# Они сражались за реальности

Игорь Подгурский

Что делать, если реальности в опасности? К счастью, для этого есть отряд коррекции Звездной Руси. Только командовать им – задача непростая, тем более когда твои подчиненные Илья Муромец, Иван Сусанин и Лёва Задов.

Возмутители спокойствия так и лезут изо всех щелей: злобные тролли, отборные эсэсовские подразделения, ведомые черными ламами, ископаемые ящеры-людоеды… Впрочем, еще не все потеряно. Ответный ход за неунывающими парнями из спецотряда.

Грядут великие перемены. Меняется время и пространство. Решаются судьбы реальностей. А кому сейчас легко? Победа будет за теми, у кого в душе есть вера…

> ПОСВЯЩАЕТСЯ СУВОРОВЦАМ И КАДЕТАМ ВСЕХ ВРЕМЕН И НАРОДОВ

## СПИСОК

личного состава отряда коррекции реальности Комитета Глобальной Безопасности Демократической Империи Руси

Владимиров Дмитрий Евгеньевич – командир отряда, подполковник

Маннергейм Карл Густавович – начальник штаба, барон

Фурманов Дмитрий Андреевич – комиссар отряда

Киже Евлампий Кажиевич – генерал-майор, заместитель по виртуальности

Скуратов Малюта Лукьянович – начальник отдела контрразведки, опричник

Дзержинский Феликс Эдмундович – внештатный консультант отдела контрразведки

Батырбек Батыр Бекович – командующий военно-морскими силами, старший батыр, бек

Кузнецов Николай Иванович – врио начальника отдела спецопераций, обер-лейтенант

Задов Лев Николаевич – сотрудник отдела спецопераций

Сусанин Иван Иванович – сотрудник отдела спецопераций

Нестеров Петр Николаевич – начальник отдела воздухоплавания, штабс-капитан

Дуров Леонид Владимирович – начальник отдела зооподдержки, директор зверинца

Щирый Хохел Остапович – начальник отдела тылового обеспечения, прапорщик

Новогородский Садко Акимович – сотрудник отдела тылового обеспечения

Ермак Ерофей Павлович – переговорщик отряда

Шаманов Латын Игаркович – отрядный священник, религиовед

Муромский Илья Тимофеевич – начальник отрядной заставы, старший богатырь

Дранников Добрыня Никитич – богатырь

Попович Алексей Вакулович – младший богатырь

Филиппов Петр Трофимович – стажер

Вендт Отто Фридрихович – командир подводной лодки «U-1277», вместе с экипажем временно прикомандированный в распоряжение командира отряда, капитан-лейтенант

## Глава 1 ДВА КАПИТАНА

Подводная лодка бесшумно кралась в глубине. Она плавно парила на коротких крыльях носовых и кормовых рулей над океанской бездной. Вымытые течениями склоны подводных гор неровными каменными ступенями спускались ко дну. Внизу, на мягкой перине ила, лежали, врастая в дно, останки древних и не очень кораблей. Изъеденная морскими червями корма древнеримской галеры покоилась рядом с бушпритом испанской каравеллы времен Колумба и Магеллана. Палубный самолет-торпедоносец почти вертикально воткнулся в дно, растопырив в стороны изломанные крылья, словно пытаясь укрыть от времени полусгнившую ладью и останки минного тральщика. На плоскостях, покрытых черными наростами мидий, висели две невзорвавшиеся торпеды. За мутным стеклом блистера кабины весело скалились черепами скелеты, одетые в лохмотья летных комбинезонов. Казалось, летчики никак не могут сообразить, как они здесь оказались.

Подводное кладбище проплывало под килем субмарины, пересекавшей последнюю пристань мертвых кораблей.

Моряки столетия промеряли этот капризный участок океана, наносили на карты найденные скалы. Но морские лоции пестрят названиями кораблей, давших свои имена банкам и рифам, которые они открыли своими бортами в тех местах, где промер не обнаруживал никакого повышения дна. Здесь под водой поднимались со дна огромные конические скалы, и по скатам их скользил грузик лота, которым промеряли глубину.

