вообще, в то время применялось четыре вида дознания, или разыскания истины, как тогда говорили. Это — допрос, расспрос, розыск и пристрастие. И если при простом допросе презумпция невиновности еще как-то допускалась, с грехом пополам, то все остальные виды дознания (особенно тот, что с пристрастием) строились на физическом воздействии, проще говоря, на пытке. Политические дела, умысел на персону государя, тем паче попытка убийства (была она или нет — не важно!) были самыми тяжкими преступлениями, и таких, как тогда говорили, «злочинцев» ждали особо веселые праздники. Ведь, как это ни странно, пытали всегда по праздникам.

Всю эту познавательную в иной ситуации информацию к размышлению выдал Афанасьеву работяга из приказа Тайных дел. Этот милый малый, трясясь в возке напротив государевых преступников и скромно улыбаясь, рассказал также, что недавно в Москву прибыл какой-то новый мастер заплечных дел, или кат, из бывших моряков. Его зовут Микешка, а прозвание ему дали Матроскин, потому как он ходил по морю и был, как теперь говорят, матросом.

Так к дяде Федору Ромодановскому прибавился еще и кат Матроскин. Смеяться или плакать — поди разбери!..

Добрый малый из приказа Тайных дел порассказал бы еще немало такого, отчего волосы стали бы дыбом. Его, видимо, искренне увлекала раскрываемая им тема. Но тут возок качнулся и остановился: приехали.

Приехали в застенок.

Всех четверых вывели из возка и направили в самую обычную, довольно неуклюжую деревянную калитку. За высокой изгородью стоял дом, обнесенный палисадником. Скрипнула дверь, здоровенный парень в красной рубахе выглянул наружу.

— Здравствуй, Федор Юрьевич, — почти как своему, кивнул он Ромадановскому. — Привезли, что ли, воров?

— Привезли, Микешка. Принимай. Где там твои молодцы? Наладили?

— А чего ж не наладить, Федор Юрьич. Все справили.

Афанасьев вздрогнул всем телом, когда парень в красной рубашке почти нежно приобнял его за талию и подтолкнул в спину — в глубь избы, жарко натопленной, пахнущей свежими сосновыми досками и почему-то кислой капустой, но уж никак не тюрьмой и смертью. Он как-то сразу понял, что этот человек и есть кат, палач, заплечных дел мастер Микешка по прозвищу Матроскин.

Подозреваемых в тяжком преступлении ввели в помещение, где и должно было совершаться дознание. Или розыск. С пристрастием.

Дыба стояла у дальней стены. У Афанасьева и всех прочих «злочинцев» подогнулись ноги при виде ее. Нет, ничего страшного она из себя не представляла: обычная перекладина на двух кирпичных столбах, веревка, конец которой переброшен через блок у потолочного свода. У основания столбов — бревно с хомутом. Евгений даже не мог сказать, что видел дыбу впервые… Нет, конечно, не впервые: он мог видеть ее… ну да, в кино, в музее, но сейчас!..

Тут же стояли скамья и стол для двух козлинобородых дьяков, которым следовало записывать показания. Тут же, на небольшом возвышении, стояла вторая скамья, обитая кумачом. Для начальства, так сказать. На нее-то и опустился тяжелый, рыхлый Федор Юрьевич. Выпил из поданного ему слугой кубка, вытер рукавом омоченные вином усы, крякнул. На желтом лице проступили красные пятна. Он сказал:

— Ну, люди вы новые, так что я сразу вас на дыбу не тягаю по одному, как положено. Но розыск будем вести по уставу. Ну, кто же доберется наконец до истины, порадует меня, старика?..

И он улыбнулся так, что у Афанасьева что-то лопнуло внутри.

— Да я уже рассказал всю подлинную правду! — закричал Евгений, делая шаг вперед (крепкие руки двух подручных ката Матроскина тотчас же схватили его и вернули на прежнее место). — Рассказал, рассказал и государю все рассказал!

Ромодановский улыбнулся в вислые усы и проговорил:

— Так, так. Хорошо. Только вот насчет подлинной правды ты погорячился, Евгений Владимиров Афанасьев. Вижу я, человек ты холеный, черной работы не знал и под пыткой не стоял, так что не знаешь, что такое «подлинная» правда. Микешка, а, верно ведь говорю?

— Эге, — неопределенно ответил тот, не разоряясь на титулы.

Специфика работы, верно, давала ему право не заглядывать князю заискивающе в глаза и не называть полным званием. Впрочем, дядюшка Федор Юрьевич не обижался. Он вообще был не обидчивый. Он продолжал:

— Слово «подлинная» происходит от слов «под длинником». Так называют длинный кнут здешние умельцы. «Подлинная» правда — сиречь правда, полученная через битье длинным кнутом. Понятно тебе, мастер огненных забав?

«Ах, да… да, меня же назначили заведовать фейерверками, — вспомнил Афанасьев, — „огненная забава“… Сейчас устроят мне забаву! И правду по-длин-ную тоже… фразеологи!»

Вот уж если где Афанасьев и не ожидал пополнить свои лингвистические познания, так это здесь, в пыточном застенке. «Тоже мне просветители, — смятенно думал он, — сначала тот придурок из возка, а теперь и сам дядюшка Федор, черти б его драли! И Сильвия эта где-то, жирная скотина… Где она, интересно? Поди, с Алексашкой Меншиковым катается! И потянуло же Меншикова на этакую колоду, гидрит-ангидрид!»

Каждого из обвиняемых по очереди вызывали к столу, за которым сидели два дьяка. За каждым аккуратно записали показания. Все это время Микешка Матроскин даже не показывался, а князь Федор Юрьевич сидел на скамье, обитой кумачом, откинувшись и опершись спиной о стену. Дремал, полузакрыв глаза и как будто отстранившись от всего происходящего. Дьяки меж тем орудовали перьями и, строго взглядывая из-под железных очков, заполняли протоколы. Записали даже идиотские речи Буббера об американском консуле и адвокате. «Интересно, как они напишут это слово?» Федор Юрьевич открыл глаза. Афанасьев понял, что настоящий розыск начнется только сейчас.

Но тут, впервые за все эти проклятые вымороченные сутки, Евгению и его незадачливым сотоварищам повезло. Прискакал нарочный с тем, чтобы Федор Юрьевич немедленно направлялся в Прешпург, дабы руководить маневрами. Таким образом дядюшке Федору напомнили, что он не только грозный князь-кесарь Ромодановский, зажавший в своем кулаке Москву, но и потешный король Фридрихус. Ромодановский развернул письмо Петра, проглядел его, а последний абзац прочитал вслух, бормоча себе под нос:

— «Понеже, мин херц кениг, не можем мы без тебя провесть маневр, и наладить войско, и учинить потешную баталию с супротивным нам королем, то просим немедля, бросив все дела, вернуться в Прешпург, дабы споспешествовать делу военному и государственному. С сим остаемся, Петрушка Алексеев, Франчишка Лефорт, Алехсашка Меншиков, Автономка Головин»…

— Так, — сказал Ромодановский, похмурившись, — значит, оставь покуда розыск, как государь вызывает меня в Прешпург?

Нарочный, не смея говорить при грозном князе, только поклонился.

— Эге, это он не просто так, — рассудил дядюшка Федор Юрьевич. — Микешка, а прикажи запереть сих четверых в крепком подвале, да поставить караул, да до моего возвращения и пальцем не трогать, допроса, а тем паче розыска не вести.

Микешка Матроскин отвернулся, и если кто мог бы увидеть в этот момент его раскормленную рожу, то ясно прочитал бы на ней разочарование. Для этого молодца допрос и дыба были чем-то вроде игры в боулинг для досужего жителя XX века.

Князь Ромодановский уехал. Афанасьев, Ковба-сюк, голландец и Буббер, запертые в сыром и темном подвале, получили передышку. На неопределенное время. Нужна ли она?.. Ведь, какизвестно, ожидание смерти хуже самой смерти.

3

— Да кто же тебя просил гоняться за этим типом?! — в сердцах воскликнул Пит Буббер, когда подозреваемые остались наедине.

— Так откуда ж я знал, что все так повернется?

— Откуда он знал, откуда он знал! Зачем ты вообще назначен в миссию, если из-за тебя нормальные люди вляпались в такой переплет, что и страшно подумать!

— Подумать? — Несмотря на чрезвычайную трагичность положения, Евгений еще сохранил силы на сарказм в голосе. — Ну, если судить по той чуши, которую ты нес князю Ромодановскому и царю Петру, Буббер, думать тебе и в самом деле страшно. Потому что занимаешься ты этим крайне редко. О каком таком адвокате ты порол? Какого еще американского посла, то есть консула, требовал? Никаких американских штатов еще нет и в помине, а далекие предки твоих адвокатов, послов и консулов пока что с воплями гоняются за коровами где-нибудь по степям Аризоны. Впрочем, вру!.. Никакой Аризоны еще нет, понятно тебе? А тот тип, который уж не знаю что помыслил против царя… тот тип в самом деле убежал от меня в ту спальню, которую нам отвели в доме генерала Лефорта, и как я сразу мог понять, что это именно та спальня, ты, дурень лунный?

Обычно тихий и немногословный Ковбасюк вдруг поддержал Афанасьева:

— В самом деле, мистер Буббер, вы вели себя… не совсем умно. Я понимаю, что действия Жени, по стечению обстоятельств, привели к тому, что мы вот тут сидим, в этом застенке. Но самое смешное состоит в том, что мы сидим тут абсолютно, абсолютно ЗАСЛУЖЕННО.

Тут выпучили глаза и Афанасьев, и Буббер. Один голландец, мутный, полусонный и продолжающий страдать от похмелья, никак не отреагировал на фразу Ковбасюка. А реагировать было на что. В конце концов, бывший чучельник говорил не так уж и часто, а если открывал рот, то порой мог выдать такое… Как вот сейчас.

— То… есть? — наконец проговорил Афанасьев. — То есть как это, Ковбасюк.., так это ты — ты хотел убить царя Петра?

— Я этого не говорил. И никого я не хотел убить, я вообще всю ночь спал.

— Уф-ф! А что же ты сказал о том… о том, что мы тут находимся заслуженно, а? — брякнул Буббер.

— А ты что хотел? Мы прибыли сюда заменить законного царя его клоном, безмозглым существом, которое было бы марионеткой, проводило бы любой закон, развязывало бы любую войну… Словом, делало бы все, о чем его только попросят те, кто им управляет. То есть мы. По-моему, это было очевидно с самого начала. А теперь нас арестовали за то, чего мы, кажется, не делали — ПОКА не делали. То есть злоумышляли против царя.

— Что за чушь ты несешь?! — взвился Буббер.

— А, между прочим, он несет не такую уж и чушь, — задумчиво отметил Афанасьев. — Он прав. Боюсь, что если нас вздернут на дыбу, то придется признаться во всем. Сложнее всего будет объяснить Ромодановскому про машину времени. Зато информашку о замене царя на марионетку он легко усвоит. В русской истории еще не такое бывало и то ли еще будет. А самая жуткая и непредсказуемая свистопляска начнется, если мы… если мы все-таки выполним наше, задание. То есть подсунем нашим пращурам совершенно политкорректного, демократичного и безмозглого правителя.

«Интересно, сколько он продержится на троне, хе-хе?..» — внес свою лепту в беседу бес Сребреник.

Ковбасюк, который тоже слышал несносного инфернала, выговорил одними губами:

— Да боюсь, что недолго. Н-да. Только, наверно, если все пойдет так, как идет сейчас, мы до того времени не доживем.

Зловещее замечание Ковбасюка заставило всех умолкнуть. Наверно, каждый подумал, что не так уж и неправ был Петр, когда велел арестовать всех, и каждый теперь невольно подозревал всех остальных и неприязненно думал об этом: зачем, зачем все это нужно?..

Афанасьев сидел скорчившись в самом углу подвала и даже не слышал о том, что говорит ему, надсаживаясь, неугомонный бес Сребреник. Он думал совсем не о том, что в любой момент может возвратиться дядюшка Федор Юрьевич и повелеть своему кату Матроскину вздернуть всех их на дыбу, одного за другим. И допросить сначала с пристрастием, потом с особым пристрастием — выведать всю подноготную, всю подлинную правду, согнуть в бараний рог. в три погибели. Евгений сидел и думал о том, что для всех последующих времен, быть может, лучше, что их, миссионеров дурацкого проекта «Демократи-затор-2020», остановили в самом начале. Сразу. Когда еще никто ничего не успел сделать.

Только один участник миссии остался на свободе. Глава, руководитель. Сильвия фон Каучук. Обладательница целой груды знаний и черного пояса по карате, выглядевшего здесь, в России конца XV века, мягко говоря, страшно. Женщина-глыба…

### ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Неучтенная родня царя Петра

1

Сильвия фон Каучук сидела напротив всешутейшего и всепьянейшего патриарха всея Яузы Никиты Зотова и размышляла. Подумать было о чем. Хоть она и оставалась на свободе, все же в любой момент могла угодить в застенок приказа Тайных дел, а там все были отнюдь не так любезны, как в Преображенском дворце царя и особенно в доме генерала Франца Лефорта в Немецкой слободе. К тому же она подозревала, что Петр не зря вызвал к себе Ромодановского, который отбыл было с задержанными «злочинцами» — миссионерами Афанасьевым, Буббером, Ковбасюком и примкнувшим к ним голландским негоциантом.

Очередное безобразное пиршество было в самом разгаре. По сути, оно мало чем отличалось от того, что было в доме Лефорта в прошлую ночь, так что даже нет смысла давать развернутое его описание. Все те же шуты, тот же Никита Зотов, те же царские любимцы, пьяный поп Булька как пародия на всю Церковь. Одним из последних прибыл князь Ромодановский, и при его виде Сильвия невольно задрожала. Из всех присутствующих только он, князь-кесарь Федор Юрьевич, знал о судьбе четверых несчастных, что были обвинены в злых умыслах против великого государя и даже попытке покушения на его, государя, жизнь. В припухлых складках лица Ромодановского, в его маленьких, умных, водянистых глазах фон Каучук тщилась прочесть свой приговор и приговор тем, которых уже нет с нею. Ведь здесь умеют проникать даже в самые тайные помыслы!.. Впрочем, Федор Юрьевич лишь поздоровался с молодым царем, а потом молча уселся на отведенное ему почетное место и принялся уписывать еду, запивая ее вином. Прием вина и яств чередовался с употреблением рюмочек тминной водки, и постепенно Сильвия Кампанелла успокоилась.

Сбоку донесся голос Меншикова. Этот летал по всей пиршественной палате, по распоряжению великого государя оделяя тех или иных присутствующих чашами вина, как это заведено по древнему обычаю. Правда, совсем не по древнему обычаю Алексашка дергал бояр за бороды и длинные рукава, а штатный царский шут Яшка Тургенев к тому же плевался и сквернословил, всячески понося бояр и изобретательно проходясь по их родне. В один из коротких промежутков, когда Меншиков отдыхал от разносов чаш, он сел рядом с Сильвией и, хитро прищурив один глаз, сказал:

— Горюешь? О друзьях своих горюешь? Так я насчет их только что с Федором Юрьевичем перемолвился.

У Сильвии перехватило дыхание.

— И что с ними? — спросила она, впрочем быстро справившись с волнением.

— А ты молодцом! — одобрил Меншиков. — Другая раскисла бы, завыла, а ты и глазом, я смотрю, не моргнула. Люблю таких! Была б мужиком, далеко пошла бы!

Сильвия не стала произносить очередную пламенную речь о роли женщин в поступательном историческом процессе. Это было бесполезно. Меншиков, не моргая, смотрел на нее своими нахальными синими глазами, а потом наконец соблаговолил сообщить:

— Живы-здоровы. Сидят в застенке у Микешки-палача. Да ты не моргай так. Микешка — зверь, он бы их уже на кусочки растерзал, хоть и морда добродушная. Но Федор Юрьич понапрасну кровей не льет, даром что свиреп на вид. Розыск учинят, разберутся. И не таких разбирали и до истины своим умом и Божьим соизволением доходили.

Александр Данилович хотел сказать еще что-то, но тут его настиг голос Петра:

— Данилыч, что-то у нас боярин Боборыкин заскучал. Кузьма Егорыч! Али мы тебе чем не угодили? Али скучно у нас в столовой палате государевой? Али вина царские тебе кислы показались?

Шуты загремели громкоголосыми жестяными голосами, хохоча и перекатываясь вдоль столов. Боярин Боборыкин, насупившись, жевал мясо. Петр кивнул Меншикову:

— Поднеси боярину чашу от моего имени.

— Сей секунд, мин херц! — весело крикнул Алексашка и даже слегка притопнул ногой от удовольствия.

Как видно, был у него зуб на Боборыкина, раз так веселился. Кузьма Егорыч, верно, подумал о том же, потому что съежился, стал как-то меньше, и даже борода увяла, как какое-то диковинное ворсистое растение. Меншиков подкатился к нему с внушительной чашей, наполненной чем-то забористым (Сильвия видела это по ехидной физиономии Александра Данилыча).

Никита Зотов гикнул и заорал:

— А потребно шумству быть… что вы как на похоронах! А ну, гряньте-ка что-нибудь… эдакое… такое…

— Пей, Кузьма Егорович, — насмешливо сказал Меншиков, — государь жалует тебя чашею хлебного вина[15]. Выпей за его здравие.

Боборыкин хотел сделать вид, что не расслышал за шумом, да только не на того напал. Меншиков не тронулся с места.

Боборыкин побледнел, да делать нечего. От царской чаши в самом деле не отказываются. Боярин поднялся, поклонился, как положено, сначала царю Петру, потом грозному князю Федору Юрьевичу Ромодановскому. Меншиков одной рукой подал чашу, а второй дал отмашку музыкантам. Боярин пил под рев и грохот, которые до него доходили в виде раздавленных грязных звуков.

Кузьма Егорыч опьянел почти мгновенно. Он и без того был под хмельком, потому что на царском пиру нельзя было оставаться совершенно трезвым и минуту. Впрочем, отдельным трезвенникам-виртуозам удавалось стоически продержаться минуты три. Боярин Боборыкин повел мутным глазом поверх голов, медленно, мешком сел на лавку. Ментиков повел насмешливым оком, отошел. Петр между тем (по той злой прихоти, какие встречались у будущего великого монарха достаточно часто) не желал оставлять Боборыкина в покое. Кажется, он вспомнил, что именно у того были обнаружены воры и злочинцы, имевшие умысел против царя. Петр Алексеевич поднялся и произнес:

— А что, боярин, быть может, ты в сговоре с теми умельцами, с которыми познакомился я в твоем доме? Или они только дали тебе машину для огненных забав на хранение, а? Твой гнилой погреб, наверно, самое подходящее для нее место, так?

— Ты, великий государь… — принялся намолачивать непослушными губами Кузьма Егорыч, — н-не так понял… Я — твой слуга до… И отцы, и деды… Верные холопы, и если повелишь умереть во славу…

Дикция у боярина была еще та. Петр веселился, глядя на него, а карлик-шут, взобравшись с ногами на стол, точно так же, как Боборыкин, бестолково шлепал губами, щеками и ворочал глазами. Немудреное веселье было в полном разгаре.

Его прервал молодой царь. Он хлопнул в ладоши, призывая к вниманию, выпрямился в полный рост и сказал:

— Вот что! Покуда с нами те, кто умеет обращаться с диковинной огненной машиной… (зловещая пауза) пусть привезут ее сюда, а мы посмотрим, какова она в действии! Кузьма Егорыч! Езжай-ка вместе с моими посыльными, укажи им, убогим, дорогу до твоего подворья! Данилыч, поедешь с ним, — распорядился Петр, но тут же отменил собственный приказ: — Ан постой! Здесь останешься! Скучно без тебя, беса расторопного…

Сильвия встала и выговорила глухим голосом:

— Я поеду…

Петр взглянул на нее так, как будто видел впервые. Потом сказал:

— Ну и ну… Первый раз вижу, чтоб особа прелестного полу сама в ночь вызывалась ехать. Гм… ну, ладно. Дам тебе в подмогу двух молодцов, чай, с ними быстрее спроворишь машину огненную сюда доставить.

— Да, — сказала Сильвия, понимая, что «двух молодцов» дают в подмогу не просто так. Не доверяет царь. Не успел назначение в Посольский приказ утвердить, а уже не доверяет и, верно, жалеет, что поспешил с назначениями.

Вместе с двумя молодцами вызвался ехать не кто-нибудь, а сам князь-папа Никита Зотов. Петр хотел запретить ему ехать, как и Меншикову, но, взглянув на то, какую умильную рожу скорчил всешутейший, махнул рукой и разрешил. Сильвия про себя молила Бога, чтобы ей не дали более никого в подмогу. Смутная, дающая скромную, но какую-никакую надежду мысль вызревала в мозгу.

Повезло. За «огненной машиной» поехали двое потешных, Никита Зотов, прихвативший с собой три сосуда с зельем, и хмельной боярин Боборыкин. Шутник Меншиков хотел дать в нагрузку еще и медвежонка, которого он, одев в шутовской кафтан и двурогую шапку с колокольчиками, вот уже с час поил водкой. Но Сильвия Кампанелла заявила, что так не пойдет, потому что медведь на обратном пути обязательно повредит машину, а то и спьяну заест кого-нибудь, например того же князь-папу Никиту Зотова. Такой кадровой потери Петр не мог предположить даже в порядке чистой теории, потому медведя оставил.

Направляясь к дверям, руководительница злополучной миссии услышала голос Петра, говорящего:

— А что, дядюшка, когда будем розыск продолжать с нашими учеными ворами?

— Не знаю, сынок, — добродушно проворчал князь-кесарь Ромодановский, — ты сам, государь, велел мне ехать к тебе, оттого дознание и прекращено.

Петр крепко сжал губы и уставился перед собой немигающим взглядом. Наконец сказал:

— Ничего. Вот погоди — сам спрошу с них…

2

Сильвия тряслась в карете, которую князь-папа ловко заимствовал не у кого-нибудь, а у самого Франца Яковлевича Лефорта, правой руки Петра. Впрочем, на такие выходки князь-папы давно смотрели сквозь пальцы и даже либеральнее. В карету втиснулись вчетвером, кроме Сильвии и Никиты — боярин Боборыкин и первый из двух приданных в подмогу преображенцев. Второй был за ямщика и правил лошадьми.

— А что, машина твоя — х-хороша? — говорил Никита и тотчас же переключал свое внимание на Боборыкина, а потом на преображенца. Получалась жуткая сборная солянка.

Незадолго до дома Кузьмы Егорыча всешутейший хотел выброситься из кареты, мотивируя это свое решение тем, что он находится на корабле, который поврежден штормом и дал течь. Сильвию он принял за бомбардира и велел дать предупредительный выстрел о том, что им следует оказать помощь. Вместо предупредительного выстрела та дала ему увесистый подзатыльник, отчего из головы «патриарха» вылетели последние остатки сознания, и он захрапел, повалившись на преображенца. Тот одобрительно сказал Сильвии:

— А ты того… тяжелая на руку. Вона как этого шута умиротворила.

— П-подайте мне хлебного квасу… Я по-латыни разумею… Целовальник, брррррадобрей!!! Аминь, — засыпая, прошлепал губами Никита Зотов.

Тем временем лошади въехали во двор боярина Боборыкина. Слуги тотчас же приняли из рук сопровождения своего вволю храпящего господина.

Кузьма Егорович ничем не уступал Зотову. Обоих тотчас же отправили в опочивальню со всеми почестями, полагающимися пьянчугам такого звания. Оба преображенца между тем проследовали за руководительницей миссии «Демократизатор-2020» в помещение, где должна была храниться машина времени. Арина Матвеевна, супруга боярина, пугливо освещала им дорогу жирным, мирно потрескивающим свечным огарком.