Подводная лодка маневрировала, управляемая «шестым» чувством штурмана, угадывающего проход между встающими по курсу скалами или появление подводной горы. Плавание в таких условиях напоминало слепой полет. Оно велось только по приборам да по особому чутью морского волка, колдующего над картами в командном отсеке субмарины. Точность требовалась предельная. Малейшая ошибка в расчетах могла навести подлодку на камни. В лучшем случае это могло сорвать операцию, в худшем – стальной корпус стал бы братской могилой не только для экипажа, но и для всех десантников, еле-еле разместившихся среди тесных переборок.

Напротив подводной горы Морской Конь, обводами напоминающей лошадь с пышной гривой, подлодка застопорила ход. Она, словно принюхиваясь, повела носом, поворачиваясь в толще воды из стороны в сторону. Потом субмарина повернула на восток, двигаясь все более сложным и запутанным курсом, изобилующим еще более резкими поворотами и зигзагами. Ювелирное искусство штурмана вело подлодку в сторону острова Аркаим – месту постоянной дислокации специального отряда коррекции реальностей…

В свое время субмарина была потоплена 20 февраля 1945 года в Северной Атлантике британским сторожевиком «Аметист» и пошла ко дну со всем экипажем, включая капитан-лейтенанта Отто Вендта. Под водой нельзя было увидеть размытые камуфлированные разводы краски на корпусе лодки и бортовой номер «U-1277». Но это была, несомненно, она.

Стальной монстр мчал на себе длинный ствол орудия, самонаводящиеся акустические торпеды – всю возможную военную мощь, расчетливо и органично вписанную в организм дизелей и приборов.

Идеальные обводы ее корпуса вспарывали толщу воды, подтверждая ту скорость, с которой мчалась в океане эта воплощенная в металле жестокая воля к победе. Краса и гордость сгинувшего в прошлом Тысячелетнего рейха, подлодка нацелилась на остров и больше не сворачивала с курса.

Погибший экипаж нес службу на постах согласно боевому расписанию. Субмарина, специально подготовленная для плавания в океане, должна была высадить штурмовую группу на побережье. Задача: уничтожить весь личный состав специального отряда Звездной Руси, его базу на острове по соседству с Лукоморьем и захватить штабные документы. Капитан подлодки никогда бы не согласился на эту авантюру, но выбор у него был небольшой: или обратно на дно, где их потопили, или принять на борт экзотический десант – и в путь. Однажды волею судьбы «U-1277» уже была вынуждена временно исчезнуть из надводного, а заодно и подводного мира нулевой реальности Земли на некоторый неназываемый, но весьма длительный срок. Навсегда.

Капитан-лейтенант скрепя сердце подчинился. Возвращаться в темноту морской пучины не хотелось. Там тихо, очень тихо, но совсем нет солнца. Экипаж не понял бы своего командира. Да и Отто был в ответе за подчиненных. Считай, почти два столетия вместе. Безумное предприятие – почти через весь океан в тесном масляном чреве подлодки, где температура не опускалась ниже сорока градусов по Цельсию, в подводном положении выйти точно к крошечному острову в строго определенный день и час – это безумное предприятие подходило к концу.

Последние сутки похода в лодке не спала только дежурная вахта.

Чтобы отвлечься, Отто пошел по отсекам. Парадокс времени: на субмарине минуты тянутся как вечность, а сутки пролетают секундами.

Вендт шел медленно и осторожно, стараясь ни за что не зацепиться чистой форменной тужуркой. Он двигался между спящих тел, поправляя руки и ноги, свесившиеся с коек. Торпедный отсек – самое большое помещение лодки. Здесь спали на запасных стеллажных торпедах три богатыря. Бойцы десанта были напрочь лишены сантиментов. Их не тревожили несколько десятков метров водной толщи над головой.

Витязи спали беспробудным сном, не сняв кольчуг. Сапоги их попросили тоже не снимать – кислорода и так на всех не хватало. Шлемы, составленные остроносой пирамидкой, стояли в углу у переборки вместе с мечами и луками с колчанами, под завязку набитыми стрелами. Сладко спящая в обнимку с цилиндрическими телами торпед троица была основной ударной силой десанта. На них была главная ставка.

Капитан остановился у спящих богатырей и заботливо подсунул под голову Илье Муромцу свернутый красный пробковый спасательный жилет. Добрыня невнятно пробормотал что-то во сне, заворочался, пристраиваясь поудобнее на обтекаемой торпеде. Остальные спали молча и неподвижно. В начале похода то один, то другой со страшным грохотом и руганью соскальзывали на железный пол, но теперь приноровились. А экипаж перестал пугаться, каждый раз прощаясь с жизнью, принимая грохот за удар о риф.