Другие, другие, куда как далекие от транспортировки «огненной машины» в пиршественную палату царя Петра мысли метались в голове Сильвии фон Каучук. «Двое с половиной суток прошло с того момента, как мы прибыли сюда и царь Петр осматривал нашу систему „Опрокинутое небо“, — думала она. — Двое с половиной суток, а надо бы трое… Достаточно ли? Не мало? Впрочем, другого выбора, как мне кажется, просто нет. Иначе они погибнут, нет, не так, не так, — иначе МЫ погибнем. Все. Проклятая страна!..»

Впрочем, в чужой монастырь не следует соваться со своим уставом, это мало-помалу начала усваивать даже твердолобая и самоуверенная руководительница миссии.

— Ну, показывай, — пробасил один из преображенцев. — Хозяйка, — крикнул он боярыне, — что тут за лестница, недолго и башку сломить!

«Они не должны видеть это».

— Гаврила, да тут темно, как в заднице у арапа! Боярыня! Старуха, посвети, чтоб тебя!..

Но боярыня Арина Матвеевна от греха подальше скрылась куда-то вместе со свечкой.

— Э, квашня!

«Если они увидят, то придется… придется разбираться с обоими… чтобы окончательно. А этого не надо».

Тук, тук. Скрип, скрип. Чуть вздрагивает старенькая лестница под тяжелыми шагами мощных, откормленных преображенцев. Сердце Сильвии подпрыгивает в такт и не в такт, все убыстряя свой ритм. Тук, тук, скрип, скрип.

— Осторожнее, Федя. И красавицу нашу придержи.

— Я-то придержу, — хохотнул идущий позади Федя. — Я-то ужо та-а-ак придержу…

— Ступеньки дьяволовы… понастроил боярин хоромы. Хорошо, что всешутейший наш сюда не поперся, точно, башку бы себе снес, и тогда государь нас на подметки для сапог пустит…

Тук. Тук.

— Не свалиться бы…

Скрип… скрип… «не свалиться бы».

— Это точно, — тихо сказала Сильвия, легонько подтолкнув спускающегося перед ней парня в спину.

Однако же этого тычка оказалось вполне достаточно, чтобы рослый детина ухнул вниз, пересчитав себе все ребра, и с воем и проклятиями покатился по полу. Послышался грохот: по всей видимости, его бедствия не ограничились одним падением и он опрокинул на себя что-то из домашней утвари, хранящейся здесь.

— А-а-а!!!

— Гаврило? Гаврило! — Преображенец застыл двумя ступеньками выше Сильвии. — Ты не балуй так, не надо!..

— Надо, Федя, надо, — отозвалась Сильвия и, в темноте ловко перехватив его жилистую руку, закрутила ее четким, отточенным приемом и перекинула мужика через себя так быстро, что тот и пикнуть не успел, как оказался внизу.

Ему повезло еще менее Гаврилы: преображенец Федя стукнулся головой об угол сундука, кои во множестве загромождали уже известный нам подвал, и лишился чувств.

Сильвия раздобыла подсвечник, зажгла его и стала спускаться вниз. Челядь перешептывалась и выглядывала из дверей, из углов, но вмешиваться и даже подавать голос не смела. Ведь шли слухи, что те четверо, из числа которых была эта внешне громоздкая, но удивительно быстрая и легкая толстуха немка, вышли прямо из стены, что они бесовской породы, как и царь Петр.

Спустившись вниз, Сильвия осветила подвал, в котором они оставили машину времени. В голове вдруг мелькнула фраза из старого советского фильма, засевшего в голове еще с детства: «В подвале заброшенного дома ученик двадцатой московской школы Коля Герасимов находит машину времени…» Сильвия засмеялась. Таврило, первым рухнувший с лестницы, все еще ворочался на полу. Он перевел взгляд на смеющуюся женщину, выплюнул на ладонь кровь и прохрипел:

— Да ты что же, сука…

— А вот не надо так грубо, — сказала она. — Ты язык-то попридержи…

Но преображенец придержал язык и без ее совета. Более того, он попросту потерял дар речи. Нет, не при виде системы «Опрокинутое небо», по корпусу которой продолжали циркулировать призрачные зеленоватые сполохи света. Отнюдь. Таврило приподнялся на полу, стараясь получше разглядеть ТО, что предстало его глазам словно видение, словно жуткий морок. Он широко раскрыл глаза, пытаясь выговорить хоть слово, но тут подошедшая сзади Сильвия коротко приложилась к его остриженной голове, и здоровяк присоединился к своему собрату.

— Часа два не очухаются, — пробормотала руководительница миссии, — ничего, еще есть время… Еще есть время.

И она посмотрела в угол, туда, где виднелось нечто, так напугавшее преображенца Гаврилу — парня не самого робкого десятка, каким и подобало быть потешному царя Петра.

3

— Поеду, — сказал князь Федор Юрьевич Ромодановский, — пир идет, а дело стоит, а так не годится, государь.

— Погоди, дядюшка, куда ты так спешишь, — буркнул Петр, который наблюдал за Данилычем, подливающим ему вина. — Посиди с нами. — Где уж мне, старику, с вами, молодежью. Не угонюсь. И не надо. Да и дело, говорю, стоит, а такое дело мешкотни не терпит. Поеду, — повторил князь-кесарь, — а то там без меня управятся. Я уже послал человека, чтоб воров и злочинцев тех вздергивали по одному на дыбу и разогрели, чтоб заговорили. Микешка, поди, уже получил указание-то. Там Тихон Никитьевич Стрешнев сейчас и дядя твой, Лев Кириллович Нарышкин. Я прямо тепленькими бунтовщиков тех у них приму. Думаю, сегодня же к утру истину вызнаем. И тебе, государь, доложим.

— А и то добро! — сказал Петр, резко вставая и отодвигая от себя чашу с вином так, что она опрокинулась, заливая скатерть. — Только нечего докладывать. Сам при расспросе быть желаю. Данилыч!

— Слушаю, мин херц!

— Брось вино глушить да девок щупать. Со мной поедешь! Вели лошадей подать!

— А куда едем, мин херц? Неужто…

— Туда, туда, с Федором Юрьичем. Поторопи там…

Александр Данилыч некоторое время постоял, задумчиво встряхивая головой, а потом расторопно устремился из палат. Уже через минуту слышался его звонкий голос, с роскошными «химическими» оборотами внушающий прислуге, что и как скоро надо делать.

Примерно в то же самое время кат Микешка Матроскин выволок из подвала Афанасьева и его сотоварищей. Мрачный Буббер уже не сделал даже самой обреченной попытки апеллировать к адвокатам и американским посланникам и консулам. Наверно, он понял, что дело совсем печально. Ковбасюк почему-то улыбался растерянной улыбкой блаженного. Евгению, который бросил на него взгляд, вдруг показалось, что бывший таксидермист спятил. Столько лет своей жизни тот набивал ватой чучела животных. А теперь из него самого сделают чучело — из живого.

На лавке, предназначенной для важных, сидели два бородатых боярина. Один из них сказал густым басом:

— Князь Ромодановский велел учинить подробный расспрос, так что готовьтесь говорить всю правду.

Четверка несчастных предстала перед боярами.

Голландец даже не поднимал головы, Буббер и Ковбасюк подавленно молчали. Один Женя Афанасьев еще барахтался. Он собрался с духом и сказал:

— Честные бояре! Хочу держать ответ по всей правде.

— Вот это уже хорошее начало, — сказал Стрешнев. — Ну, ну.

— Я вполне допускаю… («Не то, не то говорю!.. — панически метнулось в голове Афанасьева. — Как же с ними говорить, боже!..») Я вполне допускаю, что один из нас мог оказаться тем, кого вы ищете. Я сам гнался за злоумышленником, и главная часть улик против него построена на моих собственных показаниях. Если допустить, что я лгу, то зачем же мне лгать таким образом, чтобы на меня падало подозрение? Вот что я хотел спросить у вас, честные бояре.

Тихон Стрешнев и Лев Кириллович переглянулись. Последний даже кивнул, невольно выдав свое согласие со словами Афанасьева. Приободрившись, Евгений продолжал:

— Я почти поймал вора, и мои слова может подтвердить тот из швейцарских мушкетеров Лефорта, что в ночь покушения стоял на карауле у большой лестницы, подходящей к спальным комнатам. Думаю, что у вас уже есть его опросный лист, так что я только еще раз подтверждаю происшедшее. Не более того.

«Так, так, отмазывайся, Владимирыч!.. — запрыгал бес Сребреник. — А то если тебя на дыбе изломают, то мне тут куковать до скончания века придется, в этой милой петровской России!»

Боярин Стрешнев повернулся к Льву Кирилловичу и сказал вполголоса:

— Гладко говорит, как по писаному, только, может, все равно не мешало бы на дыбу поднять, как ты думаешь, Лев Кириллыч? Может, чего еще порасскажет, а?

— Если вы хотите слышать только правду и ничего, кроме правды, — с отчаянной храбростью человека, которому уже нечего терять, сказал Афанасьев, — то я все сказал. А на дыбе любой себя оговорит и признается в том, чего не делал. Если умеючи подойти к делу, вот как он, — кивнул Евгений на Микешку Матроскина, — так можно выбить признание о том, что именно ты Христа распял, что ты убил царевича Дмитрия в Угличе, что ты поджег Москву в двенадцатом году!..

Сказав последнее, Афанасьев невольно прикусил язык: до 1812 года, когда горела Москва, оставалось еще прилично времени. Впрочем, Москва горела в старину так часто, что бояре не обратили никакого внимания на этот досадный промах. Лев Кириллович сказал:

— Дельно излагает. К тому же он главный свидетель. Петр Алексеевич, если что, ему сам дознание произведет. Ладно. Отдохни пока. Стань вон в тот угол. Теперь вы, — повернулся он к оставшейся троице. — Если верить показаниям Афанасьева, один из вас должен оказаться тем вором и смутьяном, которого мы доискиваемся. Так как все вы равно подпадаете под подозрение, придется допросить каждого с пристрастием. Которого из вас, вбежав в спальню, схватил за шкирку Меншиков Александр Данилович?

Ковбасюк кашлянул. Пит Буббер, а схватил Меншиков именно его, остолбенело смотрел в потолок. Афанасьев замер, и тут чучельник сказал тихо:

— Меня.

Стрешнев махнул рукой, и Микешка, подскочив к Ковбасюку, одним движением разорвал на нем одежду, обнажив подозреваемого до пояса. Афанасьев невольно зажмурился, но тут же заставил себя смотреть на это: все-таки, как ни крути, была его вина в том, что Ковбасюк со связанными руками, дернувшись, повис на дыбе. Хрустнули кости. Микешка неспешно извлекал кнут — толщиной в палец, длиной в пять локтей.

— Кнут не дьявол, а правду сыщет, — неторопливо, почти добродушно приговаривал кат сквозь зубы, — такие дела, паря…

— Раз, — негромко скомандовал Стрешнев. Микешка отступил на шаг и коротко, словно бы вполсилы, почти без замаха, ударил. Ковбасюк вздрогнул всем телом, но промолчал. Сдержался. Второй и третий удары все-таки выбили голос из терпеливого таксидермиста: боль была жуткой.

— Четыре, пять, — считал боярин. — Микеша, чуть поприжми.

— А этого, — кивнул Лев Кириллович, родной брат матери Петра, на Пита Буббера, — закатайте пока в «шелепа», пусть над ним немножко подмастерья твои похлопочут.

«Подмастерья» — трое верзил с равнодушными, ко всему привычными физиономиями и закатанными до локтей рукавами на волосатых руках — схватили несчастного американца, принявшегося брыкаться, и поволокли его в угол пыточной избы и привязали к деревянной раме. В руках подручного палача появился «шелеп» — длинный и узкий мешок, наполненный мокрым песком и примечательный тем, что после его применения на теле жертвы не оставалось ни малейших следов. Лев Кириллович, прищурив глаза, с любопытством и без малейшей свирепости посматривал на эти приготовления. Потом перевел взгляд на Афанасьева и сказал спокойно:

— А ты, если что и вспомнишь во время сего дознания, тут же дай знать.

«Рано, рано ты посчитал себя освобожденным от мучений!.. — вспыхнуло в голове Евгения. — Есть еще одна пытка: смотреть на то, как истязают твоих товарищей по несчастью, двое из которых, а может быть, и все ни в чем не виноваты!»

Из угла донесся пронзительный вопль Буббера. «Шелеп» начал свою работу. Стрешнев наблюдал за Ковбаскжом, вздернутым на дыбу и исхлестанным кнутом, потом перенес свое внимание на вопящего Пита Буббера, которого обрабатывали «шелепом», и заметил между делом:

— После сего внутренности отказывают служить, а наружу ничего не видать, вот так.

Афанасьев вжал спину в стену, и его взгляд упал на массивную рукоять для кнута — наборную, сменную, с тяжелым набалдашником. Она лежала неподалеку от дыбы, на которой висел Ковбасюк.

«Зря ты это, Владимирыч, — произнес бес Сребреник, который угадал намерение Афанасьева, — тогда тебя точно растянут по полной программе, а не как этого твоего Ковбасюка — в щадящем таком режиме».

— Ничего себе — щадящем…

«А ты думал! Да если бы эти бояре сказали Микешке всерьез взяться за нашего чучельника, так от него уже живого места не осталось бы!..»

Ковбасюк поднял глаза. «Он же слышит Сребреника! — пронзила мозг Жени отчаянная мысль. — Слышит конечно же!» В глазах Ковбасюка даже не было ужаса, было одно безграничное удивление, смешанное с болью: за что же вы меня так, братцы?.. Этот взгляд взорвал Евгения. Уже не думая о последствиях того, что он вознамерился сейчас сделать, он рванулся из своего угла, носком сапога подцепил сменную рукоять кнута, лежавшую на земляном полу, и со всего маху опустил ее на голову Микешки Матроскина, замахивавшегося кнутом в десятый раз. Кат вздрогнул всем своим массивным, откормленным телом и стал заваливаться назад, Афанасьев ударил его еще раз, а потом, выхватив из ослабевшей руки палача кнут, оскалил зубы и закричал, повернувшись к замершим в пыточной избе людям:

— Ну что, сволочи?! Над невинными людьми издеваться горазды, над безоружными?! Ну, так возьмите меня сейчас!

Кажется, никто и не удивился этой выходке. Палач лежал на земле с пробитой головой, но на него никто и не смотрел. Боярин Стрешнев произнес медленно, безо всякого волнения в голосе:

— Значит, это все-таки ты. Ты — тот вор и смутьян. А ведь как отпирался, прекословил!.. Понятно. Сознался, голубчик. Отдай-ка кнут подобру-поздорову, а то ведь хуже будет. Тебя на колесе никогда не ломали, и не знаешь, каково это, видно, а то бы ты сам кнут к моим ногам сложил и землю целовал!

— Да не будет такого, — пробормотал Афанасьев сквозь судорожно сжатые зубы, медленно, спиной отступая к выходу из пыточной избы, к ведущей наверх лестнице. — Никогда такого не будет.

— Дурак, — с искренним сожалением сказал Лев Кириллович, тоже вступая в переговоры, — дурак, говорю! Брось кнут, все равно тебе далеко не уйти, а беглому другой розыск учинят, я уж знаю, сам Федор Юрьевич всенепременно будет!

Афанасьев молча пятился к лестнице, оскалив зубы и лихорадочно сверкая глазами.

«Что же это ты творишь, Женька?! — возопил бес Сребреник. — Ведь теперь пропадешь как пить дать! Ты думаешь, они с тобой церемонии разводить будут, сюсюкаться! Для них человека замучить — это как рюмку водки тминной или анисовой выпить! Правильно тебе боярин говорит: не дури! Ты же ни в чем не виноват, за что ж тебе голову сложить, за этих троих, один из которых точно виновен, так, что ли?! Э-э… совсем бесполезно тебе говорить… совсем ты, я смотрю, без царя в голове!»

— Опять начали меня фразеологизмами глушить, красавцы… — процедил Афанасьев и вдруг окаменел. От страха, вторгшегося извне. Словно сноп искр выбило из позвоночника: Женя зримо почувствовал за спиной чью-то тень. Чью-то огромную сутулую тень, как он смог заметить, страшным усилием повернув окоченелую шею.

«Без царя в голове…» — донеслись и отдалились голоса, но в этот момент Афанасьев не видел ничего, кроме огромной руки, вцепившейся ему в плечо.

Легким, казалось бы ничего не значащим движением, без усилия, Афанасьев был отброшен на пол. Кнут выпал из его руки.

— Так, — сказал царь Петр, неспешно заходя в пыточную избу, — ну-ну, дядюшка. Ну-ну.

Не названый, а самый что ни на есть всамделишный родной дядя государя, Лев Кириллович Нарышкин, взъерошил бороду и, ткнув перстом в сторону сидящего на полу Афанасьева, сказал:

— Вот он, вор и бунтовщик! А историю про погоню за каким-то там злоумышленником рассказал он для отвода глаз! Ибо выдал сейчас он себя с головой, когда напал на палача Микешку, разбил тому башку, а потом пытался бежать!

У Петра был страшный, застывший взгляд. Он был мертвенно-бледен, и всем присутствующим стало не по себе: таким государя они еще не видели. Даже голос у него был какой-то замороженный, вялый. Молодой царь шагнул к Афанасьеву, схватил того за руку и, дернув, легко поднял с пола, при этом едва не вывихнув руку из плеча (как на дыбе).

— Поедет со мной, — коротко сказал Петр. — Прочих отпустить.

— Зачем же куда-то ехать, Петр Алексеевич? — спросил Стрешнев. — Тут все налажено. Допросим его хорошенько, а уж коли Микешка не очухается, так вызовем из Разбойного приказа другого заплечных дел мастера, уж с ними-то у нас недостачи никогда не бывает.

— Со мной поедет, — повторил Петр, и более никто не стал ему возражать. Не только потому, что на то была его царская воля, а больше из-за какой-то особой нотки в голосе царя, нотки, которая обещала Афанасьеву нечто похуже, нежели простые пытки, кнут и дыба.

Лев Кириллович пробормотал:

— Как знаешь, государь, на то ты над нами… над нами и поставлен.

— Пошли, — коротко сказал Афанасьеву Петр. — Нечего тут больше. За мной иди.

— А если он, разбойник, того и гляди — в спину… — начал было заботливый родственник, но Петр даже не обернулся.

Глядя в его узкую, туго обтянутую камзолом длинную спину с мощными лопатками, Афанасьев понял, что не посмеет напасть на царя, даже если бы в его, Евгения, руках был не допотопный бердыш или сабля, а самое что ни на есть современное автоматическое оружие с лазерным прицелом. Петр вызывал у Евгения какой-то парализующий, стылый ужас; волнами такого ужаса змея окольцовывает свою жертву. Позади он услышал испуганный голос Стрешнева:

— Страшен государь. Видал его во гневе, но таким…

Петр шел не останавливаясь и наконец оказался в сенях пыточной избы. Тут Афанасьев увидел Сильвию фон Каучук. Собственно, у него не было больше ни сил, ни желания удивляться. Руководительница проваленной миссии стояла и неотрывно глядела на Петра. Быстро же она втерлась к нему в доверие!.. Она тронула государя за отворот камзола, и тот остановился с неожиданной послушностью.

— Молодец, — сказала она и, протянув руку, вдруг ощупала у царя виски. Движение это было по-хозяйски уверенным, сложно было помыслить, чтобы так обращались с государем, особенно с этим, наводящим непередаваемый ужас… l Афанасьев охнул, как кипятком ошпаренный, от неожиданной догадки! Ну да!.. Конечно! Так вот почему у Петра такой застывший взгляд и бледное, почти белое лицо, замедленные движения… Конечно! Афанасьев открыл было рот, но Сильвия зашипела, как кошка, и выговорила, почему-то приседая:

— Некогда болтать! Нужно убираться отсюда! Счастье, что этот алкаш Аникита Зотов взял карету Лефорта, я и сейчас на ней! Ее останавливать боятся…

— Пошли, — машинально повторил Петр и деревянно улыбнулся.

Сильвия вышла из дома и направилась через палисадник к калитке. Было еще темно. Только где-то на востоке серело облачко, готовое перетечь в сизо-голубое, потом в приглушенно-зеленое с желтыми и розовыми прожилками, а потом в кроваво-алое. Утро подступало. Сильвия фон Каучук указала на карету, стоявшую напротив избы, и кивнула Афанасьеву:

— Садись быстрее! И ты, Петр Алексеевич!

Ни слова не говоря, тот сел в карету вместе с задрожавшим от озноба Афанасьевым и фрау фон Каучук. Последняя, впрочем, задержалась и взглянула на козлы. На козлах сидел рослый преображенец. С его левого виска стекала струйка крови. Афанасьев выглянул из кареты и спросил:

— А ему ты тоже… доверяешь?

— Да, конечно. Препарат патентованный, два куба, так что мальчишка будет делать все, что я скажу. Не говоря уж о Петре Алексеевиче, который, если уж рассудить здраво…

В этот момент послышался цокот копыт. Судя по всему, скакал небольшой отряд. Евгений обернулся и увидел, что к ним приближаются около десятка всадников и карета с гербами царской фамилии. Афанасьев перевел взгляд на Петра, сидевшего с ним рядом, и пробормотал:

— Эх ты… нежить трехсуточная!

«Между прочим, этот Петр Алексеевич быстрого приготовления тебе жизнь спас, лошадь ты неблагодарная, — заметил бес Сребреник, у которого голосок стал поживее, чем в застенке. — А ты его нежитью титулуешь! Ты вот сорок с лишним лет на свете прожил, а ума не нажил, вечно влипаешь в разные ситуации… Что ж ты хочешь от того, кому еще трех суток нет, инкубационный период даже не закончился, если верить аппетитным рецептам клонирования нашей замечательной домомучительницы фрау фон Каучук!»

Клон царя Петра сидел выпрямившись и глядя прямо перед собой. Сходство в самом деле было поразительным, абсолютным, но из этого Петра словно вытянули всю кровь. На висках виднелись голубоватые жилки, белки глаз были мутными. В этот момент в карету села Сильвия и бросила сидящему на козлах преображенцу:

— Федя, гони! Обратно к дому боярина Боборыкина гони!

Федя послушно хлестнул лошадей, те легко двинули с места и помчали вперед, по ухабистой дороге. Сильвия бормотала:

— Сейчас они увяжутся за нами, потому что по-другому и быть не может. Петр Алексеевич парнишка догадливый, так что, куда мы поехали, он легко вычислит. А если не сообразит, то у него есть еще один смекалистый тип — Меншиков Александр Данилович, тот уж точно поймет, кто и куда поехал в карете Лефорта, гидрид-ангидрид!

— Но что же будет с Буббером и Ковбасюком?

— О себе позаботься! Ты своей выходкой практически снял с них все подозрения. Так что с ними как раз все в порядке будет. Ну, потиранят их немножко для порядка, побьют для профилактики, а потом и отпустят. Худо только, что им некоторое время ЗДЕСЬ пожить придется. Но им — это пожить, а вот нам с тобой как бы умирать не пришлось.

Афанасьев помолчал, облизнул губы, переваривая информацию. Потом спросил, но вовсе не об этом. О другом:

— А откуда ты, Сильвия Лу-Синевна, знаешь о моей, как ты сказала, выходке и о том, что всю вину на меня переложили? Ведь ты даже вниз, в избу, не спускалась, а подослала своего… гм… новоиспеченного царя?

— А все очень просто. Тут-то как раз все просто, проще некуда. У тебя, мой дорогой, имеется с собой простой такой маячок, о существовании которого ты даже не знаешь. Этот милый приборчик передает мне полную информацию о тебе: что говоришь, что слышишь, волнуешься или спокоен как слон, какое у тебя содержание алкоголя в крови и сахара в моче… в общем, картина достаточно полная. Единственный недостаток — с помощью этого маячка я не могу видеть то, что видишь ты. Для этого нужно одно из двух: либо ты узнаешь о существовании приборчика, что строго-настрого запрещено Глэббом, и направляешь встроенный видоискатель в нужном мне направлении, либо… следует встраивать второй маячок непосредственно в хрусталик глаза.

— Моего глаза?

— Ну не моего же! Мои глаза сообщают мне все, что видят, безо всякого маячка.

— Да мои, собственно, тоже, — растерянно выговорил Евгений. — Так… кажется, я слышу какие-то звуки.

— Звуки погони, мой милый, — сказала Сильвия, — а по ночной Москве сейчас ездить, наверно, еще опаснее, чем в наше время: на ночь на улицах ставят рогатки от бродяг и воров, а под утро прямо по златоглавой и первопрестольной гонят скот на водопой, мне уже приходилось видеть это примечательное зрелище. Эстетическое удовольствие, что и говорить, ниже среднего.

— Но что ты планируешь делать дальше?

— По обстоятельствам, — коротко бросила она. — А ты, Евгений, как я убедилась, довольно-таки отчаянный малый. В застенке приказа Тайных дел мало кто осмеливался так буянить. Хотя, конечно, это было глупо. Не подоспей я с моим… гм… Петром Алексеевичем, ты, быть может… быть может, кстати, и улизнул бы. Только куда бы ты без меня делся?

— А с тобой я куда денусь? — язвительно спросил Афанасьев, уже начиная приходить в норму. После того, что с ним случилось, крики где-то далеко в конце улиц, пролетаемых на полном лошадином скаку, смущали мало. — С тобой-то я куда денусь? Ну?

— Назад.

— В наше время?

— Да.

У Афанасьева что-то сухо, шершаво застряло в горле. Он произнес:

— Значит, ты считаешь, что… что нам пора возвращаться?

— Ты неправильно сформулировал вопрос. Наверно, ты хотел спросить, считаю ли я, что миссия провалена? Я отвечу: да, провалена. — Сильвия выглянула из окошка кареты, потом откинула со лба прядь волос и добавила: — К ее выполнению можно вернуться, но не сейчас.

Евгений посмотрел на клон царя Петра. Тот сидел, чуть покачиваясь в такт движениям несущейся кареты, — огромный, несуразный, с бледным лицом и остановившимся взглядом, ровно дышащий. Его, казалось бы, и не касалось то, что происходит вокруг.

— Он что-нибудь соображает? — шепотом спросил Афанасьев.

— А почему шепотом? — отозвалась та. — Можешь говорить при нем громко. Я его еще запрограммировать не успела. Только дала короткую установку на то, чтобы он вошел в застенок и забрал тебя оттуда.

— А… остальных? Он ведь мог точно так же забрать и остальных.

Сильвия замешкалась с ответом. Потом подумала и, заметно смущаясь (первый раз за все время их знакомства, отметил Евгений), проговорила:

— Видишь ли… м-м-м… Женя. Как бы тебе это объяснить…

— А объясняй как есть, не тупой все-таки. Сильвия снова выглянула в окошко, крикнула:

«Гони, Федя, гони во всю прыть!» Потом взглянула сначала на Афанасьева, затем на новую, не зафиксированную в анналах истории «родню» царя Петра, облизнула толстые губы и сказала:

— Ну, в общем, так. Главная опасность угрожала тебе, так что спасать нужно было в первую очередь тебя. А ребята… один на дыбе, второй на деревянной раме под этими изуверскими мешками с песком… слишком много времени ушло бы на то, чтобы приводить их в чувство, особенно Ковбасюка. А времени у нас мало. Почти нет. Видишь, и так еле успели, погоня по пятам, неизвестно, что дальше будет. А если бы мы стали забирать еще и двух прочих… Тогда нас поймали бы, как мышей в мышеловку. И тогда с нами поговорили бы по-иному… на куски порвали бы, а судя по тому, что я видела и слышала, особенно от добрейшей души князя Федора Юрьевича Ромодановского, они это делать умеют с блеском.

— Да что ты мне рассказываешь про князя Федора Юрьевича Ромодановского, дама! — с тяжелой досадой упрекнул Афанасьев. — Пообщался я с этим милым человеком. Допрашивал он меня, сама же была при этом. И с боярином Стрешневым пообщался, и с Львом Кирилловичем Нарышкиным, милейшим государевым родственником!

Сильвия фон Каучук разозлилась. Она колыхнула могучим бюстом (клон молодого царя Петра посмотрел с явным интересом, хоть что-то человеческое начало в нем просыпаться!) и воскликнула:

— Нечего меня тут отчитывать, как паршивую девчонку! Если бы не я, сейчас бы висел на дыбе и давал роскошные показания! Журналист! Впервые интервьюировал бы не ты, а тебя, и таким оригинальным способом!

Афанасьев пробормотал под нос какую-то смесь ругательств и извинений, потом неопределенно махнул рукой и сказал:

— Это — да, тут спасибо, конечно… В общем, ладно. А какие у тебя дальнейшие планы… на будущее, так сказать?

— Давно не приходилось слышать такого глупого вопроса, — сказала она. — План у меня только один, да и у тебя тоже: уцелеть, гидрид-ангидрид!

— А твоего питомца с собой захватим?

— Ну не тут же его оставлять! Нельзя допустить, чтобы они его вообще увидели. Объясняй им потом, что это вовсе не колдовство и не бесовщина, а нормальный человеческий клон, полученный на основе пробы ДНК царя Петра. Конечно, заберем его с собой, а там, уже в нашем времени, перепрограммируем и…

Сильвия умолкла.

— Что — и?..

— То! Вернемся…

— Сюда?!

— Разумеется! Ребят что, здесь оставлять, что ли? Да и миссию выполнить придется, иначе военный министр нас с потрохами сожрет!

— Этот тупой Бишоп с его свиными глазками… — пробормотал Афанасьев. — Интересно, что его дегенераты творят сейчас в средневековом Китае? Была династия Цинь или там Мин, а будет династия Бобе.

— Щуриться устанет, — сказала Сильвия. — Ну, кажется, подъезжаем! Петр Алексеевич! — рявкнула она в самое ухо «царя». — Иди за мной, слушайся каждого слова, понятно тебе?

Клон Петра дернул шеей, и Афанасьев почувствовал, как мороз бежит по коже: сделал он это ну совершенно как настоящий государь. Потом клон выкатил глаза и проговорил серьезным, чуть хрипловатым баском:

— Все понял, конечно. А что такое ДНК?

— Дезоксирибонуклеиновая кислота, вещество, являющееся носителем генетической информа… — академическим тоном начала госпожа фон Каучук, но тут же поняла, кому объясняет. — Это… а зачем тебе? Какая тебе еще ДНК? Руки в ноги — и драпать, а ты — ДНК!

— Зело знать хочу, — ничуть не смутившись, пояснил Петр № 2.

В этот момент лефортовская карета вкатилась во двор злосчастного боярина Боборыкина, на долю которого выпали такие испытания. Впрочем, от новой порции незабываемых впечатлений хозяина дома спасло то, что он валялся мертвецки пьяный, храпя в унисон с дрыхнувшим в той же палате князь-папой и патриархом Кокуйским и вся Яузы Никитой Зотовым.

Сильвия выскочила из кареты и крикнула:

— Быстро за мной! Нам нужна еще одна бонусная минута, чтобы я успела активировать систему, и если она у нас образуется, то мы отсюда свалим к нашему общему облегчению!

Афанасьев даже не стал спрашивать, что будет в случае отсутствия этой минуты, поскольку обладал живым и развитым воображением. Он бросился к двери, боком выбил ее и кинулся в темные сени. Там сидела девка из дворовой челяди, с расплетенной косой и в одной длинной, до пят, белой, застиранной рубашке. Она вскрикнула и попятилась

в угол, но на нее не обратили ни малейшего внимания. Евгений, Сильвия и Петр № 2 промчались мимо нее, по уже знакомому маршруту добрались до лестницы, ведущей вниз, в подвал, где стояла машина времени. Афанасьев бежал, а бес Сребреник, который все это время, от самой пыточной избы, не пикнул ни разу, сопровождал его бег комментарием:

«Надеюсь, что боборыкинские холопы не пробовали пустить ваш агрегат на металлолом! Какое счастье, что в петровской России еще не открыты пункты приемки цветных металлов! А то местные алкаши не посмотрели бы на дьявольскую машинку, разобрали бы ее и сдали, а деньги отнесли бы в кружало!»

На шум вышла заспанная боярыня Боборыкина Арина Матвеевна. Она даже не раздевалась на ночь, уже не веря в то, что ей дадут поспать. И ведь надо же — она оказалась совершенно права. В руке ее был подсвечник с пятью тусклыми свечами. Арина Матвеевна глянула злыми, воспаленными глазами на озаренных отблесками свеч пришлецов и сказала:

— В дом, как в кабак, в любое время! Что ж, замок содрали, что ли?

— Там не заперто, — на ходу брякнул Афанасьев. Арина Матвеевна хотела было спросить еще, но тут увидела лже-Петра и так и села увесистым задом на тюки, наваленные у стены. Подсвечник покатился по полу и затух. В темноте слышались сдавленные стоны и оханье хозяйки.

Однако долго поохать ей не удалось. На дворе послышались топот, крик, потом выстрелила дверь, и в сени ввалился Меншиков, а за ним Петр. Оба огромные, растрепанные, запыхавшиеся. Петр крикнул:

— Где они? Где воры, где злочинцы, спрашиваю?!

Трясущимися руками хозяйка подняла канделябр, в котором еще теплилась одна свечка, и осветила новых гостей.

— Данилыч, посвети!

— Сей секунд, мин херц! Только чиркну, формальдегид твою в перекись водорода!

Сени осветились. Дом наполнился топотом ног. Кроме Петра и Меншикова в сени натолкались еще трое, а последним, тяжело кряхтя, на крыльцо взобрался и затем вошел в дом тучный князь Ромодановский. Дядюшка Федор Юрьевич был страшно зол. Клочковатые брови нависли над налившимися водянистыми глазами. Он повторил вопрос Петра:

— Где воры?

Хозяйка перетрусила не на шутку:

— Государь… я не… ты… ты…

— Я!!! — бешено крикнул Петр. — Я не про себя, про смутьянов и воров спрашиваю, которые в твой дом прибежали! (Хозяйка окончательно потеряла дар речи.) Ищите по дому, ребята! Чтоб перевернули все вверх дном, а нашли мне этих!..

Люди брызнули по дому. Один Меншиков остался на месте.

— А ты что?! — крикнул на него Петр. — Тебя не касается, что ли? А ну!..

— Ты не кипятись, мин херц. Я так думаю, что искать их не велика хитрость. Наверняка они полезли в подвал, где стоит их хитрая заморская машинка. Для фейерверков будто бы.

Петр замер. Потом отрывисто захохотал, да так, что даже у привычного Данилыча мурашки по коже пробежали. Потом огромными, грохочущими шагами бросился в глубину дома. За ним последовал Меншиков, а Федор Юрьевич Ромодановский уселся на сундук и, глядя круглыми глазами на трясущуюся хозяйку, сказал, утирая лоб:

— Уффф! Ну что ты на меня так уставилась, голубушка? Съем я тебя, что ли? Али я тебя тащу в приказ Тайных дел? Учиним розыск, все выясним. А что, боярыня, кваску у тебя холодного испить не будет?

Арина Матвеевна всплеснула руками и кинулась за квасом для грозного дядюшки…

4

— Запускаю.

Сильвия, подняв руку, сделала короткое, почти неуловимое движение пальцами, и тотчас же в неподвижном густом темном воздухе что-то стронулось. Заструились, захлестали по стенам сполохи света, неуловимо напоминающие живых, светящихся змей. Осветилось лежащее у стены голое тело преображенца Гаврилы: час назад, выезжая в пыточную избу, Сильвия раздела его, чтобы отдать его кафтан, сапоги и прочее Петру № 2. Теперь Таврило слабо шевелился и мычал.

У Афанасьева начала кружиться голова. Огромный Петр № 2 же стоял неподвижно и только вращал глазами. Сильвия бросила тревожный взгляд на лестницу, и тотчас же верхние ступени затрещали под тяжестью чьего-то тела. Бухнули шаги.

— Готовность номер раз! — с усилием выговорила фон Каучук.

Машина времени словно облилась волнами зеленого, пенно бушующего пламени. Сундуки, стены, иконостас и различного рода утварь перестали быть предметами простого, земного быта. Они казались то фантастическими существами, изогнувшими шеи, растопырившими лапы, выгнувшими спины, то причудливой грядой скал где-то вдали. Лики святителей засияли, запульсировал, надвигаясь и отдаляясь, потолок и вдруг раздернулся, и на Евгения Афанасьева, запрокидываясь и зеленея, стало падать глубокое черное небо.

В этот момент в подвал вбежал, тяжело топоча сапогами, царь Петр. В руке он держал трость с массивным набалдашником. Афанасьеву, который наблюдал государя словно бы со стороны со спокойствием зрителя, удобно расположившегося у телеэкрана, вдруг вспомнилось, как Петр бил тростью Меншикова. За воровство, за казнокрадство, за различного рода ужимки. И Афанасьев засмеялся. Петр вскинул на него глаза и поднял было трость, но тут увидел своего двойника. Лицо молодого царя дрогнуло, щеки втянулись, а глаза, напротив, выпучились и округлились. Петр прохрипел какое-то чудовищное проклятие и швырнул в Петра № 2 тростью. Неизвестно, какие мысли пришли в голову безмозглому и не запрограммированному Сильвией клону, но только он поймал брошенную в него трость на лету и… бросился на оригинал. Государь протянул длинные руки и вцепился в плечи двойника. Из его груди рвалось громкое и хриплое дыхание, словно там одна за другой лопались струны. Обе царственные особы перекинулись суровыми взглядами и, сжав друг друга в отнюдь не дружеских объятиях, застыли в жуткой попытке побороть один другого. То ли клон был посвежее, то ли Петр № 1 мало кушал и много общался с Ивашкою Хмельницким, но именно его ноги подогнулись первыми, и оба покатились на пол. Неизвестно, чем бы кончилась эта потасовка, если бы не появился Меншиков. Окунувшись в сполохи зеленого огня, он разинул рот и стал перечислять все известные ему «химические термины». Впрочем, Александр Данилович на то и был Меншиковым, чтобы удивляться не очень долго. Рот его был открыт что-то около полутора секунд, а потом он обратил внимание на возню на полу. Не дав себе труда снова изумиться, он треснул клона прямо по спине. Тот скатился с царя и стал отползать в сторону, верно, осознав, что соотношение сил изменилось не в его сторону.

— Сюда ползи! — заорала Сильвия.

— Что за чертовщина, мин херц? — в свою очередь крикнул Меншиков. — Ничего себе — огненная машина для фейерверков!!!

— Готовность номер ноль!!! — в отчаянии завопила Сильвия фон Каучук.

Деревянный пол под ногами, казалось, смялся в складки и поплыл. Афанасьев воочию увидел, как сквозь рассохшееся дерево напольного покрытия начинают прорастать зеленые побеги, живые и благоуханные, нежно обвивающие ноги. Петр № 1 разинул рот и ринулся на воров и смутьянов, но тут на том месте, где он стоял, заклокотала воронка, и клуб яркого пламени вздулся и разорвался ярко-оранжевыми с белой сердцевиной огненными протуберанцами.

Миссия «Демо-2020», пусть и в усеченном составе, отправлялась назад. Домой.

Петр неотрывно смотрел в опустевший угол, и на его круглом лице читались ошеломление и страх. Потом он тряхнул головой и выговорил, не глядя на Меншикова:

— Данилыч, вот что… по-моему, пора прекращать водить дружбу с Ивашкою Хмельницким. А то видишь, что с того учинилось?

— Вижу, мин херц, — пробормотал Алексашка, — это еще ничего… Вот у нашего всешутейшего, помнится, на именинах бывало… Приходил к нему в гости трехглавый змий о пяти хвостах, зеленый, опухший, кусал его за чрево и ревел: «Ты почто бороду сбрил, гидрид-ангидрид?» Так что мы с тобою еще ничего, мин херц…

Сверху, из спальных палат, слышался громовой храп князь-папы Никиты Зотова.

### ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Разбор полетов по-добродеевски

1

Москва, 2020 год

Зеленый туман плыл рваными, изрытыми клочьями, тяжело припадая к земле, словно от глубокой усталости.

— Где мы? — выдохнул Афанасьев.

— Да, собственно, все там же.

— То есть как… там же? — ужаснулся он.

— Когда я говорила «там же», — снисходительно пояснила Сильвия, — то имела в виду пространственный аспект нашего перемещения, который не поменял свои характеристики. По сути, мы в том же месте Москвы, где и были до перемещения: в погребе боярина Кузьмы Егоровича Боборыкина. Смещение пространственной структуры практически равно нулю, если пренебречь некоторой репагулярной погрешностью при…

— А проще нельзя? — взвыл Афанасьев, который после кудрявых речей Меншикова и беседы бояр в пыточном застенке стал воспринимать научные выкладки госпожи Сильвии фон Каучук весьма нервно.

— Да отчего нельзя — можно, — с некоторой досадой сказала она. — Я имела в виду, что мы переместились в наше время, но остались на том же месте. То есть когда-то здесь был дом старого болвана Боборыкина. Естественно, сейчас его нет, а находится тут бункер нашей лаборатории, откуда мы, собственно, и отправлялись в прошлое. Понятно, что ли?

— Да… конечно. А где… где же ОН?

— Вы имеете в виду Петра Алексеевича? — перешла на сухой, протокольный язык Сильвия. — Как существо, принадлежащее, в отличие от нас, к временной структуре ТОГО времени, он прибудет в наш век с некоторым опозданием.

— С каким же?

Сильвия склонила голову набок и отчеканила:

— Не более минуты, я полагаю.

Афанасьев сел прямо на пол и, обняв руками колени, сидел так неподвижно до тех пор, пока не услышал знакомый голос с нотками тонкой, подчеркнуто доброжелательной иронии. Нет, не голос беса Сребреника. Другого инфернального существа.

Астарота Вельзевуловича Добродеева, советника президента ВША по аналитической и практической магии, куратора миссии «Демократизатор-2020», точнее ее российского отделения. Он мягко, неслышно приблизился к Афанасьеву со спины и произнес следующие дежурные слова:

— С прибытием, Евгений Владимирович. Я смотрю, операция прошла не совсем гладко. Сожалею.

— Откуда… откуда вы знаете? — вздрогнул Афанасьев.

— Умею считать до четырех, — ответил Добродеев. — В данном случае пришлось досчитать только до двух. Ковбасюк и Буббер… что с ними? Они остались там?

— Надеюсь, не навечно, — с преувеличенной бодростью произнесла Сильвия фон Каучук, но именно эта довольно фальшивая нотка оптимизма дала Добродееву понять, что все совсем не так здорово, как тут пытается представить руководительница миссии. Астарот Вельзевулович начал:

— Значит, вернулись только двое и… Машина времени вдруг обволоклась хлопьями светящегося тумана, в котором проскочило несколько нестерпимо ярких электрических разрядов. Когда туман растаял, Добродеев увидел, что на полу, скорчившись, сидит еще один человек. Из его короткого носа с раздутыми ноздрями текла струйка крови, зеленый камзол был перепачкан в древесной трухе. Добродеев вдруг подпрыгнул, забежал спереди и глянул человеку в лицо. Он даже побледнел, что с представителями его расы бывает чрезвычайно редко.

— Он? — резко выдохнул советник президента. — П-петр?

— Почти, — ответила Сильвия, — не Петр, а его клон. Так сказать, Петр Первый номер два. Но проба ДНК, естественно, подлинная. Вы не обращайте внимания на его поведение, Астарот Вельзевулович. Он еще не запрограммирован. Надо будет этим заняться.

Добродеев быстро обрел свой обычный, солидный, спокойно-снисходительный вид и сказал:

— Когда планируете этим заняться?

— Думаю, что с завтрашнего дня. Сейчас я не в состоянии. К такому ответственному делу, как нейропрограммирование мозга, нужно подходить, прошу прощения за тавтологию, со свежими мозгами.

— Не надо, — отрывисто бросил Добродеев.

— В смысле? — не поняла Сильвия.

— В смысле — не надо извиняться. Тем паче за тавтологию. Тем более — передо мной. Передо мной вообще не следует оправдываться. Боюсь, что оправдываться придется перед вице-директором Глэббом, чей племянник остался там и едва ли при допустимых обстоятельствах. Оправдываться придется перед военным министром генералом Бишопом, а Бобе, как известно, чрезвычайно слабо подвержен убеждению. Ему не скажешь: миссия оказалась невыполнима по таким-то и таким-то объективным причинам. Он просто откажется понимать, будет орать, топать ногами, брызгать слюной и сравнивать вас, уважаемая Сильвия Лу-Синевна, с задницей носорога или бегемота.

Сильвия фон Каучук сказала спокойно:

— Моя совесть чиста. Я сделала все, что могла, и даже больше, чем могла. У меня есть все документальные подтверждения моих действий. Я представлю их государственной комиссии. Пусть они сами судят, что было сделано для выполнения задания. В конце концов, туда никогда НЕ ПОЗДНО вернуться, господин советник.

— Никогда не поздно? — задумчиво переспросил Добродеев. — Да, пожалуй, вы избрали наилучшую формулировку для возможной корректировки результатов…

2

— Таким образом, можно считать, что миссия провалена, а двое членов ее потеряны, не так ли? — злобно спросил генерал Бишоп, собирая в складки свой низкий обезьяний лоб.

Он взирал на Сильвию фон Каучук, Афанасьева и Астарота Вельзевуловича Добродеева с громадного экрана. Перечисленные лица находились в Москве, а генерал Бишоп, разумеется, — в Нью-Йорке. Вместе с ним на экране виднелись вице-директор Борис Глэбб, супруга президента сенатор Кэтлин Буш, а также сам глава государства — Нэви Буш-третий. Где-то за их спинами маячила фигурка госсоветника по политкорректности Жоэля Карамбы. Этот последний слушал с особенным вниманием, надеясь прицепиться к любому слову, нарушающему рамки дозволенного.

Сильвия ответила:

— Я представила вам все документальные материалы по миссии. Так что судить вам. Но лично я не считаю, что операция провалена бесповоротно. К тому же я уверена, что с мистером Буббером и господином Ковбасюком все будет в порядке.

— На чем же основывается ваша уверенность? — все-таки влез в разговор советник Карамба.

Сильвии не дали ответить на этот дурацкий вопрос, потому что слово взял сам президент. Этот последний долго кряхтел, силясь вникнуть в суть обсуждаемой проблемы, а потом, с трудом собравшись с мыслями, произнес:

— Лично я не считаю, что операция прошла дурно. (На.него взглянули удивленно все, даже Афанасьев с фон Каучук.) Так или иначе, но у нас есть клон тамошнего президента, то есть царя. Наши ресурсы вполне позволяют нам организовать повторный заброс спецмиссии в Россию того времени. Так что с этим все обстоит благополучно. Кроме того, я полагаю, что ни с мистером Ковбасюком, ни с мистером Буббером ничего не случится. Все-таки они могут апеллировать к мировой общественности… (Тут даже самому Бушу закралось в голову подозрение, что он несет какую-то редкостную чушь.) Думаю, что нужно приступать к подготовке повторной операции. Но мне хотелось выяснить вот что. Я так и не понял, кто же все-таки забрался в спальню к этому правителю Петру?