Ерофей коротал время, затачивая лезвие алебарды карманным оселком. Изредка он делал перерыв на то, чтобы проверить остроту заточки, ковыряя пол под ногами. Железное днище пока не поддавалось. Ерофей надежды не терял и снова принимался наводить остроту на лезвие. «Плохая примета – пробовать обшивку на прочность. Так можно накликать беду»,– философски подумал Отто.

Вендт от кого-то слышал, что приметы сбываются у тех, кто в них верит, и наоборот – все идет своим чередом, если не обращать внимания на плохие предзнаменования. Капитан решил проигнорировать Ермака, продолжавшего методично ковырять обшивку острым кончиком алебарды с упорством, достойным лучшего применения. Он не мог отвести глаз от зрелища, кощунственного для любого моряка. Кулаки сжимались и разжимались в такт скрипу железа о железо. Борозда на броневом листе становилась все глубже.

В отсек заглянул Кузнецов. Внимательно посмотрев на слесарные художества товарища, он спросил:

– Тебе не страшно?

– Страшно? Ты чё, Колюня! Просто скучно тут, как в склепе.

– Какой склеп? Тут же везде люди,– натянуто удивился командир десантников.– Хочешь, сказку расскажу?

– Давай! Только, чур, страшную! Клин клином вышибают. В смысле хандру,– легко согласился Ерофей.– А склепы разные бывают,– еле слышно добавил покоритель Сибири. Он прекратил терзать пол и приготовился слушать.

– Давным-давно… – Кузнецов сделал серьезное лицо и перешел на замогильный голос: – В одном партизанском отряде служили парень и девушка с зелеными ногами. Как-то раз их отправили вдвоем на задание: проверить лесной «почтовый ящик». В нем связной из города оставлял весточки. Пошли они ночью. Идут, бредут и наконец вышли на опушку леса. Дальше им пришлось идти через старое деревенское кладбище. А парень все ждет, когда она платьем за оградку могильную зацепится, чтобы посмотреть, какого цвета у нее ноги. Подол у юбки длинный, ничего не видно…

– Они же ночью шли, он бы все равно ничего не смог разглядеть! – не выдержал педантичный Отто. Немец любил порядок во всем. Даже в сказках.

– Пошли на задание в полнолуние,– терпеливо пояснил рассказчик.– При ясной луне можно спокойно читать карту, не напрягаясь. Идут они дальше. Вокруг кресты покосившиеся, могилки просевшие…

– Да знаю я, что дальше с ними приключилось. Жили они долго, счастливо и умерли в один день,– закончил страшилку за Николая Ерофей.

– А вот и нет! Жили они не долго, хотя умерли действительно вместе,– Николай обрадовался, что его сюжет не смогли полностью предугадать.– Парочка наскочила на мину. Страшно?!

– Не-а, грустно.– Ермак сплюнул на пол, но, спохватившись, растер плевок подошвой сапога.

– Так какого цвета у девушки были ноги? Зеленые или нет? – поинтересовался капитан подлодки. Все у русских запутано, ничего не понять. Не сказка, а кроссворд, завернутый в ребус.

– Корпус у мины был зеленый! – догадался Ерофей.

Оба десантника весело заржали. Страшные сказки всегда заканчиваются смехом или слезами.

– Именно! – с готовностью подтвердил разведчик, желая показать слушателям, что его сказка скорее смахивает на притчу.– С тем отрядом вообще дело было нечисто.

–Ты, наверное, хорошо знал тех двоих? – заинтересовался Вендт. Он успел забыть про оскверненный пол субмарины: Кузнецов умел отвлекать людей от тяжелых мыслей, особенно когда это мешало выполнению задания.

– Так себе,– уклончиво ответил Николай.

– Я слышал, у вас целые отряды «зеленых» воевали? – спросил Отто.– Местное выражение, да? Фигура речи?

– Не более того. Так называют людей, воюющих в лесах сами за себя. Против всех.

– Мы таких называли хунхузами,– ударился в воспоминания Ерофей. От хандры, вызванной замкнутым пространством, не осталось и следа.

Вендт пожал плечами. Перестали портить днище – и ладно.

– Заболтался я с вами, господа. У вас, наверное, забот по горло. До свидания у трапа. До скорого! – Капитан притронулся рукой к фуражке и ушел своей бесшумной походкой в сторону центрального отсека.

Вендт дошел до отсека акустиков. Ганс, главный «слухач» экипажа, сидел в операторском кресле с наушниками на голове. Капитан положил руку на плечо матросу. Акустик поднял глаза и вяло доложил, не вставая:

– Господин капитан-лейтенант, горизонт в носовом секторе чист. Шума винтов по пеленгу не обнаружено.

Не вставать перед офицером – привилегия дежурной смены. Служба на первом месте, субординация на втором, а на субмарине, может, и на пятом.

Отто коротко кивнул, присел рядом на запасное кресло и надел пару свободных наушников. Командир любил заглядывать сюда – «послушать музыку моря для успокоения нервов, основательно расшатанных службой».

Ганс сдвинулся вбок, вжавшись плечом в переборку. Подводники слушали океан, как слушают симфонию, забыв на время о тесноте, жаре и недостатке кислорода. Система регенерации воздуха не была рассчитана на такое количество людей на борту. Она работала с полной нагрузкой, но все равно не справлялась. Одни богатыри потребляли кислорода больше, чем дюжина обычных людей.

Мощная песня океана ударила по перепонкам. Музыка глубин заполнила сознание, как струя воды заполняет пустой кувшин. На сердце сразу стало легче. В ушах звучали пересвисты тропических рыб, ворчание и трели тунцов, щелчки крабов, чьи-то упыриные стоны, чавканье, шипение, чириканье – сотни звуков сплетались в узор какофонии подводной жизни. Десятки музыкальных инструментов бесновались, повинуясь невидимому дирижеру.

Отто слышал, как курс подлодки пересекла стая кальмаров, с шумом выбрасывая воду из мышечных воронок. Живые реактивные снаряды затихли слева по борту. Мерный шум винтов заглушило на минуту гуканье сардин. Огромный косяк шел одним курсом с субмариной, немного выше. Хорошая звукомаскировка, если подумать. В голос водной стихии вклинились шорохи водорослевых лугов, стеклянный звон волн, налетавших на коралловые рифы, и скрипы полусгнившего такелажа затонувших кораблей.

Отто снял наушники и потер затекшие уши. В узком коридоре сновали матросы: новая смена готовилась заступить на вахту.

– Господин капитан, через десять минут закат солнца,– прохрипел динамик внутренней связи голосом дежурного офицера.

– Хорошо,– отозвался Вендт в переговорное устройство.– Не возражаю.

Акустик сидел неподвижно, как статуя, с остекленевшим взглядом.

– Чего притих? – Капитан наклонился к матросу, принюхиваясь. На время похода он приказал демонтировать самогонный аппарат на камбузе. Канистры с девяностоградусным пойлом Отто лично запер в баталерке боцмана, а ключ оставил себе. Но он прекрасно знал по собственному опыту, что на борту судна концентрация умельцев на все руки зашкаливает за все мыслимые пределы. От матроса перегаром не пахло.– Живой?

– Пока не закопали,– грустно отозвался «слухач».

– Смотри у меня. Без выкрутасов!

Перед самым выходом в поход акустик, слушая крики дельфинов, набрался первачом по самые брови. Когда самогона в крови стало больше, чем кровяных телец, Ганс осознал себя посланцем матушки Земли и решил установить контакт с цивилизацией дельфинов. Покоритель гидрокосмоса переключил акустическую аппаратуру в режим передачи и поставил дельфинам патефонную пластинку с вагнеровским «Полетом валькирий». На этом жесте доброй воли он не остановился и по внутренней громкоговорящей связи объявил всему экипажу, что отныне «Полет валькирий» считается официальным гимном германского подводного флота дальнего радиуса действия. Пока капитан-лейтенант успел домчаться до отсека «слухача», Ганс хлопнул еще полкружки самогона и обрадовал команду новым сообщением: великий композитор камрад Вагнер навечно зачислен в список личного состава подлодки. По дороге Отто крепко приложился командирским лбом о стальную переборку и потерял фуражку, что не способствовало появлению ростков доброты и милосердия. От подчеркнутой невозмутимости командира не осталось и следа. Ее место занял всепожирающий гнев. С подчиненным Отто обошелся без церемоний: музыкальная пластинка разлетелась веером черных осколков от удара по голове Ганса. Капитан потом долго жалел о своей несдержанности. Вагнера он тоже любил, а что такое настоящий винил, в этой реальности слыхом не слыхивали. На оставшихся пластинках были записаны строевые барабанные марши, от которых воротило с души.