«А этот Нэви не так глуп, как может показаться с первого взгляда, — объявил бес Сребреник Афанасьеву. — Кстати, вопрос интересный: кто? Вот тоже силюсь отгадать эту головоломку». Генерал Бишоп сказал:

— Получается, что на царя покушался кто-то из членов миссии.

Афанасьев собрался с духом и произнес:

— Я вот что хотел спросить, господа. Дело в том, что я сам преследовал злоумышленника. Обстоятельства этого преследования вам известны точно так же, как и последствия. По всему выходит, что этот человек — либо голландский купец, либо Буббер, либо Ковбаскж. Так вот, мистер Глэбб, я хотел бы спросить прежде всего вас: вы не давали вашему племяннику какого-либо секретного задания, связанного с царем Петром? Я спрашиваю, потому что это… Гм… В конце концов, мне кажется, что я имею право знать истинное положение вещей. Подлинную, так сказать, правду, как сказал бы князь Ромодановский.

Воцарилось гнетущее молчание. Генерал Бишоп барабанил пальцами по столу. Добродеев взглянул на Афанасьева без особенного удовольствия.

«Ну, Владимирыч! — выдохнул Сребреник. — Есть же у тебя такая неприятная черточка — доводить начальство до белого каления. Что в семнадцатом веке, что в двадцать первом! Здесь тебя, конечно, на дыбу не вздернут и не станут пытать, но все равно — я тебе не рекомендовал бы задавать такие вопросы этим твердолобым дяденькам и одной еще более упертой тетеньке».

Комиссия на огромном экране безмолвствовала. Наконец заговорил Глэбб. Заговорил нехотя, с усилием:

— Мистер Афанасьев. Начнем с того, что ваш вопрос предельно некорректен. (О, как оживился проклятый Карамба!) Вы потеряли мистера Буббера, а теперь подозреваете его в том, что он выполнял какие-то секретные задания. Так бы и спросили: не давали ли вы, любезный мистер Глэбб, задания Бубберу, суть коего сводится к физическому устранению царя Петра? Верно? Я спрашиваю: верно? Вы так и подумали? Так я вам отвечу, хотя и не следовало бы. Нет, — отчеканил Глэбб, — нет, я не давал ему никакого задания! И вообще, я думаю, что ответ очевиден: попытку покушения осуществил тот самый голландец. При любви царя Петра к иноземцам подозрение падет на него разве что в самый последний момент. Теперь-то они, конечно, думают, что преступник — вы, мистер Афанасьев. Вы весьма ловко дали понять, что виновны — вы. Но это вовсе не означает, что Буббер и Ковбасюк в безопасности. Насколько я вообще могу судить, их могут счесть вашими сообщниками. К тому же, кажется, к ним уже применяли физическое воздействие?

— Да. Вы же знаете.

Тут заговорил генерал Бишоп, быстро, отрывисто, в своей обычной лающе-солдафонской манере:

— А я вот что думаю, черт побери! Господин президент, господа… я думаю, что нужно высадить туда хорошенький отряд морских пехотинцев, освободить наших граждан, а там уже видно будет!

— Морских пехотинцев? — переспросила Сильвия. — Не думаю, что это будет эффективно, генерал Бишоп. К тому же это может повлечь за собой абсолютно непредсказуемые последствия.

— Какие?

Госпожа фон Каучук пустилась в рассуждения, которые показались бы банальными любому мало-мальски соображающему школьнику. Но генерал Бишоп не был школьником, тем паче — соображающим.

— Видите ли, господин генерал. Допустим, вы высадили ваших пехотинцев. Допустим, они освободят наших товаришей. Даже предположу, что операция будет бескровной, только один русский солдат получит небольшую рану, а потом болезнь осложнится из-за антисанитарии, и раненый умрет. А потом окажется, что внук этого солдата, который не должен был умирать, уехал в Америку и пустил там корни. Прапрапраправнучка этого солдата вышла замуж за человека по фамилии Бишоп, у них родился сын, который стал затем крупным военачальником и министром обороны великой державы. И теперь, господин генерал, представьте себе, что этот русский солдат, который должен был жить, умирает из-за того, что его ранил ваш морской пехотинец, которому, собственно, нечего делать в России конца XVI века. Не будет ни потомства, ни американской прапраправнучки, ни ее сына, который станет генералом и министром обороны. Это же все настолько элементарно, господин генерал, что мне даже жаль отнимать у высокой комиссии время подобными рассуждениями, — закончила Сильвия.

Генерал Бишоп вскочил. Его лицо побагровело.

Бес Сребреник шепнул Афанасьеву: «Ну вот, пообщалась Сильвия с тобой и тут же переняла способность портить начальству настроение!..»

Бишоп заорал:

— Вы что, считаете, что я — потомок русского солдата?!

— Почему нет, — спокойно пожала плечами Сильвия. — Не понимаю вашего гнева, господин генерал. В России всегда были хорошие солдаты. Шведский король Карл Двенадцатый, французский император Наполеон и Адольф Гитлер, глава Третьего рейха, не дадут соврать. К тому же не в этом дело.

Тут вмешался Добродеев, положив конец беспочвенной дискуссии:

— Я думаю, что мисс фон Каучук права. Силовыми методами тут можно наворотить дел.

Миссис Кэтлин Буш, которая так и не получила возможности порассуждать о дискриминации женщин, проговорила:

— И все-таки я считаю, что и Буббер, и Ковбасюк сумеют выпутаться собственными силами. Все-таки американский гражданин двадцать первого века по уму и развитости должен стоить сотни русских дикарей того периода, в котором вы побывали, мисс фон Каучук. Лучше сосредоточиться на выполнении основной задачи, а шероховатости и огрехи всегда будут возникать по мере выполнения миссии.

Афанасьев не выдержал:

— Жизнь двух человек вы называете «шероховатостями и огрехами»?

«Владимирыч, вруби стоп-кран! — пискнул Сребреник. — Выеживайся для генерала, для президента, но на эту несносную бабу я тебе не советую наезжать!»

Советник Кэтлин Буш отчеканила:

— А вы, мистер Афанасьев, лучше помолчали бы. После того, что произошло, лично я не вижу смысла в вашем дальнейшем присутствии в составе миссии!

Тут поднялся Добродеев. Он сказал решительно:

— Возражаю!

Миссис Буш свирепо глянула на защитника. Тот продолжал:

— Все-таки распоряжением президента состав миссии формирую я. При тех временных потерях, которые мы сейчас имеем, уход Афанасьева будет невосполнимой потерей.

— Почему? — недоуменно вырвалось у Евгения. — Лично я себя таким ценным кадром не считаю и готов поддержать мнение миссис Буш.

— Я повторяю, — сжав губы, произнес Добродеев, — что именно я формирую состав. Господин президент подтвердит мои полномочия.

— Да, да, — важно кивнул тот. — Мистер Добродеефф знает, что говорит и что делает.

На этом секретное заседание высокой комиссии завершилось. Было постановлено продолжать работу. Генералу Бишопу было указано заниматься подготовкой аналогичной миссии в Китай, а не давать указания высококомпетентному советнику Добродееву. По этому поводу Бишоп высказался в чисто Меншиковском духе, употребив максимальное количество «энергичных» слов и оборотов.

По окончании заседания Афанасьев подошел к Астароту Вельзевуловичу и проговорил:

— Я хотел с вами поговорить.

— Самое интересное, что я тоже хотел с вами поговорить, — любезно отозвался тот. — Пройдемте в кабинет, там будет удобнее, к тому же нет прослушивающих устройств.

— Гм, — кашлянул Афанасьев. — Да… конечно.


Из докладной записки главы Комитета по аналитической и практической магии Астарота В. Добро-дееффа вице-директору Глэббу:

«…в связи с нарушениями пространственно-временного континуума возможны прорывы магических терминалов. В частности, представители расы ин-ферналов могут получить возможность использовать магию в практических целях, проще говоря — колдовать. Если же будут предприняты еще несколько попыток проникновения в прошлое, последствия могут стать неконтролируемыми. В частности, может стать недействительным ряд основополагающих физических законов и констант…

(…) Особый разговор о расе так называемых дионов, имеющих инопланетное происхождение и четко отслеживаемых спецслужбами ВША…»

3

После того как они остались с глазу на глаз, Афанасьев огляделся по сторонам и вперил внимательный взгляд в спокойное, доброжелательное лицо инфернала, который с легкой улыбкой приготовился слушать своего собеседника.

— Астарот Вельзевулович, я все-таки хотел бы узнать, почему вы так настойчиво не хотите отказаться от моих услуг, — сразу приступил к сути проблемы Афанасьев. — Насколько я вообще что-либо понимаю, я причиняю больше вреда, чем пользы, и по моей вине, по крайней мере с моим участием, Ковбасюк и Пит Буббер остались там. Конечно, Буббер не самый приятный человек из тех, кого я знал, однако же дыба и пытки — это уж слишком даже для самого неприятного индивида. Президентша так удачно подала идею выкинуть меня из дела, но вы настояли… А если я сам откажусь? Ведь не потащите же вы меня силком?

Добродеев улыбнулся:

— Видите ли, Евгений Владимирович… Когда вы были там, в 1693 году, у вас не было необычных ощущений? Суть их сводится к тому, что с вами уже бывало подобное. Я имею в виду — что с вами уже случались путешествия во времени.

Афанасьев проговорил:

— Признаться… да, у меня было какое-то странное чувство… дежа вю. Как будто я уже бывал в чужих мне временах. Но ведь это невозможно? Машина времени окончательно создана не так давно. Это невозможно даже теоретически. И.., почему я ни о чем подобном не помню?

— Видите ли, Евгений Владимирович… — снова произнес Добродеев. — Я уже говорил вам, что население нашей планеты не так однородно, как вы, люди, полагаете. Люди максимально техногенны. Они уперлись в свою техническую оснащенность и не хотят влезть внутрь себя. Мы, инферналы, более магические существа, то есть владеем многим из того, что человеческая цивилизация именует колдовством. Но сейчас магия запрещена законодательно, несмотря на то что я, советник президента как раз по этому вопросу, сам иногда позволяю себе маленькие магические радости. Ну, например… — Добродеев сделал короткое округлое движение правой рукой, между его пальцев вспыхнули искорки, разрастаясь и уплотняясь, и он положил в руку Евгения обычную елочную игрушку, какие так любят дети, — круглую, хрупкую, с блестками, полупрозрачную и чуть подсвеченную изнутри.

— Очень просто, — сказал Астарот Вельзевулович. — Это куда проще, чем вы думаете. Это невинный фокус, а вот серьезная магия запрещена законодательно, как я уже вам сообщил. Так вот, люди и инферналы — это равно уроженцы нашей планеты. Но есть еще третья составляющая. Инопланетная. Вам хорошо известны эти существа, Евгений Владимирович. Итак, коротко, но с самого начала: однажды вы отдыхали на даче у вашего друга Николая Ковалева, теперь банкира и известного в Москве человека. Это было шестнадцать лет назад. К вам на дачу явились странного вида парни, бородатый одноглазый старик в плаще и две девушки.

Вся эта компания объявила, что они ни больше ни меньше как потомки земных богов различных пантеонов — греческого, скандинавского. Одноглазый старик вообще объявил, что он — Один, главный ас, скандинавский бог. Выяснилось, что много тысячелетий назад группа жителей далекой планеты Аль Дионна была сослана сюда, на дикую Землю, и их безобразия вошли в анналы мировой истории как «деяния богов». Зевс, Посейдон, Тор, Локи и прочие небожители — это всего лишь космические зэки, нерадивые инопланетяне. А что? Сослали же Буббера на Луну. Почему более развитой и могущественной цивилизации не ссылать своих преступников на близлежащие планеты? (Афанасьев медленно приоткрыл рот.) Так вот, эти существа, именуемые дионами, были прямыми потомками ТЕХ богов-дионов. Ну и по праву наследственности снова захотели стать богами, а помогали им в этом три простых русских парня и один инфернал. Дальше —просто. Инферналом был ваш покорный слуга, а двумя из трех парней — вы, Евгений Владимирович, и Николай Ковалев. (Афанасьев закашлялся.) Самое интересное, что дионы МОГЛИ снова стать богами. Для этого им нужно было отбросить человечество в его развитии на уровень десятитысячелетней давности.

— Как это? — спросил Афанасьев.

— Для этого им нужно было собрать так называемые семь Ключей Всевластия — знаковые артефакты и предметы, которые символизируют ту или иную грань человеческой истории, аспекта бытия. Вы меня понимаете? Так вот, в перечень этих Ключей входили посох пророка Моисея, кинжал с живой кровью Цезаря, трубка товарища Сталина… ну и так далее, думаю, вы избавите меня от необходимости перечислять все. Дионы обладали способностью перемещаться в любую точку времени и пространства, где могли пробыть самое большее двое суток. И вы, Евгений, путешествовали вместе с ними, а потом, собрав все эти Ключи, загнали человечество на пещерный уровень. Люди одичали все и сразу!..

— И что же дальше? — затаив дыхание, спросил Евгений.

— А дальше было веселее. Оказывается, сбор всех Ключей был подстроен дионом старой формации, все эти тысячелетия жившим на Земле. Его зовут Лориер. В различных источниках он выводится то как Локи, то как… в общем, нет смысла перечислять все его имена, достаточно назвать лишь одно — Люцифер.

Афанасьев заморгал и удивленно глянул на инфернала, который произносил все это с совершенно невозмутимым и серьезным лицом.

— Лориер в результате и прибрал все плоды нашей с дионами деятельности к своим рукам. Проще говоря, он стал повелителем этого мира, чего, собственно, и добивался.

— Напоминает какой-то мистический боевичок с тертым лейблом «Made n Hollywood», — заметил Афанасьев.

— Да, только это все было на самом деле. Понятно, что условия обитания сразу стали невыносимыми. Когда планета населена шестью миллиардами ну совершенно неотесанных дикарей, сами понимаете, культурному человеку или инферналу проживать среди них затруднительно. Но выход был найден. Как известно, минус на минус дает плюс. Чтобы вернуться к исходной точке, то есть сделать все, как было, следовало разыскать еще семь Ключей Всевластия — Ключей Разрушения и Зла. Среди них были письменные ггринадлежности Ленина, сутана великого инквизитора Торквемады, кувшин для омовения рук Понтия Пилата… Впечатляет, правда?

— Да, — уронил Женя.

Бес Сребреник завороженно молчал: наверно, .даже этому прожженному цинику и неврастенику было интересно послушать такие невероятные и, главное, правдивые вещи.

— И мы стали снова мотаться по мирам, разыскивая и коллекционируя эти очередные семь Ключей. Собрали. Все это было предъявлено Лориеру и, кажется, ему не понравилось, потому что он был развоплощен и практически уничтожен. Нет, он где-то и сейчас присутствует в нашем мире и ожидает реванша. Знаете, как в известном четверостишии про ученых:

Был этот мир глубокой тьмой окутан.

«Да будет свет!» — и вот явился Ньютон.

Но сатана недолго ждал реванша:

Пришел Эйнштейн, и стало все как раньше, — бодро закончил декламацию Астарот Вельзевулович. — Надеюсь только, что в нашем случае реванша ему так и не дождаться.

— А что же сталось с этими магическими существами, с этими дионами?

— Они здесь, — коротко ответил Добродеев. — Здесь, на Земле. Но они лишились своих магических способностей, только и всего. Стали почти как люди. После того как мир вернулся в свое исходное состояние, с непосредственными участниками всех этих событий произошли изменения. У людей, то есть у вас, Евгений, Ковалева и прочих, стерлась память обо всех этих событиях. Ведь мы вернулись в исходную дату, следовательно, НИЧЕГО НЕ БЫЛО. А с другой стороны — все было. Дионы изменились еще сильнее. Одни просто стали как люди, утратив все экстраординарные магические способности своего племени — перемещаться в пространстве и времени, обретать невидимость, читать мысли и сканировать мозг, да мало ли!.. Некоторые из них изменились даже внешне.

— А как они выглядели?

— Да примерно как люди, только средний рост мужчины — около двух метров, а у женщины где-то метр восемьдесят. Крупные особи, в общем. А теперь… Теперь, после утраты и запрета магии, дионы живут среди нас неузнанными. К примеру, жена вашего друга Николая Алексеевича Ковалева — Галя.

— Что — она?..

— Раньше звалась Галлена, женщина из мира двойной звезды, с планеты Аль Дионна. Кстати, она — дочь Лориера.

— То есть… — Афанасьев лихорадочно соображал, — то есть Колян женат на дочери… в-в-в… дьявола, Люцифера?

— Ну, дьявол — это всего лишь отлаженная персонифицированная мифологема, удобная для людского восприятия, — заявил Добродеев, удивительно напомнив в эту минуту Сильвию фон Каучук, когда она начинала сыпать своими кошмарными физическими терминами. — Лориер другой. А в Галлене, супруге вашего друга Николая, мало осталось от дионки. Еще меньше дионского в другом уроженце не нашего мира. Правда, в деле с Ключами он и выглядел по-другому, и звался иначе. Да и характер у него был, прямо скажем, совсем иной… Тогда его звали Эллер, он был сыном знаменитого скандинавского бога Тора, и у него была скверная привычка кидаться наследственным папашиным молотом куда ни попадя… Теперь он очень смирный. Поиски Ключей выпили всю его силу. Изменили внешность, почти стерли память… Впрочем, при этом он научился думать, соизмерять, даже сострадать. А раньше он и не чувствовал боли. Теперь ты знаешь его под именем Ковбасюка, чучельника.

— Ковбасюк?! — выговорил Афанасьев. — Да что ты такое говоришь, чтобы я тебе верил? — вырвалось у него. — Боги… Лориер… Ключи Всевластия… инопланетные существа… запрет магии! Неужели все это было на самом деле? Или…

— А зачем, если уж мы перешли на «ты», мне следует врать тебе? — спросил Добродеев. — Сам подумай. По-моему, Евгений, это ты спросил, почему я упорно не желаю выводить тебя из состава миссии. А все очень просто. Просто у тебя уже ЕСТЬ опыт таких путешествий во времени, пусть все воспоминания начисто стерты. Такое не проходит бесследно.

— А почему в таком случае ты не забыл ничего? — подозрительно спросил Афанасьев.

— Потому что инферналы никогда ничего не забывают, — глухо ответил Добродеев. — Это наш дар и наше несчастье. Что бы вы делали, люди, если бы мы не помнили все, решительно все?

Афанасьеву вдруг стало весело при виде помрачневшего лица Добродеева. Он сказал:

— Ну, есть такая хорошая пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Наверно, сочинили ее не без участия вашего племени, уважаемый Астарот Вельзевулович.

— Существует также продолжение этой пословицы, о котором почему-то редко вспоминают. Полный вариант звучит так: «Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет — оба». Но будем считать, что это лирическое отступление. Одним словом, можешь мне верить, можешь не верить, дело твое. Сути это не меняет. Теперь по тому вопросу, который хотел поднять я. Нужно пополнить состав миссии. Двое в убыль — соответственно двое в прибыль.

— И чьи же кандидатуры вы хотите предложить? — спросил Афанасьев.

— Все очень просто. Первая — Сильвия, второй — ты, третий — Петр Алексеевич за номером два. Четвертым я хотел бы видеть Ковалева.

— Кого?! — воскликнул Афанасьев.

— Николая Ковалева, твоего друга, который вместе с нами участвовал во всех этих делах с Ключами Всевластия и сыграл, между прочим, не последнюю роль.

— Боюсь, что Колян откажется, — сказал Евгений. — Какой смысл ему срываться с насиженного места и бросаться в непонятную авантюру. Такое было возможно, скажем, пятнадцать или двадцать лет назад, когда он был совсем молод, но теперь, когда он солидный банкир, уважаемый человек… Нет, едва ли он согласится. Да и потом — ему нужна цель. А тут какая цель? У меня есть цель — вытащить Ковбасюка и Буббера, которые влипли в том числе и по моей вине. А у него? Что за цель будет у него?

Помогать подменить живого и настоящего царя Петра Великого какой-то… полумумией, ходячим пугалом совершенно без мозгов… без царя в голове, — вспомнил образное выражение Евгений.

— Ну почему же так? Цель всегда может найтись. Это государственное дело. В конце концов, сознавая всю пагубность поставленной задачи для нашей истории, — понизил голос Добродеев, — вовсе и необязательно заменять царя, достаточно лишь убедить этого дурака Нэви, его жену и тупоголового генерала Бишопа в том, что такая замена произведена. А участие в сверхсекретном государственном проекте могло бы принести Ковалеву массу преимуществ. К примеру, льготы в налогообложении и возможности для сверхвыгодного вложения капиталов. Я знаю, что говорю. Так что вы поговорите с Ковалевым, он вас послушает, я-то уж знаю.

— Гм, — протянул Афанасьев.

— Да и лично вам это должно быть выгодно, — добавил лукавый инфернал, прищурившись, — вон, до сих пор ездите на допотопной машине 2005 года выпуска. Дело ли?..

Евгений что-то неуверенно промычал.

— Значит, мы договорились? — улыбнулся Добродеев.

Тут в дверь постучали.

— Договорились? — еще раз произнес государственный советник. — Кстати, если Ковалев не будет вам верить, вы скажите, что хоть экстраординарные способности дионов в его жене угасли безвозвратно, в последующем поколении они могут проявиться во всей красе. Проще говоря, у детей Николая Алексеевича могут иметься такие способности, которые начисто отсутствуют у обычных людей. Это может послужить определенным доказательством. Понимаете меня?

Афанасьев кивнул. Только после этого Астарот Вельзевулович, не повышая голоса, сказал:

— Войдите.

Появилась Сильвия. Вид у нее был утомленный и недовольный, под глазами залегли глубокие тени. Она бросила на стол Астарота Вельзевуловича пачку каких-то растрепанных документов и сказала:

— Вот, пожалуйста, только что проверяла. Не знаю, как мы раньше не могли этого учесть… наверно, просто не накопили достаточной фактической базы, чтобы предвидеть именно такой побочный эффект.

Добродеев оглядел раскинувшиеся перед ним веером листы бумаги, осторожно взял один, перевернул и, глянув, сказал:

— Да я все равно ничего в этом не понимаю. Или вы предлагаете мне влезть в дебри теоретической физики? Так там даже такой черт, как я, ногу сломит. Вы этого хотите?

— Хорошо, — произнесла Сильвия Кампанелла Лу Синь фон Каучук. — Я сама расскажу. Вкратце.

— Только вкратце и без этой вашей… гм… терминологии.

— Договорились, гидрид-ангидрид, — по-меншиковски откликнулась Сильвия. — Терминология… Так вот, я рассчитала, что показатель, который мы условно назвали темпоральным коэффициентом возвращения, равен приблизительно трем целым одиннадцати сотым. Что характерно темпоральный коэффициент очень близок числу «пи», и возможно, что конфигурация имманентных коррелятов…

— Сильвия!!! — взвыли мужчины. — Что означает вся эта ахинея?

— Темпоральный коэффициент возвращения — это величина, при помощи которой определяют отклонение… Тьфу! Буду объяснять на пальцах! — воскликнула она, увидев отчаянное выражение на лицах Афанасьева и советника Добродеева. — Ну вот смотрите. Наше первое путешествие в Россию тысяча шестьсот девяносто третьего года, назовем его Перемещение-один, составило смещение во времени, равное тремстам двадцати семи годам. Это ясно?

— Ага, — откликнулся Евгений, — две тысячи двадцать минус тысяча шестьсот девяносто три равно триста двадцать семь.

— Умница дочка, — сказала Сильвия насмешливо. — Так вот, эта величина, триста двадцать семь лет, и взаимодействует с темпоральным коэффициентом. Проще говоря, темпоральный коэффициент — это процент погрешности…. м-м-м… по-моему, проще некуда? 327 лет делим на 100 процентов и умножаем на три целых одиннадцать сотых, — Сильвия Кампанелла молниеносно проделала в уме вычисления и тут же выдала приблизительный результат: — Примерно десять лет. Если точнее, то десять лет и один месяц.

— И что все это означает, позвольте узнать? — осведомился Астарот Вельзевулович Добродеев, который уже начал подозревать, что над ним издеваются.

— Позволю. Это означает, что при повторном перемещении, назовем его Перемещение-два, в тот же временной пласт мы не сможем попасть точно в тысяча шестьсот девяносто третий год. Погрешность составит плюс-минус десять лет. Это означает всего-навсего, что при попытке вернуться в год девяносто третий мы угодим, по выбору, либо в тысяча шестьсот девяносто третий, либо в тысяча семьсот третий!

Настала гробовая тишина. Афанасьев уронил со стола какой-то прибор, но на это никто не обратил внимания. Наконец заговорил Добродеев:

— То есть попасть туда, где вы оставили Буббера и Ковбасюка, невозможно?

— Никак.

Афанасьев хлопнул себя по голове и проговорил:

— Подождите, уважаемая Сильвия… А если отправиться в тысяча семьсот третий год, то, быть может, с учетом этого вашего коэффициента в десять лет нас и вынесет обратно в тысяча шестьсот девяносто третий?

— Вы мыслите арифметическими понятиями, — высокомерно отозвалась фон Каучук, — а здесь они совершенно неприемлемы и попросту неверны. Это в нашем быту дважды два равно четыре, а в единой теории поля, на основе которой Николай Малахов спроектировал машину времени, дважды два может равняться и пяти, и нулю, и бесконечности.

Бес Сребреник внутри Евгения тихо завыл. Войдя в раж, уважаемая Сильвия Кампанелла Лу Синь фон Каучук снова стала сыпать умопомрачительными терминами типа «квазиэнтропийный репагу-люм», «аберрация состояния», «супрефектная аннигиляция»… потом Афанасьев заткнул уши и не слушал. Добродеев же стоически выдержал экзекуцию и после того, как Сильвия закончила, повернулся к Афанасьеву и с масленой улыбкой на круглом лице спросил:

— Может, у вас, товарищ, есть вопросы к докладчику?

Афанасьев облегченно засмеялся. Сильвия сказала обиженно:

— И вовсе нет ничего смешного. Это означает, что мы можем увидеть Ковбасюка и Буббера в лучшем случае через десять лет их существования в том, петровском мире. Если, конечно, они столько проживут там…

4

Николай Алексеевич Ковалев выразительно покрутил пальцем у виска и, сделав страшное лицо, налил водки присутствующим мужчинам, а дамам вина. Присутствовали Ковалев, Афанасьев и их жены, а по огромной московской квартире банкира Ковалева бегали трое детей: двое ковалевских и афанасьевский Ванька.

— Интересные ты про нас вещи рассказываешь, Женек, — произнес Николай. — По показаниям этого твоего черта Добродеева, моя жена — инопланетянка, что ли, к тому же дочь Люцифера? Слышь, Галька? Ну и биография у тебя, а? Нарочно не придумаешь!

— Да я и не стал бы такое нарочно придумывать, — сказал Афанасьев задумчиво, — если бы воочию не насмотрелся на всякое разное… Вот чуть было на дыбе повисеть не привелось!

Елена, жена Евгения, при этих словах супруга отставила бокал с вином и воскликнула:

— Нет, Галь, ты только послушай, что он такое говорит! На дыбе! Да если бы я знала, КУДА тебя посылают, ни за что не пустила бы!

Афанасьев пробурчал под нос что-то вроде того, что его супругу никто и не спрашивал бы, в особенности такие замечательные деятели современности, как Астарот Вельзевулович Добродеев, вице-директор Глэбб и особенно генерал Бишоп, а также сам президент ВША Нэви Буш-Оганесян-третий, у которого, как говорят, вместо мозга программируемый биогель. Ковалев захохотал. Он вообще был в прекрасном настроении, а тот бред, который только что сообщил ему его друг Афанасьев, был воспринят как забавная нелепость. Выпив еще немного водки, Ковалев вспомнил о том, что в петровском прошлом остался его начальник охраны Ковбасюк, и помрачнел. Он спросил у Евгения:

— А этот Ромовобабовский… зверь, да?

— Ромодановский, — поправил Афанасьев. — Ну, как тебе сказать? ОН был фактически правителем России, пока Петр то мотался по заграницам, то строил корабли в Воронеже и Архангельске, то уходил воевать со шведами. Понятно, что когда на тебе целая страна, причем какая!., особо добрым не будешь.

— Пойдем-ка покурим, — проговорил Ковалев.

— Идем.

Перейдя в другую комнату, Ковалев тщательно прикрыл за собою дверь и произнес:

— И ты что же, Женек, веришь всему, что наплел тебе этот Добродеев? Ведь это же полная ахинея!

— Ты знаешь, после беса Сребреника, после дыбы Ромодановского и машины времени я могу поверить во все, что угодно. Да и какой смысл этому Добродееву врать? Конечно, я — относительный дилетант, такой жучок, как он, может обвести меня вокруг пальца, но зачем в таком случае он за меня так держится? Да и тебе, Колян… Он ведь тебя даже не видел. По крайней мере, на твоей памяти нет такого знакомства. В то же время он просил меня поговорить с тобой так, как будто он тебя долго и хорошо знает. Видишь ли, я сам не понимаю, что происходит и может произойти дальше! Сильвия сейчас программирует мозги этого клона, потом мы будем забрасывать его в 1703 год, в год основания Санкт-Петербурга… и неизвестно, ЧТО из всего этого выйдет. Я бы с удовольствием отказался от повторного перемещения, но…

— Что — но?

— Если уж взялся за гуж — не говори, что не дюж, — буркнул Евгений. — Нужно ребят оттуда вытаскивать, а? Хотя, как говорит Сильвия, в лучшем случае мы встретим их после того, как они прожили в петровской России по десять лет. А это, сам понимаешь…

Ковалев прищурился и долго смотрел на Афанасьева.

— Тут такое дело, Женька, — выговорил он, — мне в самом деле несколько раз снились сны… типа того, что тут тебе травил этот Добродеев. Мне снилось и то, что моя жена, Галька, — она какая-то… не наша. Несколько раз я замечал, что она… как бы это помягче… читала мои мысли. Хотя, как ты знаешь, у меня этих мыслей всегда было не ах как много… эге. Нет, я не говорю, что верю этому Астароту Вельзевулычу на слово… Но просто я не понимаю, в чем дело… В общем, россказни этого твоего Добродеева удивительно совпадают с некоторыми моими… кошмарами, что ли. Мне снилось, что я превратился в древнеегипетскую мумию, пытался вылезти из бинтов, но они меня сжимали и не пускали… — Ковалев, не найдя в своем не таком уж обширном лексиконе нужных слов, просто сделал энергичный рубящий жест рукой и коротко, выразительно выругался. — А ты как раз говорил, что мы якобы путешествовали в Древний Египет за этим посохом Моисея, и… Я там остался, как вот сейчас Ковбасюк и этот лунный американец Буббер. Так рассказывал тебе Добродеев? Верно?

— Да, — кивнул Афанасьев. — Я понимаю, тебе нелегко поверить. А мне, думаешь, просто? Да и есть ли необходимость во все это верить? Зачем, а? Нет, Колян, если ты откажешь Добродееву и никуда не отправишься, я тебя прекрасно пойму. Зачем тебе, рискуя жизнью, из непонятных побуждений переться на три с половиной столетия назад, и для чего — для того, чтобы изгадить историю собственной страны по воле какого-то тупого имбецила, греющего задницу в президентском кресле? Правда? Зачем тебе верить в то, что твоя жена — какая-то перекроенная на человеческий лад инопланетянка? Кстати, этот Добродеев предупредил меня о том, что у твоих детей могут проявиться экстраординарные способности дионов, к роду которых якобы принадлежит Галя. Вот так вот!

— Ладно, Женек, не горячись, — выговорил Ковалев, — если честно, все это заманчиво, потому что надоела сытая жизнь. Не хватает, как говорят окончательно зажравшиеся америкашки… адреналина, что ли? Ну да. Просто и ты меня пойми. Как мне во все это верить? Жена с другой планеты, дети могут оказаться этими… экстрасенсами. Черт знает что. Конечно, у тебя после этой машины времени стало болезненное воображение. Да на твоем месте любой бы свихнулся!

— Ты хочешь сказать, что я свихнулся? — улыбнулся Афанасьев, внутренне предположив, что банкир может ведь ответить и утвердительно.

Впрочем, Колян Ковалев не успел сформулировать свое мнение по этому скользкому вопросу, потому что в дверь начали сначала стучать, а потом откровенно ломиться. Ковалев недовольно щелкнул замком, и в комнату для курения вторгся маленький сын Афанасьева. Он подпрыгнул и закричал:

— Папа, дядя Коля, идите посмотрите! Там Лешка висит!

— Ты чего, Ванька? — недовольно спросил Ковалев. — Как это — висит?

— В воздухе!

— Опять на люстре катается, что ли? Иди и скажи тете Гале, чтобы она его сняла, да и все. Я смотрю, вы совсем тут распоясались.

— Да ничего мы не распоясались, дядя Коля! А моя мама и тетя Галя сказали, чтобы я не говорил глупостей. А сами пьют вино. Между прочим, вино вредно для здоровья, как говорит наш учитель Грузовозофф, — лукаво добавил Ваня Афанасьев.

Его отец и Ковалев стали досадливо махать на него руками, но потом сдались, решив, что так проще отделаться от подрастающего поколения, и пошли вслед за мальчиком. Они поднялись на второй уровень ковалевской квартиры и остановились перед большой дверью. Ваня легонько присвистнул, и дверь плавно отъехала в сторону, повинуясь условному звуковому сигналу. Хозяин дома с досадой вошел в комнату и… застыл на пороге.


Он увидел двух своих сыновей.

Нет, в самом факте того, что отец увидел своих детей, понятно, нет ничего необычного, тем паче — шокирующего. Однако то, в каком положении нашел Николай Алексеевич Ковалев своих отпрысков, было весьма примечательно. Старший сын, десятилетний Сережа, сидел на краю дивана и громко хлопал в ладоши, выражая свое восхищение. В центре же комнаты находился младший, шестилетний Алеша. Именно на него был обращен взгляд его брата, а теперь и взгляды Вани и Евгения Афанасьевых, а также Николая Алексеевича Ковалева. Посмотреть было на что.

Алеша висел в воздухе и, смеясь, вытягивал то левую, то правую руку. Время от времени он переворачивался через голову и, смеясь, дрыгал ногами. Он висел примерно в двух метрах от пола. НИ НА ЧЕМ. Если быть точным, то он просто болтался в центре комнаты, как космонавты в своем корабле в состоянии невесомости.

Афанасьев подскочил к Алеше, резко провел рукой у него под ногами, потом над головой и, не обнаружив ничего, что могло бы удерживать младшего Ковалева в воздухе, сказал громко и отчетливо:

— А еще говорят, что люди не могут летать! — Ковалев-старший с выпученными глазами осел по стене на ковер…


5

— То, что паранормальные способности проявились у детей Николая Алексеевича Ковалева именно сейчас, а не в иное время, — это показатель очень характерный, — проговорил Добродеев. — В мире все взаимосвязано. И если до сих пор силы магии были во власти четких физических законов и не выбивались за рамки, так сказать, дозволенного, то по мере того, как мы начали нарушать пространственно-временные структуры мира, магия снова начала приобретать свои права. Как вода, которая вначале просачивается на поверхность земли, а потом начинает бить ключом. Вы меня понимаете?

— Вы хотите сказать, что все эти колдовские штучки, противоречащие законам физики, связаны с созданием машины времени?

— Не только с ее созданием, но и с применением. Вспомните, Евгений Владимирович, когда вы впервые услышали голос беса Сребреника? Ну? Припомните!

Афанасьев вздрогнул. Выговорил, облизнув губы:

— Вы… и это знаете?

— Конечно, мой друг, конечно. Стал бы я отряжать вас в миссию, если бы не знал о вас таких важных и таких необходимых вещей. Можете не отвечать. Сребреник проявился в вас примерно в то же самое время, когда Николай Малахов начал испытывать свою систему. Уже тогда устои этого мира дрогнули и зашатались… понимаете? По мере того как миссия «Демократизатор-2020» будет расширяться и углубляться, могут произойти очень серьезные изменения в константах нашего существования. Я ясно излагаю? Проще говоря, многие законы, к которым мы привыкли, могут перестать работать. Пример? Да это. очень легко. Вот взять гравитацию. В адекватном мире человек не способен ее преодолеть. Сын Николая Александровича сделал это с легкостью. Могу показать на себе. К примеру, хорошо известно, что по закону физики более теплое тело отдает свою энергию более холодному. Верно?

— Ну да…

— Очень хорошо. Мы проходили все это в школе. Вот графин с водой. Евгений, опустите туда руку. Холодная?

— Прохладная.

— А теперь потрогайте меня за пальцы? Горячие?

— Совершенно верно.

— Очень хорошо! — С этими словами Астарот Вельзевулович сунул свою пятерню в графин с водой.

Сначала ничего не изменилось, потом на поверхности воды что-то проблеснуло, и Добродеев выхватил руку из воды и стал трясти ею. Он случайно задел кистью какую-то бумажку на столе, и на поверхности бумаги медленно начало расплываться тлеющее пятно. Евгений подскочил к графину и снова сунул туда руку. Вода была ЛЕДЯНОЙ. В ней плавали мелкие кусочки льда. Добродеев еще раз взмахнул своей правой кистью и выдохнул:

— Уф! Обжегся! Ну, вы только что все сами видели: теплота, содержащаяся в воде, перешла в мою руку, охладив воду и едва не спалив мне руку (тут г-н Добродеев явно кокетничал). Из более холодной среды энергия перешла в более теплую. А это, между прочим, прямое нарушение второго закона термодинамики, одного из тех столпов, на которых стоит и живет наш мир! Так же и младший Ковалев нарушил своим «парением», полетом закон гравитации. Вот и производи после этого разборы полетов!.. Приятно, однако, что после созерцания своего летающего сына уважаемый Николай Алексеевич поверил мне и согласился участвовать в нашей секретной миссии, — лукаво добавил он, и в его небольших темных глазах блеснули хитрые искорки.

Афанасьев только кивал, уже не решаясь вставить хотя бы слово. Наверно, так чувствовал бы себя неграмотный чукча или эскимос, которого привезли бы на космодром и которому открыли кучу неведомых, странных, пугающих вещей…

Но это было не последним потрясением, которое суждено было пережить Афанасьеву в процессе подготовки к Перемещению-2. Отнюдь нет. Еще одну встряску организовали в последний перед отправлением день Сильвия Кампанелла Лу Синь фон Каучук и великолепный госсоветник Астарот Вельзевулович Добродеев.

Произошло это следующим замечательным образом.

### ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Дубль два, дубль три…

1

Женя Афанасьев без стука зашел в лабораторию Сильвии фон Каучук, где и застал ее в обществе Астарота Вельзевуловича. Евгений поднял брови от удивления и медленно стал пятиться к двери. Нет, читатель с богато развращенным воображением может не улыбаться этакой понимающей улыбкой: дескать, все ясно… понятненько… Да нет. Совсем, совсем не то увидел Евгений. Собственно, откровенная сцена даже с участием таких несовместимых личностей, как Добродеев и фон Каучук, его смутила бы существенно меньше. А тут… Картина была следующая. Астарот, Вельзевулович, широко разинув рот и показывая великолепные достижения американской стоматологии, хохотал, буквально размазываясь по вместительному глубокому креслу. Время от времени он вскидывал вверх руки, что есть силы бил по подлокотникам, ревел: «Ой, е-о-о-о-о-о!» — и снова хохотал. От солидного, представительного государственного советника президента Афанасьев едва ли мог ожидать подобное. Тут же стояла Сильвия. Точнее, нет — глагол «стояла» в данном случае будет слишком смелым. Она находилась здесь — вот это будет точнее; причем находилась, опершись спиной о стену и балансируя на предательски подгибающихся ногах. Ее взгляд был прикован к блестящей поверхности столешницы, по которой бегало какое-то странное существо на двух ножках. Сначала Афанасьев подумал, что это игрушечный солдатик со встроенным процессором и дистанционным управлением, каких полным-полно было у сына Евгения, Ваньки. Но потом он осознал, что вид солдатика, бегающего по столу, едва ли воздействовал бы на двух взрослых и серьезных людей таким сногсшибательным образом. Афанасьев неслышно приблизился, оставаясь незамеченным Сильвией и Астаротом Вельзевулови-чем, и прищурился.

И тут он узнал, ЧТОбегало по столу. Точнее — КТО.

Существо топотало ногами в крошечных ботфортах, вскидывало руки и пищало уморительно-тонким голоском:

— Данилыч, зело страшно сие место! Хватит, хватит дружить с Ивашкою Хмельницким!!!

Это был не кто иной, как Петр. Точнее, Петр № 2. А если еще точнее, то — Петр № 2, модифицированный вариант, уменьшенный раз этак в тридцать. После того, что порассказал Евгению советник Добродеев, Евгений полагал, что начисто утратил способность чему-либо удивляться. По крайней мере в своем времени, в своей эпохе. Ан нет — не вышло! Афанасьев сделал шаг вперед, и маленький Петр (назовем его Петр № 2, версия В), мечущийся по столу, растянулся во весь свой рост и захрапел. Крошечное существо, как оказалось позже, было к тому же мертвецки пьяно.

Афанасьев сделал еще шаг, и тут Астарот Вельзевулович прекратил хохотать и повернулся. Увидев, что это Афанасьев, а не ловкий вражеский шпион, просочившийся через многоуровневую охрану в секретную лабораторию, он распустил морщины на лице и сказал:

— А, это вы, Евгений. Ну что же, раз пришли, полюбуйтесь.

— Как это вы его? Клонировали уменьшенную копию, что ли?

— Да нет, — ответил Добродеев, — это я его уменьшил. Очень просто: магия.

— М-магия?

— Ну да. Я же говорил, что чем больше мы будем нарушать пространственно-временной континуум, тем больше высвобождается иррациональных, слабо доступных уму и воображению сил. Я, как представитель расы инферналов, получил возможность воспользоваться некоторыми из этих сил, каковые были бы для меня недоступны, если бы не машина времени. Я— воздействовал на нашего клона, и он уменьшился. В просторечии это, кажется, именуется колдовством.

— Но… а зачем уменьшил?

Тут очнулась Сильвия. Она глянула на Афанасьева и произнесла с некоторой досадой:

— А ты как думал? Что, мы будем шляться в петровском времени в компании точной копии царя, которая к тому же заявит свои права на престол? Такую двухметровую[16] орясину быстро заприметят те, кому надо. Доложат: дескать, самозванец объявился. Ну и тебе, Женя, придется тогда освежить знакомство с милейшим дядюшкой Федором Юрьевичем и его палачом по прозвищу Матроскин.

— М-м-м… да, верно, — сказал Евгений. — Понятно. А ты что, его напоила, что ли?

— Конечно, — сказала она, — пока он еще в натуральную величину был. Я же его запрограммировала уже, он — царь. Точнее, ощущает себя царем. А то он с ума сойдет, когда увидит, что все вокруг стали великанами. Хотя не знаю — у Петра Алексеевича пытливый ум, и он всегда любил попадать в нестандартные ситуации и даже сознательно себя в них ставил. Сейчас он пригоден для отправки. Все нужные базы данных я ему заложила. Так что марионетка готова. Осталось доставить и… м-м-м… подменить.

И она взглянула на советника Добродеева. Тот был мрачен: резкий переход от безудержной веселости к сосредоточенной углубленности в себя был сочен и контрастен. Помолчав, он произнес, не поднимая глаз:

— Боюсь, что, если миссия все-таки удастся, последствия будут совершенно непредсказуемыми.

Этот дурак Нэви и его истеричная жена сами не понимают, что творят. Хорошо еще, что удалось добиться того, чтобы меня утвердили куратором в обход Глэбба и особенно министра обороны, этого придурка генерала Бишопа. Он-то ни хрена не понимает! Ему что Россия рубежа семнадцатого — восемнадцатого веков, что Ирак двадцать первого века… все равно! С Ираком они почти двадцать лет возились, что же будет с бедной нашей страной, если в ее историю влезет жирная рука генерала Бишопа? Этого нельзя допустить. Нужно представить все доказательства того, что царь Петр теперь примерный демократ и контролируется американской администрацией. Как это сделать, пока что не знаю, но мы это обсудим перед отправлением…

Маленький царек Петрик Первенький, спящий на столе, всхрапнул и перевернулся на другой бок. Афанасьев с трудом оторвал от него взгляд и спросил:

— Ну хорошо… А как же мы его увеличим… уже там, в России? Или… или вы отправитесь вместе с нами, Астарот Вельзевулович?

— Я дам все инструкции Сильвии, — коротко ответил Добродеев, взглянул на часы и добавил: — Завтра до тринадцати тридцати.

— А что у нас завтра в тринадцать тридцать?

— Завтра в это время вы отправляетесь в 1703 год.

2

Астарот Вельзевулович Добродеев с чрезвычайно осмысленным видом размеренно чесал в своем лысеющем затылке. Только что он отправил в Пере-мещение-2 участников злосчастной миссии «Демократизатор-2020» (дубль два): Афанасьева, Сильвию фон Каучук, Ковалева, временно переквалифицировавшегося из банкиров и меценатов в смутьяны и авантюристы (последним, собственно, он никогда быть и не переставал); еще один самый замечательный член группы сидел в кармане у Сильвии фон Каучук в особом футлярчике и водил дружбу с Ивашкою Хмельницким. Ивашку тоже уменьшили: теперь он представлял собой флягу размером со сплющенный наперсток. «Наперсток» содержал в себе водку, нормальную, сорокаградусную, а не слабенькую петровских времен. К Петрику привыкли и уже фамильярно именовали его «Первеньким» и «мин херчиком». Пьяный мини-клон государя был благодушен и на панибратство реагировал забористой, хоть и добродушной, бранью, которая, будучи произнесена писклявым голоском малютки, была смешна до чрезвычайности.

Отправив миссию, Добродеев сообшил об этом лично президенту Нэви Бушу и его заботливой супруге, а потом уселся в кресло и задумался. Уходить из лаборатории он никуда не собирался, потому что возвращение миссии ожидалось минут через пятнадцать. Это там, в ином времени, могло пройти несколько месяцев, а здесь все измерялось минутами, поэтому ожидание не могло надолго затянуться.

«Не знаю, как пойдет дальше, но если и на этот раз ребята наживут проблемы вроде тех, которые возникли в первом… гм… путешествии, то дурацкий Бишоп возьмет да и двинет против Петра отряд морских пехотинцев, которые у него как затычка в каждой бочке. Боюсь, что последствия не возьмется предугадать никто. Ох, допрыгаемся, ох, скатимся под откос! Старина Лориер, он же Люцифер, ждет не дождется, пока мы начнем глупить! Где-то, где-то затаился старый бродяга дион, который уже было почти стал властелином мира, как это именуется в американских мистических боевиках».