Оставшиеся дни до выхода в плавание Ганс драил палубу с утра до вечера. К подлодке, пришвартовавшейся у пирса, постоянно приплывали дельфины. Они высовывали головы из воды и весело чирикали, переговариваясь с акустиком. Матрос в ответ насвистывал мелодии Вагнера. Иногда дружелюбные млекопитающие приносили ему свежей рыбки. Контакт между разумными существами разных стихий был установлен. Но какой ценой! Валькирии, валькирии, сколько солдатских судеб на вашем счету…

Ганс с детства хотел стать ихтиологом и посвятить жизнь изучению живности, населяющей моря и океаны, в первую очередь дельфинов. В Небесной канцелярии приняли к рассмотрению мечту маленького мальчика, но слегка подправили на свой лад. Мальчик вырос и теперь навечно был связан с водной стихией. Одна неувязка: между исследователем гидрокосмоса и предметом его научных исследований, дельфинами, постоянно стояла непреодолимая преграда в несколько сантиметров превосходной крупповской стали.

Это еще что! Никто в экипаже не догадывался, о чем мечтает боцман. У старого моряка тоже была мечта. Он постоянно грезил наяву, представляя себя акулой. Огромной белой акулой, на всех плавниках мчащейся к жертве. И первым бы боцман сожрал командующего военно-морскими силами той реальности, куда их забросила судьба. Последний приказ адмирала, любившего корабли на картинках, а море издалека, гласил: «Все агрегаты и механизмы смазывать бараньим жиром. Все, без исключения!»

Неважно, где ты служишь: на флоте или в сухопутных войсках. Главное, чтобы у тебя была мечта! Какой бы она ни казалась уродливой, страшной или убогой – мечта должна быть у каждого. И каждый имеет право мечтать, ни в чем себе не отказывая.

Ганс, тяжело вздыхая, продолжал дальше драить палубу. От уборки палубы акустика оторвала команда старпома: «По местам стоять! Отдать швартовы! Корабль к походу!» Матрос выбросил за борт опостылевшую швабру, вскарабкался по скобам рубки и проворно нырнул в зев люка. Гребные винты начали свой бесконечный бег…

…Капитан направился в сторону командного отсека. Ганс с облегчением перевел дух. Он впервые так долго задерживал дыхание, чтобы от него не учуяли запах свежего перегара. После прослушивания шумов океана акустику приходили в голову странные мысли. Иногда померещится, что подлодка далеко заплыла от берега и так глубоко затерялась в океанской бездне, что уже никогда не найдет пути в родной порт, что все они так и будут вечно жить в своих отсеках, неся бессменную вахту, что вместо солнца до конца дней им будут светить тусклые лампы. Матрос смотрел в удаляющуюся широкую спину капитана, который один точно знает день возвращения и который обязательно найдет дорогу домой – по звездам или флотскому чутью, неважно. Но найдет! От этой новой мысли в душе акустика поднялась теплая волна благодарности, почти обожания…

Капитан-лейтенант вошел в командный отсек и автоматически посмотрел на счетчик лага и циферблат глубиномера. Он поймал себя на том, что, глядя на приборы, пытается понять, сколько же сейчас времени. Отто перевел взгляд на часы, висевшие на противоположной переборке. Стрелки показывали, что от конечной точки их маршрута лодку отделяло еще несколько часов хода. Время замедлило спринтерский бег и тянулось со скоростью курьерской черепахи. Капитан подумал, что последние часы перед боем самые томительные. Захотелось вопреки собственной воле и рассудку продуть балластные цистерны с водой и всплыть на поверхность. От раздумий его отвлекли возбужденные голоса.

На штурманском столе лежала, занимая всю поверхность, морская карта и целый ворох лоций. Над всем этим склонился командующий военно-морскими силами реальности Батыр Батырбек в цветастом стеганом халате. Невзирая на жару, у него на голове красовался ярко-красный малахай, отороченный ценным мехом неизвестного науке зверя. Он то и дело прикладывал обломок прозрачной пластиковой линейки к карте, поминутно листая метеорологическую сводку погоды для надводных судов, и одновременно продолжал чертить непонятные кривые линии синим карандашом. Бек смотрел на них, что-то прикидывал, сверяясь с лоцией, и продолжал дальше прокладывать курс подводной лодки.