— М-да, — наконец сказал Астарот Вельзевулович, — по всей видимости, нас ждет веселое прошлое и еще более веселое будущее. Бедняга президент сам не знает, какую яму он роет. Нисколько не удивлюсь, если генерал Бишоп, случись какая неудача и во втором дубле миссии, двинет, скажем, под Полтаву отряд веселых морских пехотинцев. Представляю, что такое учинится под Полтавою! Все забавы молодого короля Карла Двенадцатого и русского царя, носящего порядковый номер один, покажутся детским лепетом!.. Да уж! Это тебе не «Фауст» Гете! Кстати, о Гете: старый Иоганн Вольфганг был завзятый клеветник! В суд на него подать, что ли? Вывел нас, инферналов, коварными провокаторами. И что это за манера у Мефистофеля — превращаться в черного пуделя?

Литературному отступлению в исполнении Астарота Вельзевуловича не дано было развернуться. Он только хотел ввернуть фразу про то, что Гете был еще тот тип и, будучи восьмидесятидвухлетним стариканом, женился на восемнадцатилетней девушке, но тут блеснула вспышка, выстелились рваные хлопья зеленоватого фосфоресцирующего тумана, туман вспух, разрастаясь в объеме, и из его чрева вынырнули характерные очертания системы «Опрокинутое небо». Астарот Вельзевулович увидел мрачную Сильвию, бледного Афанасьева, банкира Ковалева в рваном кафтане, сползшем набок парике и с огромным синяком под глазом. С ними был четвертый, бывший чучельник и бывший начальник охраны банка «Вега-кредит» Ковбасюк. Но какой это был Ковбасюк!.. Раздобревший, верно, вдвое против своих прежних размеров, с круглой наглой физиономией и маслеными глазами, почти совершенно скрывшимися в складках жира! Аи да Ковбасюк! Не пропал в петровской России, голодной и необустроенной! Верно, нашел себе сытный прикорм и оттого поплыл, разжирел и сделался похожим на известного в прошлом российского актера Вячеслава Невинного. Из всех появившихся товарищей он выглядел наиболее довольным жизнью, хотя именно за его судьбу было больше всего беспокойства. Ведь в тот момент, когда Афанасьев и Сильвия сбежали из застенка, он находился в весьма незавидном положении, проще говоря, висел на дыбе под кнутом милейшего ката Матроскина. А теперь — и не узнать. Верно, прежняя, дионская, сущность начала переть наружу по причинам, уже обрисованным советником Добродеевым чуть выше.

Добродеев открыл рот, чтобы приветствовать гостей из прошлого. Все-таки давно не виделись. Это для него прошло всего десять минут, а для этой четверки — неизвестно сколько. Быть может, даже несколько месяцев. Или лет. Кто его знает?.. Впрочем, Добродеев не успел сказать и слова, как все его сомнения были развеяны одной фразой Сильвии:

— Н-да… Скатались туда и обратно. Два денька там — и капут. Ну и ну!..

— Это называется: скоро, бля, на бал, — сказал Ковалев, а потом подумал и прибавил к своей и так кудрявой фразе крепкое ругательство. Ничуть не смущаясь присутствием женщины. Да и Сильвия не смутилась.

— И какие результаты? — быстро спросил Добродеев.

— Да какие результаты… — махнул рукой Афанасьев. — Самое мерзкое, что могло быть гораздо хуже. А теперь я даже боюсь угадать реакцию нашего дражайшего руководства на то, что мы ничего не выполнили. Только разве что Ковбасюка оттуда забрали, да он особенно и не рвался. Уже присматривал себе местечко в только что основанном Петербурге, на Заячьем острове, чтобы строить себе дом. Кстати, хотел выкроить себе место рядом с «химическим» князем Меншиковым, к которому Ковбасюк пролез в любимцы. Зверей дрессирует, конюшню меншиковскую холит и лелеет. Князь в нем души не чает, давно уж и забыл, как Ковбасюк на дыбе висел по обвинению в причастности к покушению на государя. Государь тоже поумнел с момента нашей последней встречи. Нет, пить там меньше не стали, просто стали больше закусывать. И есть с чего: Нарву взял, Питер заложил, не грех и выпить по такому поводу, верно ведь? Вот мы и выпили. Колян Ковалев умудрился даже на ночлег в царевом домике расположиться, так он Петру Алексеевичу понравился.

— Гнилое дело, в общем, задумал президент Нэви Буш, — сказала Сильвия. — Я сначала впечатлилась, дескать, побороться за права женщин в неотесанной стране, подкорректировать кровавую историю… а теперь вижу, что ничего, кроме вреда, из этого не выйдет.

— Да я это с самого начала, собственно, говорил, — после паузы произнес Добродеев, — потому и отбирал в миссию людей, которые умеют обходиться с живой историей, скажем так, поаккуратнее. Теперь, честно говоря, и не знаю, как излагать все это нашей высокой комиссии в Вашингтоне. А что с Петриком Первеньким? То, что им царя не подменили, это я уже понял. А где он?

— Его крысы съели, — печально сказала Сильвия. — Я не успела его увеличить, согласно вашим инструкциям, а в этом только что основанном Петербурге столько крыс, что просто ужас. Вот он и попал им на зубок. Но это еще не самое печальное… Честно говоря, я не знаю, что и думать. В общем, в этот раз снова кто-то проник в царский дом и, кажется, попытался УБИТЬ царя. Потому что вопил Петр Алексеевич немилосердно, еще громче, чем в первый раз, когда Женя, на свою и нашу беду, взялся вылавливать преступника. Теперь никто его не ловил, но Меншиков признал и меня, и Афанасьева, хотя мы подкорректировали внешность. Цепкий взгляд у нашего «ангидрида». Если в первый раз можно было предположить, что наше прибытие в прошлое и нападение на царя совпали по чистой случайности, то теперь — едва ли. Нет, это не случайность. Кто-то с редкой целеустремленностью предпринимает попытки покушения на Петра именно в тот момент, когда мы НАХОДИМСЯ ТАМ. Агата Кристи, детектив, черт знает что!.. В общем, снова пришлось спасаться бегством, на этот раз тоже еле ускреблись. Ковалева вот хватили поленом по лицу. Не самое приятное ощущение для банкира, правда, Николай Алексеевич? В общем, нужно заканчивать с этим идиотизмом, пока не допрыгались до серьезных последствий. Афанасьев вот чуть Мен-шикова не пришиб, когда мы удирали. Представляете, что было бы, если бы Меншиков погиб в 1703 году, а не умер в ссылке в Березове в 1730-м? Это же вся русская история может перевернуться напрочь! Черт знает что вытворяет этот недоумок Буш с его кретином Бишопом! Да еще нашими же руками! Одна надежда, что вице-директор Глэбб и вот Астарот Вельзевулович помогут воздействовать на эту американщину!

Добродеев покачал головой:

— На Глэбба как раз надежды мало. Ведь, насколько я понимаю, его племянничек Пит Крепкий Буббер остался там, «мундак» несчастный?

— Ну да.

— Понятно. А это означает, что у нас будут крупные неприятности. Что там с Буббером, кстати?

— А он эмигрировал, — отозвался Ковбасюк. — Он попал в плен к шведам под Нарвой три года назад… то есть в тысяча семисотом году… И теперь на службе у короля шведского Карла двенадцатого. А это тоже еще та сволочь. Головы телятам вот рубит, забава у него такая.

— Да лучше телятам, чем стрельцам… — отозвался Афанасьев.

Астарот Вельзевулович нервно щелкнул пальцами, с их кончиков сорвался длинный электрический разряд и ударил в напольное покрытие. Протянулась струйка дыма, и стал явно ощутим запах жженого пластика. Как раз в этот момент вспыхнула огромная панель на стене, и на ней появились генерал Бишоп, злой как черт, а также Глэбб и президент Нэви Буш в дурацкой зеленой рубашке и почему-то ковбойской шляпе, которая придавала его и без того глупому лицу одеревенелое выражение. Президент кашлянул и произнес:

— О'кей! Я вижу, что все в сборе. Очень хорошо.

— Как дела? — хмуро осведомился Бишоп.

Причина его мрачности стала понятнее чуть позже, когда выяснилось, что его миссия в средневековом Китае была провалена с грохотом и потерями. Генерал Бишоп сам еле ноги унес и теперь пылал праведным гневом. Еще бы!.. Министр обороны ВША так мечтал устроить в Великой Китайской стене «Макдоналдс» и облагодетельствовать несчастный народ, вынужденный есть палочками рис! Боже мой! Вот потому они такие тощие и желтые!..

Сильвия обрисовала положение дел. Бишоп вытянул губы трубочкой и изрек:

— Так! Американский гражданин Буббер все еще в плену у этих северных варваров…

— Попрошу!.. — не выдержал Ковалев. — «Варваров»! На себя посмотри, цивилизатор хренов!

Реплика осталась без ответа, потому что генерал Бишоп стал немедленно оправдывать все самые худшие предположения Добродеева. Он заявил, что требуется немедленная высадка американского спецназа в России начала XV века и Китае середины XV века. «Силовые методы, — важно заявил этот идиот, — наиболее приемлемы в создавшейся ситуации, клянусь ослиной задницей!» Генерал Бишоп только что получил на орехи от китайцев и теперь, верно, намеревался добавить к своим китайским впечатлениям еще и российские, петровские. Известно, что существует два рода людей: умные, которые учатся на чужих ошибках, и дураки, которые учатся на своих. Но есть еще и третья разновидность: дураки, которые не способны учиться даже на своих ошибках. Вот к этому-то замечательному сорту твердолобых идиотов и принадлежал достойный генерал Бишоп. Только что потерпев крах в Китае, он предлагал немедленно наступить на те же грабли и высадить десант в России Петра Первого. И ведь находятся правители, которые назначают вот таких людей министрами обороны!

Спорить было бессмысленно, потому что президент Нэви Буш принялся пучить глазки и соглашаться с со всеми предложениями генерала Бишопа. Глэбб, более умный человек, помалкивал, но возвращение в Россию начала XV века входило в его интересы, так как там оставался его близкий родственник. Сестра Глэбба, мамаша Буббера, уже проела всю, и без того обширную, плешь вице-директору могушественной спецслужбы. Так что мистер Глэбб предпочитал скромно помалкивать. Он представлял, что будет, если сестрица узнает о его отрицательном отношении к миссии, которая в том числе призвана выудить драгоценного сыночка из варварского прошлого «дикой и неотесанной» страны.

Последнее слово, конечно, все-таки оставалось за президентом. За ним не заржавело. Важно надув щеки, он с шумом выпустил воздух и произнес:

— Ну что же, я вижу, что мы имеем все основания произвести высадку десанта в России.

— Хорошо еще, что ковровые бомбардировки нельзя производить, потому что такие махины, как ваши стратегические бомбардировщики, система не осилит перебросить в прошлое! — не удержался Афанасьев.

— А это еще кто такой говорливый, мартышкина задница? — прищурившись, деликатно осведомился генерал Бишоп.

Добродеев поспешил прийти на выручку Евгению:

— Господин генерал, он только что прибыл, устал, так что не судите его строго.

— Я тоже только что прибыл. И устал. Но я же разговариваю строго по уставу, хрррр! — потянул носом Бишоп.

На этом дискуссия завершилась. Убийственное решение высадить американский десант на древнюю русскую землю было принято и обжалованию не подлежало.

— Перемещение дубль три должно состояться, — важно сказал президент Нэви Буш и повернулся в профиль, чтобы все смогли оценить его величие.

3

Украина, окрестности Полтавы,

июнь 1709 года

— А что, мин херц, побьем шведа? Давно пора проучить супостата, а то виляем вокруг да около, а давно пора бы собраться в кулак да и врезать по харе, гидрид-ангидрид!

Петр Алексеевич взглянул на произнесшего эти задиристые слова Меншикова и строго сказал:

— Зело силен швед, его не шапками закидывать, а артиллерией и кавалерийскими маневрами добивать потребно. А ты, Данилыч, немножко утихомирься. Петушиным наскоком тут победы не добыть. Нужна сильная и решительная баталия.

— Это верно, мин херц, — поддакнул Александр Данилович, ложкой сковыривая грязь с ботфорта. — А тут, мне кажется, самое место. Удобное. Нужно учинить рекогносцировку, а потом отдать приказ строить редуты. За ними развернем кавалерийские полки. Король Карл не преминет напасть. Он не будет ждать: наверняка ему донесли, что 29 июня к нам подходит резерв, и потому он решит со своей обыкновенной запальчивостью упредить нас и напасть первым.

— Так оно и будет, Данилыч, — кивнул Петр. — Вели строить редуты.

В этот момент вошел кавалерийский полковник Будылев из 13-го полка и, вытянувшись во фронт, доложил:

— Ваше царское величество, прибыли послы!

— Кто? — вытянул шею Петр. — Парламентеры али перебежчики?

— Странные люди, ваше величество. В платье вроде русском, но какие-то… не такие… Среди них баба. Говорят, что лично к вам. А вот его светлость генерал князь Репнин сказал, будто ему знакомы их физиономии, а вот где он их видел, не припомнит. Словно бы порядочно времени прошло.

— Осторожнее, мин херц, — обеспокоенно проговорил Меншиков, — мало ли как перед решающей баталией неприятель может подкузьмить? Давай лучше я с ними поговорю, а ежели толку с того не будет, велю с пристрастием расспросить да истину вызнать.

— С пристрастием, — покачал головой Петр. — Мы еще не знаем, что и к чему, а ты, Данилыч, разве что на дыбу их тащить не велишь… Прикажи звать! — бросил он полковнику Будылеву. — Послушаем, что скажут эти пришлецы.

В походный шатер, где расположились Петр и Меншиков, вошли один за другим Афанасьев, Сильвия и Ковалев. Замечательно, что Меншиков сразу же узнал их и, треснув себя кулаком по колену, стал изобретательно и кудряво ругаться. Перед тремя гостями из будущего плавно разворачивался весь школьный курс химии…

— Помолчи, Данилыч! — прикрикнул на него государь и, переведя на нежданных гостей взгляд выпуклых темных глаз, спросил:

— Сколько ж лет и зим минуло, как мы виделись в последний раз в парадизе[17]? Помнится, тогда вы убежали с позором и суетою превеликой. Что ж сейчас явились? Понятно, не затем, чтоб попасть под батоги или, будучи отосланными к князю Ромодановскому, угодить на дыбу. Ну? Говорите! Слушаю.

— Ну-с, почтенные!!! — петушиным голоском выкрикнул Меншиков, взвизгнув на последней ноте.

Вперед выступил Афанасьев. Он был мертвенно-бледен. На почти белом лице лихорадочно сверкали глаза. Афанасьев бросил взгляд на Петра. Государь сильно изменился за то время, как Евгений не видел его: стал строже, суше, постарел, в углах глаз пролегли морщинки, хотя совсем не стар был Петр, всего каких-нибудь тридцать семь лет. Зашевелился бес Сребреник, в последнее время редко жалующий Евгения своим обществом, просуфлировал:

«Ты уж, Владимирыч, хе-хе!.. поосторожнее. Эти цари, они, значит, такие нервные! Вот взять хотя бы Иоанна Васильевича, с которым мой предок неразлучен был…»

— Ваше величество, государь Петр Алексеевич, — не дослушав вертлявого беса, произнес Афанасьев, — вне всякого сомнения, у вас есть причины нам не доверять из-за нашей последней встречи в Санкт-Петербурге, когда мы подрались со светлейшим князем Александром Даниловичем (Афанасьев поклонился сидевшему в углу красавцу Меншикову, багровому от злости; Петр же вскинул брови — у Меншикова на тот момент еще не было громкого титула «светлейший».) Мы были знакомы и раньше— помните, когда вы были еще юны, в девяносто третьем году в Москве, когда вы увидели нашу «огненную машину» якобы для фейерверков.

Петр хлопнул себя ладонью по колену и произнес громко:

— Постой, а ведь верно! Да, точно, во дворце покойного Лефорта!.. Ты еще ловил некоего злоумышленника, а потом выяснили, что ты сам хотел учинить… Гм! Правда! А ты хорошо сохранился, не постарел ничуть!

— В подвале у Федора Юрьевича он сохранится несколько похуже, да и нечего ему храниться, что он, бочка с квашеной капустой, что ли?.. — отпустил милую реплику Меншиков, как всегда деликатный и предупредительный. — Кклянусь гидроксидом натрия, ему там самое место, мин херц! И всей этой братии! А баба эта, сейчас припоминаю, была и у Франца Яковлевича в доме тогда, давно, еще в Москве, и в Петербурге! — Он подошел и в упор принялся рассматривать Сильвию, а потом громко удивился: — Что за триманганат калия?.. Ты как будто и не состарилась за столько-то лет, а паче того — помолодела! Колдунья, что ли? А то у нас ведьм и ведьмаков немало развелось, вчера вот только троих укокошили по повелению великого государя! Они с бесами хороводились, наговоры какие-то читали, а мы такого не любим. Ну? — глянул он в лицо Сильвии наглыми голубыми глазами. — Что ответствуешь?

— А то, что стало нам известно о большом подкреплении, которое подошло к королю Карлу, — сказала та. — Численностью оно не так уж и велико, около пяти сотен человек, но вот только одеты они не по-здешнему и вооружены небывалым у вас оружием, которое может выкосить всю твою армию, Петр Алексеевич. Командует ими генерал Бишоп, отпетый головорез.

— Бишоп? — Петр вопросительно взглянул на Меншикова. — Англичанин, что ли? Не бывало такого, чтоб англичанин в сухопутную армию шведскую пожаловал! Другое дело — морем, а сушею англичанин не очень горазд воевать!

— Не слыхал такого, мин херц, — поддакнул Меншиков. — Реншильда знаем, Росса знаем, Шлиппенбаха тож, об иуде Мазепе известно нам, а ни о каком Бишопе в стане неприятеля и не слыхано.

— А вот он, генерал Бишоп! — сказала Сильвия и протянула Петру фотографию министра обороны ВША, который решил лично командовать отрядом морских пехотинцев, заброшенных в Россию.

Петр не столько смотрел на самого Бишопа, который в спецназовском камуфляже стоял на фоне белой стены, сколько щупал бумагу и гладил матовую поверхность фото. Потом попробовал угол фотографии на зуб и произнес:

— Диковинный портрет, никогда такого видеть не приходилось. Это не из Европы, а? Из стран восточных, из Китая, а?

Несмотря на серьезность, нешуточность ситуации, Афанасьев с трудом сдержал улыбку: уж больно ловко государь угадал место, где был сфотографирован генерал Бишоп. Самому министру такое угадывание едва ли польстило бы. Затем Петр обратил внимание на самого американского военачальника. Он прищурился и спросил:

— А что это сей, по твоим словам, генерал выряжен, как конюх? В пятнистом кафтане дурного покроя? И волосы носит не по шведскому образцу. Да и не по аглицкому тоже. Что же это за генерал такой? И каково его войско?

— Пятьсот человек, не меньше.

Меншиков захохотал, показывая прекрасные ровные белые зубы (редкость для тех времен):

— Пять сотен? И все в таком дурацком платье? Ну, тогда наше войско точно напугается, вся инфантерия, артиллерия и семнадцать кавалерийских полков, общим счетом до сорока двух тысяч исчисляемые!

— Ты погоди скалиться, — остановил своего любимца царь. — Говоришь, небывалое у них оружие? Это какое же?

— Автоматическое с лазерным прицелом, — вступил в беседу Ковалев. — Полуавтоматическая винтовка MX-120, табельное оружие американской армии. Пистолеты-пулеметы «Узи», американская модификация Ф78. — И, не ограничиваясь словами, Колян Ковалев извлек из-под одежды названный последним пистолет-пулемет и, вскинув его, короткой очередью изрешетил стоявший в углу панцирь. Пули прошили его навылет с той же легкостью, с какой нож режет масло. Изуродованный доспех отлетел к туго натянутому полотнищу шатра и с грохотом повалился на пол. — Кроме того, в их распоряжении имеются гранатометы «Скорпио-МЗ», а также лазерные пистолеты «Деструктор-1М», новейшая модель. С фотонными ускорителями. Правда, «деструкторы» — последняя разработка, они еще не опробованы в деле и могут давать сбои, — таким тоном, как будто эта информация могла утешить остолбеневших царя Петра и Меншикова, добавил разговорчивый банкир.

— Ядреный бензол… — только и донеслось до ушей Афанасьева, Сильвии и Ковалева.

После наглядной демонстрации образцов иноземного оружия Александру Даниловичу сразу стало не до веселья. Петр же с самого начала был серьезен и сосредоточен, потому именно он задал ключевой вопрос:

— А каким образом стало известно все это и вообще… откуда взялся этот резерв Карла? Никогда не знал, и не доносили мне, что есть у него такое оружие.

— Да Карл тут, собственно, и ни при чем, — сказал непосредственный Ковалев, который привык называть вещи своими именами. — Тут, Петр Алексеевич, вот в чем загвоздка. Все эти уроды прибыли из будущего. Ну, в смысле, прошло триста пятьдесят лет, и наизобретали разного оружия, которое они вот сюда приволокли. Как это бы попроще?.. Ну, вот если бы ты со своим войском взял да и отправился бы куда-нибудь на Чудское озеро, где Саня Невский грохнул немчуру, и стал бы палить по рыцарям. Пороха-то тогда не знали, вот что! Невский недоумевал бы точно так же, как вот ты сейчас.

Петр вскочил и одним резким движением бросил свое длинное тело к Ковалеву. Схватил того за отвороты кафтана и крикнул:

— Ну? Врешь? Что ты мне тут такое сбрехнул? Какой Невский, какие немцы? Голову мне морочишь, плут? А вот говори по истине!

— Да чтоб мне… — побожился Николай Алексеевич и для пущей убедительности прибавил выразительный оборот, встречающийся в употреблении у Александра Даниловича Меншикова.

Как ни странно, именно этот аргумент вызвал у Петра доверие. Он хлопнул Ковалева по плечу и обыденным голосом (как будто гости из будущего приходили к нему каждый день за завтраком, обедом и ужином) произнес:

— А вы, стало быть, тоже оттуда? Из этого вашего… будущего? Зело прелюбопытно! Ладно, после разбирать будем, сейчас же учиним подготовку к встрече неприятеля.

И Петр даже не стал слушать рассказ о том, каким образом Афанасьев, Сильвия и Ковалев, прибыв в 1709 год в составе огромного отряда морской пехоты во главе с генералом Бишопом, оказались под Полтавой, осажденной войском короля Карла. Не стал Петр Алексеевич слушать и о том, как генерал Бишоп пришел к королю и стал на топорном английском излагать свои цели, пересыпая речь словечками «о'кей», «ол'райт» и «данкис эсс»[18]. Карл X, раненный при рекогносцировке и перепоручивший все дела фельдмаршалу Реншильду, слушал вполслуха и никак не мог понять, что же хочет от него этот по-дурацки одетый и невесть откуда взявшийся тип. К тому же король знал по-английски, как бы сейчас сказали, в рамках школьного курса на слабую «троечку».

— Таким образом, — закончил генерал Бишоп, — при помощи моих молодцов и лучшего в мире американского оружия мы нанесем русским сокрушительный удар и свалим этого дикаря, варварского царя Петра, который не понимает, что американская демократия — лучший в мире государственный строй.

Король Карл X, который понимал в американской демократии примерно столько же, сколько житель Папуа и Новой Гвинеи в сопромате и высшей математике, поежился и, глухо застонав от боли, сказал фельдмаршалу Реншильду:

— Если он хочет примкнуть к нам, то скажи, чтобы он составил четвертую пехотную штурмовую колонну. Всего их будет четыре.

— У меня есть свой план боя, — важно заявил генерал Бишоп, понимавший в стратегии и тактике этого самого боя не намного больше, чем упомянутый папуас в сопромате. Военные таланты генерала Бишопа ограничивались умениями водить вертолет, стрелять, а также диким голосом орать в трубку: «Тррррретья эскадрилья!!! На вылет!»

Фельдмаршал Реншильд свирепо посмотрел на Бишопа и проговорил жалобным бабьим голосом, чрезвычайно не вязавшимся с внушительной внешностью военачальника и сутью того, что он старался донести до залетного америкоса:

— Я думаю, сударь, что у каждого военного должно быть в крови умение подчиняться приказу. Или вы хотите, чтобы мы передали вам главнокомандование штурмовыми колоннами и армией в целом? Мы вас видим первый раз.

— Да ну? — искренне удивился генерал Бишоп, который полагал, что каждый человек Земли хоть раз видел его тупую харю — по ТВ, в Интернете или в голографических заставках новых мониторов «Епископ G132». — В самом деле? То-то я смотрю, вы как-то странно, чтоб меня…

Король Карл снова поморщился — то ли от боли, то ли от звуков голоса генерала Бишопа и проговорил:

— Фельдмаршал, я все-таки ничего не понимаю, нужен переводчик. Приведите нашего…

Далее Бишоп не расслышал, но вскоре получил возможность лицезреть того, кого король Карл X и славный фельдмаршал Реншильд называли «нашим». И это был не кто иной, как Пит Буббер в пышном парике и в помпезном синем мундире полковника шведской артиллерии. Генерал Бишоп узнал его не сразу, потому что Пит Буббер располнел, но при этом приобрел военную выправку и высокомерное выражение лица. Буббер-то узнал Бишопа сразу, и на его лице появилась недоуменная улыбка.

— Ба, господин генерал!.. — с некоторой опаской произнес он. — Вы здесь? Значит, вы снова забросили сюда миссию?

— Вы знакомы? — осведомился фельдмаршал Реншильд. Получив утвердительный ответ, он распорядился: — Ну, тогда переводите, а то я не настолько знаю английский язык, чтобы хорошо понимать этого господина. К тому же у него какой-то странный акцент… не разберу…

— Слушаюсь, господин фельдмаршал. Этот человек мне известен. Это генерал Бишоп.

— Чьего подданства?

Буббер замялся. Впрочем, его заминку Реншильд и король Карл восприняли своеобразно — понимающими улыбками и словами:

— Понятно. Кто больше заплатит — тому и предлагаете свою шпагу. Это случается. Кондотьер, как говорят в Италии.

Генерал Бишоп не знал, ни кто такой кондотьер, ни где находится Италия и с какой пиццей ее едят, так что пропустил заявление Реншильда мимо ушей с совершенно безмятежным видом.

Буббер осторожно спросил:

— А с вами больше… никого нет? Конечно, если не считать солдат.

— А что их считать, ровно пятьсот боевых единиц! — бодро откликнулся генерал Бишоп. — А со мной отправлялись также двое этих русских и Сильвия фон Каучук. Но они куда-то исчезли. Меня посещает подозрение, что они дезертировали и отправились в лагерь русской армии, чтобы предупредить их президента, то есть правителя.

— Царя.

— Ну да, так точно, царя. С ними был еще этот жирный тип, которого Добродеев называл экстрасенсом.

— Ковбасюк? Это с которым меня в свое время… — Буббер осекся, потому как воспоминания о застенке князя Ромодановского Федора Юрьевича сложно было причислить к приятным. — Так он заведовал зверинцем у князя Меншикова. Он что, тоже вернулся в наше время?

— А потом снова переместился сюда по настоятельной рекомендации этого типа Добродеева, — произнес генерал Бишоп и сам удивился тому, что он сумел выговорить такое сложное словосочетание, как «настоятельная рекомендация». — Мне кажется, что этот Ковбасюк даже больше опасен, чем все прочие…

— Опасен? Зачем же отбирать для секретной операции опасных людей?

— Так не я ж отбирал!

— Я думаю, что вы все-таки переведете нам содержание вашего разговора, — подозрительно поблескивая маленькими свиными глазками, прогнусавил король Карл. — А то я ничего не понимаю.

Пожалуй, никто не понимал, свидетелем чего предстоит им быть всего несколько часов спустя. А ведь Полтавская баталия была совсем не такой, как это прописано в учебниках по истории.

### ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Музыкальное сопровождение генерала Бишопа, или Несколько неизвестных подробностей славной Полтавской баталии

1

— За полночь, мин херц, — сказал Александр Данилович и пнул в бок задремавшего на военном совете генерала Боура. Того самого, из пушкинской «Полтавы»: «И Шереметев благородный, и Брюс, и Боур, и Репнин…» Генерал Боур открыл левый

глаз и с опаской посмотрел сначала на сидящего рядом с ним фельдмаршала Шереметева, а потом на расположившегося точно напротив Афанасьева, уже переодевшегося в русский военный мундир. Евгений украдкой читал распечатку «Реляции о Полтавской баталии», сделанную перед заброской в прошлое. Грубо говоря, протокол битвы, которой еще не было:

«27-го числа поутру весьма рано, почитай при бывшей еще темноте, из дефилеев, в которых он во всю ночь свое все войско в строй поставлено имел, на нашу кавалерию как с конницею, так и с пехотою своею с такою фуриею напал, что, хотя он многократно с великим уроном от нашей кавалерии и от наших редут, к которым приступал, отогнан есть, однако ж наша кавалерия, понеже оную нашею инфантериею…»

Через его плечо заглянул было генерал Репнин, дабы узнать, что это чужеземец так пристально разглядывает свои колени. Однако же Афанасьев, узнав нужную ему информацию, лист с распечаткой своевременно спрятал. «В два часа ночи, — подумал он, — в два часа ночи четыре штурмовые колонны шведов, подкрепленные шестью конными колоннами, двинутся на наши редуты… Так-то оно так, но в классической версии Полтавы в войске Карла не было подразделения американских морских пехотинцев под командой этого кретина генерала Бишопа!.. Ох, допрыгаемся мы, ох, допрыгаемся!»

«Не гунди, Владимирыч! — проклюнулся бес Сребреник. — Все будет нормально! И не из таких кренделей выбирались, вспомни!..»

Тут вошел молодцеватый вестовой и, щелкнув каблуками, доложил о том, что только что дозор в Будищенском лесу задержал какого-то подозрительного человека, по всему видно, лазутчика. Он заявил, что ему нужен либо князь Меншиков, либо сам государь.

— Тащи сюда! — приказал Петр.

Ввели Ковбасюка. При его появлении Афанасьев, Ковалев и Сильвия не смогли удержаться от смеха, как ни была сложна обстановка. Впрочем, князь Меншиков прореагировал экспансивно. Он вскочил и заорал:

— Да это ж мой Ковбасюк, смотритель моего зверинца и сюда же управляющий конюшней! Он пропал шесть лет назад, я думал, он в Питере окочурился, гидрид-ангидрит!.. А нет — жив, каналья!

— Точно так, ваша светлость, — пробормотал Ковбасюк, вертя круглой головой, — жив. Я зашел в лес, а там меня выловили солдаты и почему-то хотели без разговоров повесить на суку. К счастью, они вовремя отказались от этой, конечно, лестной для меня идеи… быть повешенным солдатами славной русской армии — высокая честь, да еще под Полтавою…

Только тут обратили внимание, что толстый экс-таксидермист еле держится на ногах и попросту мертвецки пьян. Оказывается, его напоили дозорные, чтобы таким образом лучше произвести дознание. Надо признать, что этот метод развязывания языка более гуманен, чем у дядюшки Федора Юрьевича и его ката Матроскина.

— Да он же с Ивашкою Хмельницким водился, — сказал Петр, — отведите его в караул, пусть проспится, а потом уж мы его расспросим, если, конечно, к тому времени не повесим.

Афанасьев вскочил и быстро заговорил:

— Ваше величество, этот человек будет нам чрезвычайно полезен не сонный, а как раз на ногах! В нем единственная наша надежда на то, что сумеем выстоять против резерва короля Карла — того резерва, коим командует генерал Бишоп!

Меншиков откликнулся из-за угла:

— Да ты посмотри на него, он же пьян в силикат! На что он нам может годиться? Утром разберем. Тем более я Ковбасюка как облупленного знаю, хлорметилпропил!!!

— Утром будет поздно, — сказал Афанасьев. — Сегодня, в два часа ночи, двадцатитысячная армия под командованием фельдмаршала Реншильда двинется на наши редуты. В резерве у Полтавы останутся казаки гетмана Мазепы и несколько батальонов шведской пехоты, а также элитный конный эскадрон.

Петр бешено сверкнул на него глазами:

— Откуда тебе это все известно? Евгения несло. Он ответил:

— Да нам, государь, многое известно. Например, то, что война, которую ты ведешь со шведами и которая войдет в историю под названием Северной, завершится только в тысяча семьсот двадцать первом году Ништадтским миром.

— Афанасьев!.. — прошипела Сильвия. — Веди себя прилично!

Царь, генералы и сановники молчали. Пьяный Ковбасюк, во внешности которого проявлялось все больше дионских черт, мутно покачивался у стены. Афанасьеву показалось, что контуры его плеч тают в какой-то дымке. По глазам Сильвии, которая смотрела в том же направлении, Евгений убедился, что ему это не привиделось. Да! По всей видимости, Добродеев был прав: нарушение пространственно-временного континуума высвобождало такие силы, которые до поры до времени крепко дремали под спудом физических законов. Становилось возможным то, что раньше считалось вопиющим нарушением научных основ. Магия снова возвращалась в этот мир, и невероятное вставало в полный рост. Чьи-то далекие слова мелькнули в сознании Афанасьева: «Сталь становится воском, небо падает на землю, и у змей растут крылья…» В шатер вбежал офицер и крикнул: — Великий государь, шведы пошли в наступление на редуты!!!

Петр резко вскочил, едва не опрокинув лавку, бросил взгляд сначала на Меншикова, а потом на Афанасьева. Последним, на чем остановился в походном шатре взгляд царя, были часы. Стрелки показывали без четверти два. Афанасьев в своем прогнозе касательно времени наступления шведских штурмовых колонн ошибся на пять минут.


2

К четырем часам утра шведам ценою неимоверных усилий и больших потерь удалось захватить два передовых редута, но на этом перечень их успехов можно было считать законченным. Неприятно удивленный и почти напуганный ходом боя фельдмаршал Реншильд произвел перегруппировку войск, стремясь обойти русские редуты слева. Стратегический гений генерала Бишопа, слава богу, при этом задействован не был. Но даже под командованием толкового Реншильда шесть правофланговых батальонов и несколько эскадронов генералов Шлиппенбаха и Росса оторвались от главных сил шведов, отошли в лес севернее Полтавы. Здесь их поджидала конница Александра Даниловича Меншикова, с чем и учинила шведам полный и всесторонний разгром, а Росс и Шлиппенбах, не мудрствуя лукаво, сдались в плен.

Морпехи генерала Бишопа все это время стояли в резерве. Реншильд все-таки не рискнул поставить этот не проверенный в бою отряд в авангард нападения: слишком много стояло на кону. Собственно, Бишоп был весьма этим доволен: не надо было рисковать жизнью, больше американских граждан будут в безопасности, кроме того, русские и шведы ослабят друг друга, и храбрые американцы тотчас же станут хозяевами положения. А если кто будет вякать и хулить американскую демократию, на то есть прекрасные аргументы: MX-120, табельное оружие американской армии, израильские пистолеты-пулеметы «Узи», американская модификация Ф78; гранатометы «Скорпио-МЗ», а также лазерные пистолеты «Деструктор— 1М» с прекрасным устрашающим действием!.. Так что генерал Бишоп был спокоен, ждал своего часа и напевал под нос песенку, столь любимую оставшимся в Вашингтоне-2020 шефом Нэви Бушем-третьим:

Проснулись раз в помойной яме Два гитариста из Майами.

В самом деле, отчего он должен волноваться? С таким оружием, как у него и у его молодцов, можно покрошить в винегрет хоть пять таких армий, как у Петра и Карла вместе взятых. Генерал Бишоп вынул кубинскую сигару и, ловко срезав кончик, закурил. Его солдаты сидели тихо, посмеивались, рассказывали тупые американские анекдоты и обсуждали, у которой из их подружек больше грудь. Сержант Спам ел чизбургер. Лейтенант Маклоу листал нанохроматические светящиеся комиксы по роману какого-то Льва Толстоу «Война & мир» с голографическим разрешением. Перед глазами сержанта плясали фигурки на поле боя под населенным пунктом Бородино, в то время как рядом разворачивалась настоящая Полтавская баталия!

А там происходило вот что.

Прорвавшись наконец через редуты, основная часть шведов попала под сильный артиллерийский и ружейный огонь из русского лагеря и в полном беспорядке отошла в Будищенский лес. Около шести часов утра царь Петр вывел армию из лагеря и построил ее в две линии. В центре была пехота, на правом фланге кавалерия Меншикова, на левом располагались кавалерийские части генерала Боура. При Меншикове были и Афанасьев с Ковалевым, а также Ковбасюк, еле держащийся на лошади. Его хотели оставить в лагере в составе резерва из девяти пехотных батальонов, но этому решительно воспротивились Сильвия фон Каучук и Афанасьев. Ковбасюк нужен был здесь, в бою, и он еще сам не знал, что от него потребуется и какова будет его роль в русской истории.

Реншильд выстроил шведов напротив русской армии. Со штыками наперевес шведы ринулись в атаку. Уже рассвело, и удивленное солнце пугливо посматривало из-за пухлого облака на происходящие под его утренними лучами ужасы.

Примерно в девять часов утра фельдмаршал Реншильд отдал распоряжение вводить в бой резервы, потому как его армия стала прогибаться и уступать натиску численно превосходящего противника. Среди прочих резервов в бой были брошены молодцы генерала Бишопа. В связи с этим знаменательным событием сержант Спам доел третий чизбургер, глянул на биг Мак, но, поразмыслив (?!), нехотя отложил его в сторону и сказал, что хорошо бы принять душ. Сержант Маклоу закончил просмотр комиксов Льва Толстоу и сказал гнусаво:

— Сейчас мы надерем задницу этим балбесам.

И бодро вскочил на ноги.

Отряд морских пехотинцев ВША двинулся по направлению к главному очагу баталии. Генерал Бишоп осматривал свой огромный шестидесятизарядный пистолет системы «Смит и Вессон» и мычал в нос: «Эх, ослиная задница! Нужно было захватить сюда военный внедорожник! А то ходи теперь пешком, как эскимос!» Впрочем, генерал страдал недолго, потому что ему подвели лошадь, на которую этот грандиозный военачальник вскочил с видом чрезвычайно грозным и внушительным. Его камуфляжные храбрецы двинулись за ним. Как оказалось чуть позже, война — дело страшное и опасное, пиф-паф, могут и зацепить; в то время как на своем веку генерал Бишоп в лучшем случае созерцал боевые действия из иллюминатора бронированного вертолета. А в основном и вовсе ограничивался просмотром их на экране или в голографической проекции в уютной тишине штаба.

Генерал оглянулся. Вокруг свистели ядра, пели пули, низко стелился пороховой дым. Столкнувшиеся в смертельной схватке шведские и русские полки представляли собой жуткое зрелище. С флангов сжимались клещи русской кавалерии под командованием Меншикова и Боура. К генералу Бишопу, который безвольным кулем трясся на своей лошадке, подлетел конный ординарец и заорал:

— Фельдмаршал Реншильд приказывает вам немедленно вступить в бой! Русские давят и ломят! Гнутся шведы!

Генерал Бишоп не знал шведского языка, но он почему-то и так понял, что от него хотят. Он повернулся к своим солдатам, заряжающим винтовки, и крикнул:

— Отставить мелкое оружие! Гранатометами — па-а-а-а русским!!!

Совсем неподалеку прорвавшийся конный эскадрон русских погнал шведов прямо на отряд Бишопа. Афанасьев, который был в составе этого эскадрона, вдруг увидел американцев, их ужасающие гранатометы и понял, что сейчас может произойти. Он крикнул отчаянно, как будто генерал Бишоп мог его услышать в грохоте, суматохе и неистовой ярости Полтавской баталии:

— Не сметь! Да что же ты творишь, морда?! Не сметь стрелять по нашей истории, скотина!!!

Генерал Бишоп поднял руку. Афанасьев выстрелил в него, но не попал. Евгений повернулся к Ковбасюку и заорал:

— Ну, ты!.. Чучельник! Сделай же что-нибудь! Ведь ты можешь!.. Ты — дион, то есть существо, пропитанное магией до мозга костей!!! Ты… ты… Добродеев говорил, что сейчас, когда мы нарушаем пространственно-временной континуум и ломаем устои… теперь возможно все!

Боже, как жалко, как нелепо прозвучали слова о каком-то неведомом пространственно-временном континууме на этом поле битвы, под перекрестным огнем русской и шведской артиллерии, на поле, изрытом ядрами, подернутом пороховыми дымами, прорезанном вспышками разрывов, здесь, под громовое «ура» русских, ружейную стрельбу, скрежет и звон гибельной стали!.. Но Ковбасюк услышал. Он вдруг выпрямился на коне и произнес негромко, и каким-то неведомым образом эти слова продрались сквозь грохот боя до Афанасьева:

— Да… Сделать… Они не могут применить это оружие, потому что его еще нет… Это… это очень просто… как послушать легкую и красивую музыку. Да… музыку.

Он плавно поднял вверх руку с раскрытой ладонью, и в ту же секунду образованный сержант Маклоу, знаток комиксов «Война & мир», вскинул на плечо здоровенный, убийственной силы гранатомет «Скорпио-МЗ», направил его на передовой отряд русской конницы, зашедший с фланга, и ВЫСТРЕЛИЛ.

Генерал Бишоп выпучил глаза…

И было отчего. Отличный, стопроцентно исправный гранатомет повел себя необъяснимым образом: вместо того чтобы изрыгнуть свою убийственную начинку на русских кавалеристов и щедро посеять смерть, он вдруг… издал какой-то долгий, нежный звук, за ним второй, они полились один за другим, слагаясь в грустную, неописуемо нежную мелодию. Если бы американцы не думали, что Бетховен — это сенбернар из их древнего фильма, то они могли бы узнать «Лунную сонату».

— Что за ослиная задница?! — завизжал генерал Бишоп. — Почему вы не стреляете, сержант Маклоу? А все остальные идиоты, у которых имеются в наличии гранатометы?! Что это за кретинизм, я вас спрашиваю?

Сержант Маклоу растерянно осмотрел гранатомет.

— Что за чертовщина? — пробормотал он. — Ерунда какая-то… Теперь что, на вооружении гранатометы со встроенными аудиосистемами, что ли? А почему он тогда не стреляет?

Несколько морпехов, у которых имелись гранатометы, один за другим прицелились в русских и выстрелили, однако грозное оружие давало необъяснимый сбой, вместо гранаты исторгая из себя МУЗЫКУ — мелодии грустные и бравурные, военные марши и лирические проигрыши, стройную последовательность звуков или же какофонию — бессмысленное их нагромождение…

Генерал Бишоп взревел и, выхватив свой чудовищный пистолет, прицелился во всадника, разряженного, словно на парад. Это был сам князь Меншиков. Но вместо выстрелов по врагу американской демократии, самой передовой в мире, пистолет вдруг выдал мелодию той самой идиотской песенки про двух пьяных гитаристов из Майами, которую так любил напевать президент Нэви Буш, да и сам генерал Бишоп.

В следующие две минуты выяснилось, что по необъяснимым причинам ВСЕ оружие отказало напрочь: и проверенные винтовки MX-120, табельное оружие американской армии, и пистолеты-пулеметы «Узи», американской модификации Ф78. С гранатометами «Скорпио-МЗ» все стало ясно еще раньше, да и хваленые новейшие лазерные пистолеты «Деструктор-1М» не работали. Вместо убийственных фотонных лучей они выпускали из себя какое-то сияние, искры, все это было похоже на красочный фейерверк в диком уменьшении. При этом «Деструкторы» с музыкальной стороны показали себя эстетами и играли «Каприччио» Никколо Паганини, фантазию Рахманинова «Утес», а также вокальные циклы Густава Малера. Последним аккордом, окончательно снесшим генерала Бишопа с коня, стала снайперская винтовка с лазерным прицелом, человеческим голосом прокричавшая: «Прррросто Щелкунчик!!!» — и расхохотавшаяся при этом!

Сержант Маклоу выпустил из рук гранатомет и растерянно смотрел то на своего начальника, то на налетевшего русского кавалериста — до тех пор, пока тот со знанием дела не снес американцу саблей его глупую голову. В сержанта Спама угодила шрапнель, и он впервые в жизни раскинул мозгами. Генерала Бишопа легко ранило ружейной пулей в левую руку чуть пониже локтя.

Шок сковал бедных «демократизаторов», которые только сейчас стали понимать, что попали как кур в ощип. Их счастье, что на выручку подоспел храбро сражавшийся батальон шведов из резерва Карла X и американцы получили некоторую передышку. Правда, к тому времени их число уменьшилось примерно вдвое. Генерал Бишоп, до которого дошло, что за такие дела его в Белом доме по головке не погладят и из Пентагона вышвырнут одним пинком, вдруг воодушевился. Он не стал брать оружие будущего, а вооружился двумя шведскими пистолетами и саблей, с чем и помчался в бой. И тут неожиданно оказалось, что генерал Бишоп как боевая единица значит существенно больше, чем военачальник. Миссия снова была провалена, но если бы удалось встретить на поле битвы царя Петра и… Дальше генерал Бишоп додумать не успел, потому что на него налетел русский и пришлось отбиваться, чтобы не загреметь к праотцам. Ему повезло. Отбиться удалось. Генерал Бишоп с отчаянием человека, которому нечего терять, полез в самую гущу сражения и отсюда — почти что неожиданно для себя — увидел царя Петра. Государь сидел на лошади, выпрямившись так, как будто он уже знал, что ему не суждено быть убитым в этой решающей баталии. Но генерал Бишоп имел другое мнение, да и вообще он очень плохо знал историю, тем паче русскую… К тому же в той Полтавской битве, которая описана во всех школьных учебниках, никакого генерала Бишопа на валялось и близко и быть никак не могло. Но, повторяем, ничего этого генерал Бишоп не знал, с чем и начал пробиваться к Петру, держа при себе два заряженных пистолета. Генерал был страшно зол и полон решимости отомстить за своих убитых солдат и все те неприятности, которые, как он полагал, произошли по вине русских, а на самом деле — из-за тупости и упрямства самого генерала и его руководства. Генерал Бишоп всегда хорошо стрелял и был уверен, что выбьет Петра из седла одним выстрелом, как десятку на стрельбище. Соображениями типа «а зачем убивать русского царя?» и даже «а сколько долларов в казну ВША это принесет?» он уже не руководствовался и окончательно выключил свои и без того не бог весть какие мозги. Зачем, почему… Да нет же, нет. Он ехал убить царя.

И самое ужасное состояло в том, что он действительно МОГ это сделать. И тогда Ваня Афанасьев, Сережа Ковалев и многие другие дети прочли бы в учебниках совсем-совсем другое…


3

Петр Алексеевич стоял на холме и обозревал расстилающееся перед ним поле боя. Крепко засели в мозгу слова, им самим сказанные перед началом решающей баталии: «Воины! Имейте в сражении перед собою правду и Бога, защитника вашего, а о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия».