Старпом деликатно откашлялся и протянул беку циркуль со словами:

– Мой адмирал, может, с ним вам будет удобнее?

Батыр резко отодвинул в сторону толстый том метеосводок и недовольно буркнул, недоуменно вертя в руках хромированную загогулинку:

– От него мне легче будет? Я уже все за вас сделал.– Он обвел задумчивым взглядом стоящих вокруг стола полукругом морских офицеров и обер-лейтенанта вермахта в зеленой полевой форме, одиноко подпирающего переборку в стороне от остальных.

Бек нашел более достойное применение циркулю: он начал острой иглой осторожно выковыривать грязь из-под ногтей. Старший помощник отвернулся от стола и начал подчеркнуто внимательно сверять показания приборов. На карту, прижатую по краям алюминиевыми кружками с прозрачной жидкостью, офицер старался не смотреть.

Капитан заглянул через плечо сухопутного адмирала и почувствовал, как у него зашевелились на голове волосы. Изломанный курс подлодки в нескольких местах пересекал сушу. Старпом встретился с ним глазами и виновато развел руками. Он попытался что-то сказать в свое оправдание, но Отто приложил палец к губам и сделал страшные глаза.

На их счастье, вошел кок и спросил разрешения подавать завтрак, хотя по времени это мог быть и очень поздний ужин. По лодке потянуло вкусным запахом кофе, смешанным с самогоном.

– Господин бек, вам накрыли в персональной каюте,– доложил командующему вахтенный офицер.

– Вот и чудненько. Когда понадобится помощь, зовите! – Батырбек жестом заправского подводника отдраил люк и нырнул в отверстие прохода. В этот раз, закрывая крышку люка, он не прищемил себе пальцы, как обычно, а только зажал полу роскошного халата. Из-за стальной заслонки послышались степные проклятия и пожелания прокисания кумыса неведомым врагам. Бек прекрасно помнил те времена, когда лучшим другом человека считался конь, а женщина знала свое место.

Капитан оглядел офицеров, подолгу задерживая взгляд, как бы оценивая каждого заново. Когда голос командующего затих в глубине стального нутра, Отто негромко сказал:

– Задрайте двери, чтобы не ходили тут всякие…

Когда последний барашек водонепроницаемой двери был довернут до упора, он так же тихо приказал:

– Старший помощник, доложите обстановку!

Старпом всем телом нависал над столом и торопливо вычищал ластиком оскверненную карту. Он перечертил курс и, сделав пометку у маленького клочка суши, затерявшегося на сплошном синем фоне с цифрами промеров мелей, отрапортовал:

– Идем, строго придерживаясь расчетного времени. К рассвету будем у цели.

– Николай, десант готов? – Вендт обращался к обер-лейтенанту запросто. У него было полное право на панибратство с разведчиком Кузнецовым после нескольких совместных операций.

– Все в полной боевой готовности, как обычно. За полчаса до операции разбудим богатырей – и в бой,– невозмутимо ответил Николай.

Они обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами.

– Идем на глубине сто сорок метров,– настала очередь доклада дежурного офицера.

– Добро,– принял к сведению капитан-лейтенант.– Продуть среднюю. Поднимемся повыше, на шестьдесят метров.

Трюмный матрос открыл вентиль воздуха. Между бортов зажурчала вода, вытесняемая из цистерны. Стрелка глубиномера дрогнула и медленно поползла к указанному делению. Палуба покосилась под ногами. Матрос, не спускавший глаз с прибора, перекрыл подачу воздуха. Подлодка медленно выпрямилась на ровный киль.

– Глубина шестьдесят,– доложил вахтенный.

Боцман – проверенный рулевой – плавно сдвинул рычаги. Субмарина уверенно продолжила движение. Служба в центральном отсеке вернулась в привычную колею. Люди, винтики армейского механизма, снова действовали в режиме, доведенном до автоматизма. Железный подводный монстр жил, повинуясь их командам…

«U-1277», подвсплыв на новую глубину, пересекла подводную впадину Неспасенных Душ. Округлое лобастое тело с горбом рубки пронесло в своем чреве экипаж и десантников над пропастью бездонного провала, над вершинами подводных гор, в водном пространстве которых не вращались винты ни одной подлодки. Во мраке бездны горные пики, невидимые взорам живых, жадно тянулись к поверхности. С каждым новым оборотом лопастей винтов заветное побережье становилось все ближе.

…Покачивая бортами на небольшой волне, в море болталась пара рыбацких шхун. Рыбаки, караулившие сети, поставленные на пути сезонной миграции косяков макрели, увидели, как под днищами их скорлупок проплыло гигантское веретенообразное чудовище в зеленовато-призрачном сиянии. За подводным исполином тянулся светящийся фосфоресцирующий след. «U-1277» выходила на исходную позицию.

Внутриотсечные динамики прохрипели голосом капитана: «Десанту – пятнадцатиминутная готовность. Группе усиления из личного состава экипажа получить в арсенале оружие и боеприпасы. Всем офицерам прибыть в центральный отсек». Сухо щелкнул выключатель связи. Вендт отключил переговорник и продолжил отдавать команды:

– Боцман, всплыть на перископную глубину.

Прозвенел звонок к всплытию. Подлодка плавно пошла вверх, продувая цистерны – легкие железного организма. Стрелка глубиномера задергалась и двинулась к нулевой отметке на циферблате.

Подняли перископ. Капитан-лейтенант вжал лицо в обрезиненный окуляр. Отто не отрывался от перископа. В линзах оптики сначала ничего не было видно. Сплошная темнота. Затем появилась тоненькая белая полоска утренней зари. Солнце еще не встало, стыдливо прячась за горизонтом. Над водной гладью начинался рассвет. В перископ стал виден берег. Пейзаж производил впечатление черно-белой фотографии: темная вода, серое небо и на их фоне белые песчаные дюны берега. Капитан повернул голову:

– Штурман, отметьте: «Четыре часа двенадцать минут. Вышли в заданный район». Лодка к всплытию!

Над морем пронесся тяжелый вздох. Две волны разбежались в стороны от того места, где из глубины вынырнула обтекаемая рубка субмарины с обводами леерного ограждения по верхнему краю. Одинокий баклан, ранняя пташка, кружил в вышине, примериваясь к огромной рыбине.

Подлодка бесшумно развернулась и двинулась вперед, подкрадываясь к берегу. На субмаринах серии «U» дополнительно стояли так называемые «электромоторы подкрадывания». Они позволяли с минимальной затратой энергии и почти беззвучно маневрировать. «U-1277» всплыла точно в запланированной точке.

Капитан-лейтенант тихо ликовал. Командующий военно-морскими силами Батырбек, пожалуй, не так уж безнадежен, как о нем думали все моряки. Бек, выросший в степи и видевший воду только в арыках, панически боялся морских просторов, но не переставал удивлять и преподносить сюрпризы. Одна прокладка курса вслепую чего стоила!

По коридору загрохотали ботинки матросов палубной команды. Они таскали тяжелые штормботы, свернутые в коконы, и чехлы с разборными веслами с энергией людей, понявших смысл жизни. За ними по полу зазмеился резиновый шланг, подсоединенный к баллону со сжатым воздухом. Им надуют резиновые лодки – и вперед, на штурм побережья. Берег будет наш!

Лязгнул открываемый люк. Первые матросы выбрались по трубе рубочной шахты на мостик и спустились на деревянный обрешетник палубы. Предутреннее море лениво колыхалось низкими волнами. Штормботы раскатывали на палубе и по очереди подсоединяли к их клапанам шланг с воздухом. Одинокая волна ударилась в борт и обрушилась водопадом на согнутые спины, обтянутые черными морскими бушлатами. Порезвившись с людьми, она тут же отступила, попытавшись напоследок обхватить ноги стоявшего с краю матроса. Растеряв силу натиска, волна с тихим ворчанием скатилась обратно и растворилась в океане. На прощание она успела погладить каблуки ботинок, примериваясь к следующему броску.