Петр дорожил своей жизнью и знал себе цену — нет смысла рассуждать об этом. Неоднократно он уже мог быть умерщвлен. Ему припомнились покушения на его жизнь, которых насчитывалось уже около десятка. С самого детства, с самого его детства, как черви, кишат вокруг те люди или нелюди, которым любой ценой, любым средством — сталью, свинцом ли, ядом — хочется умертвить, уничтожить, убить государя!.. Разжать пальцы, держащие в кулаке всю огромную Россию.

Петр поднял глаза и вдруг — через головы пеших и конных, живых и мертвых, русских и шведов — увидел человека, который смотрел на него. Перед глазами государя вдруг всколыхнулось багровое марево, и на нем проступили сначала стены спальни в доме Лефорта, ночной вопль, погоня по коридору, водянистые глаза Ромодановского, допрашивающего задержанных… потом домик в Петербурге, лицо того человека, который… Теперь этот человек, уже дважды злоумышлявший против царя, сидел на коне в полусотне саженей от Петра и вынимал пистолет… Петр раскрыл рот, чтобы крикнуть, внезапно отсеклись все посторонние звуки и запахи, как будто существовали лишь двое — царь и тот, кто, кажется, уже вложил в пистолет пулю, которая убьет Петра…

Человек поднял пистолет и выстрелил.

…Женя Афанасьев в составе наступающего отряда кавалерии преследовал разбитых шведов. У Афанасьева было прекрасное настроение, и ему даже в голову не приходило, что в этом бою он может быть убит. После того как Ковбасюк успешно обезоружил отряд морпехов, Евгений и подумать не мог, что завершение этой феерической миссии может оказаться плачевным. И тут — словно иглой в сердце!.. Нехорошее, тошнотворное предчувствие вошло в Афанасьева, и он машинально осадил коня и, развернувшись, поскакал обратно в русский лагерь. «Куда? — кричал ему вслед Ковалев. — Куда?» Евгений не слышал. В ушах забились слова беса Сребреника: «Ты что сорвался, Владимирыч? Ты… ты в своем уме ли?»

Афанасьеву вдруг показалось, что мимо мелькнул верхом генерал Бишоп с пистолетом, в такой нелепой здесь камуфляжной форме. Задыхаясь, Афанасьев пришпорил коня и только теперь понял, какое именно предчувствие оторвало его от преследования отступающих шведов и заставило вернуться. Петр!.. Каждый раз, когда гости из будущего прибывают в его владения, на государя совершается покушение, и уже были две попытки, а Бог, как известно, любит Троицу!..

И тут Евгений увидел Петра.

Но прежде он углядел краем глаза движущуюся фигуру в идиотском камуфляже, повернул голову и увидел, как Бишоп целится в царя из пистолета, а тот его не замечает… Щелкает «собачка»… Господи, даруй осечку, осечку же!.. Афанасьев вскинулся, понимая, что все равно не успевает предотвратить непоправимое, но хотя бы нужно попытаться, просто обозначить это усилие — спасти, спасти Петра!

Петр не видел Бишопа, который умудрился пробраться за спину царя и целился в него с некоторого расстояния. Петр смотрел куда-то перед собой, и Афанасьев вдруг увидел, что лицо царя, лицо человека далеко не робкого десятка, искажается ужасом. Боже, Боже!.. Афанасьев почему-то стал угадывать, куда направлен взгляд Петра и чего так испугался самодержец… И тоже увидел…

Увидел ТОГО, на кого смотрел Петр. В руках — мушкет. Человек тоже целился в царя, как и генерал Бишоп. Государь под двойным прицелом!.. Афанасьев головокружительно выругался, сознавая свое бессилие, так, что ему позавидовал бы даже красноречивый Александр Данилович Меншиков.

Грянул мушкетный выстрел. Петр пошатнулся в седле, и…

Упал не он. В тридцати саженях за спиною царя, вздрогнув всем телом, вывалился из седла генерал Бишоп, на мгновение замешкавшийся со своим выстрелом. Мушкетная пуля пробила ему голову.

Тот, кто только что СПАС Петру жизнь, бросил мушкет и, пришпорив коня, поскакал прочь. Афанасьев едва не вывалился из седла от неистового головокружения, но уже в следующую секунду он справился с волнением и, пришпорив скакуна, помчался за неизвестным в погоню.

Царь Петр вытер с лица пот. К нему приблизился окровавленный вестовой и крикнул:

— Государь, виктория полная и совершенная. Шведы разбиты! Князь Меншиков преследует полки неприятеля и будет преследовать хоть до Днепра! Взяты пленными восемь генералов и в трофеях много знамен, пушек и штандартов! И есть надежда, что пленен будет сам король Карл и с ним государев изменник и вор гетман Мазепа!

— Добро… — выговорил Петр, просияв лицом.


### ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, САМАЯ КОРОТКАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ. Нити, на которых подвешен мир

1

Афанасьев нещадно стегал коня.

Он видел перед собой спину того, кого преследовал. Они ускакали уже довольно прилично от места боя, и звуки сражения затихали вдали. Евгений знал, что ему во что бы то ни стало нужно догнать этого человека, этого таинственного незнакомца, который принес всем столько бед, но только что спас жизнь Петру Первому. Афанасьев хотел расставить все точки над , чтобы во всей этой истории уже не оставалось неясностей, пробелов. Чтобы все загадки получили свое разрешение.

У того, кого он преследовал, был более свежий конь, и у Евгения было не так уж много шансов нагнать незнакомца. Афанасьев явно отставал.

— Стой! — в ярости заорал он, когда убедился, что расстояние между ними начинает увеличиваться. — Сто-о-о-ой!!!

И тут случилось непредвиденное. Кричал-то Афанасьев от бессильной ярости, совершенно не рассчитывая на то, что преследуемый остановится.

Но тот ОСТАНОВИЛСЯ.

Остановился и развернул коня, ожидая, пока подъедет его преследователь.

Афанасьев не поверил своим глазам. Впрочем, главное потрясение у него было еще впереди, а пока он пришпорил измученного коня и поскакал прямо на незнакомца. Тот ждал его с… улыбкой на лице, которое показалось Афанасьеву нестерпимо, невероятно молодым. И таким знакомым… Не может быть! Ведь последний раз они виделись пятнадцать лет назад. Хотя… стоит ли говорить о времени в такой ситуации?

— Доброе утро, Евгений Владимирович, — вежливо приветствовал его этот человек. — А утро действительно доброе, потому что наши одержали победу в Полтавской баталии, а это, как вам хорошо известно, было переломное событие в ходе Северной войны. Хорошо и то, что царь Петр уцелел вопреки желанию этого идиота генерала Бишопа.

Афанасьев изумленно закашлялся.

— Здравствуйте, Николай… Николай Григорьевич, — запинаясь, выговорил он. — Так… так это вы только что спасли государя и застрелили генерала Бишопа? Но… но как вы здесь оказа… Хотя о чем я? Вы… но — зачем?

— Позвольте мне быть кратким, — произнес Николай Малахов, а это был именно он, — у нас, как ни странно, мало времени, несмотря на все эти столетия, которые мы просеиваем сквозь пальцы с такой, казалось бы, легкостью. Да, это в самом деле я, Николай Малахов. Изобретатель проклятой системы, которую мне так и не удалось уничтожить.

— Значит, вы соврали мне, когда говорили там, на квартире у Лены, тогда еще не моей жены… — Афанасьев перевел дух и продолжил, что далось ему не без усилий: — Когда говорили, что вам удалось проникнуть в будущее только дважды. Точнее, совершить лишь два перемещения.

— А зачем мне говорить вам всю правду? Если бы я сказал вам тогда, в 2005 году, на квартире у Лены, что следующий раз мы будем говорить в день Полтавской баталии, в паре километров от места битвы, вы бы мне не поверили. Моя система «Опрокинутое небо» не напрасно названа так. Это страшная вещь. Но довольно лирики. Вернемся лучше к физике, тем более что я в ней понимаю гораздо больше. Система позволяет не только перемещаться во времени, но и фиксировать все перемещения, произведенные ДРУГИМИ. Это очень просто: из своего 2005 года я заглянул на пятнадцать лет вперед и просканировал пространственно-временной… я не очень сложно изъясняюсь? континуум. Зафиксировал четыре временных перемещения на территории нашей страны. Сначала из 2020 года в 1693-й, потом в 1703-й, а теперь вот сюда, в 1709-й. Надо сказать, что после меня так до конца и не разобрались в возможностях машины времени, и это прекрасно. С темпоральным коэффициентом возвращения намудрили, а там ведь все очень просто. Впрочем, все равно вы в этом ничего не понимаете, простите, — спохватился Малахов, щуря свои зеленоватые миндалевидные глаза. — Значит, последовательно обо всем. Я уже знал, что глупый президент ВША предпримет попытку изменить историю в угоду своим личным аппетитам. Полный кретин, конечно!.. Ну, так вот, Евгений Владимирович. Я прекрасно представляю, что такое попытки проникнуть в прошлое. К тому же представляю, чем это может кончиться. Так что я должен был принять меры. И я их принял. Вы сами не хуже меня знаете, какие именно меры.

— Да уж представляю, — пробормотал Афанасьев.

— Совершенно верно. А что я мог предпринять против ваших трех перемещений в Петровскую эпоху? Только явиться туда и каким-то образом предупредить царя Петра об опасности. Вот потому я и имитировал попытки покушения на государя, чтобы подозрение к тому же падало на вас. В любом случае — вы уж извините, Евгений Владимирович! — ваша гибель была бы куда менее значимой, нежели смерть Петра. Или я не прав?

— То есть… тем человеком, который… значит, это были вы, Николай?.. — растерянно произнес Афанасьев.

— Да, вы сами все сказали.

— Значит, это именно вы сознательно подставляли нас, зная, что после такой подставы мы вполне можем свести близкое знакомство с дыбой любезного дядюшки Федора Юрьевича?! — все шире раскрывая глаза, воскликнул Афанасьев.

— А что мне оставалось делать? Если бы я не привлекал к вам внимания царя такими, быть может, не совсем гуманными методами, неизвестно, что из всего этого вышло бы! Ведь правда, Евгений Владимирович? Дуракам закон не писан, а те, кто вас сюда послал, едва ли блещут интеллектом! А генерал Бишоп, которому я сегодня, прошу прощения за физиологические подробности, вышиб эти самые мозги?

— Да, правда, правда, — пробормотал Евгений.

— Вы не знаете, что значит не принадлежать ни к какому времени, оторваться от своей родной почвы, быть сразу везде и, значит, нигде! — с горечью продолжал Малахов. — Впрочем, тут я не совсем прав… Добродеев и выбрал вас с Ковалевым только потому, что вы уже познали, что такое перемещение в другие миры. Добродеев вообще умный черт!.. Магия, магия! Я сам, изучая уравнения единой теории поля, пришел к выводу, что в нашем мире существуют и иные законы в обход физических. На эти законы наложено строгое табу, но теперь, теперь они снова заработают! И уже работают, вы же сами видели, ЧТО сделал Ковбасюк, бывший дион Эллер, с оружием этих кретинов морпехов! А ведь вы прекрасно понимаете, что по всем физическим законам это НЕВОЗМОЖНО. Ведь так? Дионы иинферналы сильнее чувствуют магию, чем мы, люди, существа техногенные и утилитарные. (Афанасьев с трудом удержался от искушения в панике зажать уши руками.) Так что вот такие дела, уважаемый Евгений Владимирович. Я всегда подозревал, что вам предназначена какая-то особая роль во всей этой истории. Некто подталкивает мир к новому катаклизму. Смерть Петра могла бы стать первым маленьким снежком, способным вызвать лавину. Понимаете, что могло да все еще и может произойти? Рухнет человеческая история, законы магии вступят в свою былую силу. И тогда вернется тот, кто сейчас затаился и, верно, ждет своего часа. Развоплощенный. Его имя Лориер, нам, христианам, он больше известен как Люцифер. Вы должны знать это милое существо, вы не раз сталкивались с ним раньше, во времена погони за Ключами Всевластия.

«Не слушай его, Владимирыч, — раздался ленивый голос беса Сребреника, но в его голосе Афанасьев неожиданно для себя выловил пульсирующую нотку испуга. — Не слушай весь этот бред!»

— Неужели? — вдруг парировал Малахов, который по всем раскладам ну никак не мог слышать голоса Сребреника. — Вы так полагаете? Вы хорошо замаскировались, уважаемый, но ваш час никогда не настанет! Я уничтожу систему «Опрокинутое небо», и вы останетесь тем, кем являетесь сейчас-нечистым духом, только и способным, что капать на мозги! А отнюдь не властелином мира. Вакансии на место властелина мира больше нет, видите ли! Так что, как говорили уважаемые предки, изгоняя дьявола: «Vade retro, Satanas!» В общем, «Изыди!»

Жуткая боль вдруг пронзила голову Евгения. Он с трудом удержался на коне, гулкая пустота перевернулась в мозгу, и тошнотворный желтый дым вздыбился перед глазами. И Афанасьев увидел контуры полупрозрачной фигуры: маленький, сгорбленный человечек с печальными глазами, сутулой спиной и большой, словно бы разбухшей рыжей головой, въехавшей в неширокие плечи. Он глядел на Афанасьева. Потом тряхнул головой и выговорил:

— Ну да, Владимирыч. Так и есть. Он прав.

— Так ты… не Сребреник? — медленно выговорил Афанасьев.

— У меня вообще много имен, но настоящее — именно то, какое назвал Николай Григорьевич. Он вообще прозорливый малый. Дурак не изобрел бы такой опасной штуки, как эта его система. Но он оказался даже умнее, чем я предполагал. Собственно, больше говорить и не о чем. Не надо кивать на меня. Все истоки зла — в вас самих, в людях.

Хррр, как говорил генерал Бишоп. С сим спешу откланяться…

Контуры Лориера истаяли в воздухе. У Афанасьева больше не было беса Сребреника.

2

— Пора возвращаться, Евгений Владимирович, — сказал Малахов.

Он уже хотел было пришпорить коня, но в последний момент замер и решительно махнул рукой. — А! Позвольте все-таки сказать… Была еще одна причина, побудившая меня совершить эти перемещения в Петровскую эпоху. Для начала — мне точно известно, что под Полтавой бился мой предок, и мне не хотелось бы, чтобы из-за какого-то урода из числа морпехов генерала Бишопа не стало меня. Все-таки я не самый последний человек на этой земле, ведь правда?.. И потом… Я люблю Елену. Это для вас она жена, мать семейства, зрелая женщина, клонящаяся к сорока годам… И только для меня она навсегда останется той, которую я когда-то встретил у фонтана, — в легком светлом платье, с синими глазами и навсегда, навсегда юным и прекрасным лицом… Я понимаю, что это страшно, но я не могу быть иным. Простите меня. Ведь если бы я не сделал того, что я сделал, ее вообще могло не быть, понимаете? А разве я могу допустить это— для себя, для вас, для нее? Никогда.

И Малахов, хлестнув коня, помчался прочь. Евгений смотрел ему вслед. Нелепая гулкая пустота заполняла голову, изгоняя даже подобие каких-то мыслей.

## Эпилог. ПРОЩАНИЕ С БУДУЩИМ

> …И качнется бессмысленной высью

> Пара фраз, залетевших отсюда:

> «Я тебя никогда не увижу»,

> «Я тебя никогда не забуду».

> Андрей Вознесенский-


1

Москва, 2020 год

— Еще раз, — сказал Афанасьев.

— Что? — спросила Сильвия. — Ты что, с ума сошел? Тебе мало того, что уже было? После гибели генерала Бишопа перемещения во времени запрещены законодательно! Тем более что племянник вице-директора Бориса Глэбба, этот злополучный Пит Крепкий Буббер, так и не вернулся из прошлого. Ты хоть знаешь, кстати, почему его туда пустили? Вот обида! Помнишь, жена Буша не хотела пускать его в прошлое, потому что миссия была сопряжена с зашитой прав женщин, а Буббер был осужден за харассмент, то бишь за сексуальное домогательство? Оказывается, все это ерунда! Прямо при нас Глэбб предъявил добросердечной леди Кэтлин справку, что Пит Буббер — педераст! Собственно, благодаря этому его и пустили в прошлое!

— Мне все равно, — сказал Евгений. — Я не о Буббере… о том, что мне все равно, что запрещены перемещения.

— Женя, — мягко произнесла Сильвия. — Не надо так говорить, что тебе все равно. Если бы у тебя были серьезные причины… Ты хоть понимаешь, ЧТО тебе будет, если ты без разрешения спецслужб пойдешь на такую авантюру? Знаешь?

— А мне все равно, — повторил Афанасьев таким голосом, что по широкой мраморной спине Сильвии фон Каучук пробежали крупные мурашки, — все равно, понимаешь? На дыбу уж точно не вздернут, так что можно вести себя неадекватно.

— Зачем тебе?

— А ты не понимаешь? Уж кто-кто, а ты понять должна! Ведь ты тоже отдала бы все, чтобы вернуться в прошлое, к нему, гидрид-ангидрид!

Перед Сильвией засияли наглые, задорные, прекрасные синие глаза светлейшего князя Александра Даниловича, и она, едва сдержав стон, закрыла рукой лицо.

Афанасьев качнул головой и произнес:

— Как тебе сказать… я должен, я должен увидеть этого человека еще раз. Ведь все начиналось именно с него.

Фон Каучук помолчала. Потом облизнула толстые губы и медленно, размеренно, по слогам, как будто чего-то боялась, произнесла:

— Ты говоришь о Николае Малахове?

— Ну о ком же? О нем. О том, кто нас два раза подставил. И кто в результате спас жизнь царю Петру. Самое страшное, что ВСЕ ЭТО он знал еще тогда, когда я еще был двадцативосьмилетним раздолбаем, тогда, в две тысячи пятом году! Что будут эти жуткие экскурсии в прошлое, что генерал Бишоп покусится на нашу историю, что от исхода Полтавской баталии будет зависеть судьба мира[19]. Ты не представляешь даже, каково ему было знать все это и спокойно держать в себе, в то время как весь остальной мир влачил примитивное, жалкое амебное существование. Так что, Сильвия, я должен увидеть его еще раз. Он мне не чужой. Я тебе обещаю, что я к нему даже не подойду. Я буду любоваться им издали, как любуются водопадом, выжженной степью, клинком, небом, синими глазами любимой, ну что же еще, Господи!.. Ты что, Сильвия, не понимаешь меня?

— Да ты ревнуешь, Женька, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучали простые человеческие интонации, — ты же знаешь, что будет… то есть что было… и потому ревнуешь свою собственную жену к тому, о чем она сама уже забыла, потому что память женщины куда более эгоистична, чем память мужчины…

— Это ты как феминистка говоришь, что ли?

— Ты что, Афанасьев, совсем сдурел?! — вспылила она.

— Ладно, Сильвия, извини. В общем, мне очень нужно…

— Женя, Женя, это абсолютно исключено. Если ты это сделаешь, тебе грозит пожизненное заключение. Это новый идиотский закон. Мне, кстати, тоже десяточку накинут, если что. На Луну отошлют вместо покойного (или какой он там?) Буббера.

Афанасьев качнул головой и произнес:

— Сильвия, мне уже все равно. Я должен, я должен вернуться в тот год и увидеть, КАК они встретились. Ведь, по сути, все, что он делал, он делал ради моей жены.

— Я же говорила, что ты гнусный ревнивец, — печально заключила Сильвия фон Каучук.

— Ты сама как-то говорила, что, если вдруг возникнут какие-то экстренные обстоятельства; никто и не узнает, — проговорил он. — Так что выполняй обязательства, вот что.

Она молча протянула ему карточку с кодами доступа в лабораторию.

2

Россия, все та же провинция, лето 2010 года

— Привет, Колечка.

— Лена? Ты пришла? А я думал, что ты опоздаешь, как обычно. Минут на сто.

— Ну почему же? Я опоздала всего на пятнадцать.

— На шестнадцать… Впрочем, не будем говорить о времени…

— Да, да, Коля. Ты знаешь… Мне страшно. Я боюсь тебя. Ты, наверно, подумаешь, что я глупая неврастеничка и все, что я говорю, — типичный бабизм…

— Да что ты, Леночка.

Афанасьев стоял в нескольких шагах от этой пары и слышал каждое слово. На его глазах выступали слезы, но плакать не хотелось, да и не мог он плакать, потому что слышал мысли человека, перевернувшего мир:

«Милая, тебе так нужно отдохнуть. Ты устала, моя девочка, ты измучена, распахнутые окна молят о пощаде и просят задернуть свет. Ты заснешь, и тебе приснится он. Единственный, лучший, великодушный, сильный. Он сумеет не отпустить тебя, сумеет обнять твои узкие плечи нежно и крепко. Он будет лучше меня, могущественнее и звонче, его глаза будут темнеть от любви, когда он будет сравнивать тебя с закатом, с весной, с рекой и с каплями воды, нежной воды, от прозрачности которой хочется плакать и целовать стены своей темницы. Он возьмет тебя и не отдаст никому, и только ты будешь знать, что из каждой его черточки, из каждого следа, из каждой клеточки будет прорастать другая, уже изведанная тобой сущность. Он — это я. Тебе встретятся тысячи мужчин, и каждым из них буду я, потому что такая любовь, как у нас с тобой, не умирает бесследно. И не умрет никогда». Афанасьев повернулся и быстрым, уверенным шагом пошел прочь.

# Примечания

1

Ковбасюк упоминает известную чешскую сказку «Златовласка». — Здесь и далее примеч. автора.

2

Собственно, бедняга президент не так уж и виноват, что не понял.Navy— военно-морской флот (англ.). А также (чуть ниже) сокращение от личного имени президента.

3

Ивашка Хмельницкий — при Петре Первом так в шутку именовали алкоголь, а также последствия его употребления.

4

Крестовая палата — молельная в большом боярском доме.

5

Преображенский приказ — учреждение, ведавшее расследованием политических преступлений в России того времени; для наглядности — примерный аналог ЧК-ГПУ-НКВД.

6

Тогда Господь сказал: спустись, Моисей, с горы на землю Египетскую. Скажи фараону, чтобы он отпустил мой народ (англ.).

7

Посольский приказ — аналог Министерства иностранных дел до петровских реформ.

8

Афанасьев имеет в виду сходный эпизод из романа Алексея Толстого «Петр » с участием Анны Монс и самого Петра.

9

Просвещенный Александр Данилович имеет в виду английскую королеву Елизавету и шотландскую королеву Марию Стюарт.

10

Кружало — питейное заведение при Петре и его предшественниках.

11

«Слово и дело государево» — учрежденная Иваном Грозным система политического сыска, при которой каждый подданный под страхом смерти был обязан донести об умыслах против царя или членов его семьи, оскорблении царского имени и титула, государственной измене и т. п. Система действовала особенно широко вXV—XVвеках.

12

Вор — в старом значении этого слова — государственный преступник.

13

Кат — палач (уст.).

14

То, что Петр именовал своего соправителя Ромодановского «дядюшкой», исторический факт.

15

Хлебное вино— водка. Правда, к некоторому облегчению Кузьмы Егоровича Боборыкина следует заметить, что во времена царя Петра водка была существенно слабее. Сорокаградусный эталон установлен только в конце XX века Д.И.Менделеевым.

16

Если совсем точно, то 204 см, уважаемая Сильвия.

17

Парадиз — рай (фр.). Царь Петр любил называть этим словом Санкт-Петербург. Многие его современники едва ли согласились бы с таким громким наименованием.

18

Donkey'sass— ослиная задница (англ.); куда ж генералу Бишопу без своего любимого присловья!

19

Напомним, под Полтавой воевал предок Малахова.