«U-1277» появилась там, где ее никто не мог ожидать. На часах было начало пятого. Промежуток времени с трех до пяти часов утра сухопутные военные называют «часом быка», а моряки – «собачья вахта». Организм человека так устроен, что в это время суток самый крепкий сон, бдительность притупляется. Более подходящего момента, когда легче всего резать часовых и застать врага врасплох, не придумать. На это и рассчитывали, собираясь высаживаться в предрассветный час. Если все пойдет по намеченному плану, гарнизон отряда падет минут за двадцать, не успев организовать оборону. А дальше можно молниеносным броском рвануть в Лукоморье. «Пощупать» жителей, мирно спящих в кроватках и досматривающих последние сны. Образцово-показательный блицкриг! Примерно такие мысли сменяли друг друга в голове капитана субмарины.

Подлодка бесшумно – на электромоторах – вошла в широкий залив и уверенно направилась к побережью. Вендт хотел спустить десантные штормботы как можно ближе к берегу. «U-1277» проплывала и проползала через такие места, которых нет ни на карте, ни в лоции. Приходилось искать путь на ощупь. Отто дал лодке дифферент на нос. Немного водяного балласта – и ее нос опустился чуть ниже кормы, а винты приподнялись. Из торпедного отсека послышались грохот, словно упала груда оцинкованных ведер, и богатырская ругань.

Субмарина теперь шла, как овчарка по следу, опустив обтекаемый нос и принюхиваясь ко дну. Так командир избегал опасности зацепить днищем грунт и поломать винты.

Крадучись миновали несколько поворотов по запутанному фарватеру. Неожиданно заскрежетало по правому борту. Застопорили винты. В центральном отсеке внимательно прислушивались. Акустик коротко доложил:

– Напоролись на песчаную мель.

На самом малом ходу медленно поползли дальше. Опущенный нос действовал безотказно, как палочка слепца: когда натыкались на препятствия, то капитан-лейтенант либо обходил их, либо подвсплывал и переползал через отмель.

Все это время на палубе кипела работа, не затихая ни на минуту. Матросы обвязались веревками вокруг пояса и между собой, как альпинисты в связке, страхуя друг друга. Пока спасало то, что на море стоял штиль. Но, когда нос лодки зарывался вниз, свистопляска волн начиналась с новой силой.

Черные муравьи упрямо копошились на деревянном обрешетнике палубы, надувая лодки иногда по грудь в воде. Матросы в очередной раз показали свой многолетний боевой опыт, опыт людей, привыкших преодолевать любые преграды, встающие на пути. Этому их учили на флоте: не обращать внимания на личное – боль, страх, смерть…

Капитан-лейтенант затянул под подбородком жесткий ремешок армейской каски. Под стальной шлем он предусмотрительно подложил пилотку. Необмятые амортизационные ремни неприятно врезались в голову. Сквозь обшивку корпуса стало слышно невооруженным ухом, как клокотала за бортом вода, словно подлодка попала в кипящий котел. Изредка снаружи что-то царапало днище. Скрежещущие звуки разносились по затихшим отсекам. Экипаж понимал: одна ошибка капитана – и подводный корабль станет огромным стальным гробом.

Отто по скобам взобрался на мостик рубки. Перед этим он дважды повторил приказ: «Ни в коем случае не будить командующего военно-морскими силами. Поставить у двери каюты Батыра кока наготове, с полной кружкой и легкой закуской. Очень легкой, чтобы сразу с ног валило!»

Капитан-лейтенант не стал брать автомат, ограничившись кобурой с пистолетом. Командир должен руководить боем, а не стрелять. Подлодка яростно пенила кильватерный след и резала волны. Пальцы Отто лежали на холодном мокром железе комингса – крае люка. Под ладонью он чувствовал равномерную дрожь, передаваемую двигателями всему корпусу подлодки. Дрожь от пальцев перекинулась телу, подбираясь к сердцу. Но это был не страх. Это было волнение и беспокойство: как лучше выполнить то, что доверено?

– Ну, как там у вас? – крикнул Отто матросам сверху, с сухого пятачка.

– Порядок… почти все готово… еще одну минутку, герр капитан,– отплевывался с палубы боцман.

– Шевелитесь быстрее, вареные медузы! Копошитесь, как полудохлые крабы!

Боцман никогда не признавал подобных выражений. Он был мрачным практиком и питал слабость к более соленым словечкам. Старый моряк проревел несколько крепких фраз, переведя пожелание капитана на более понятный морякам язык. Чтобы понять силу настоящего моряцкого сленга и его шокирующую прелесть, нужно быть настоящим боцманом.

Матросы засновали по палубе с удвоенной скоростью. Отто всматривался в берег. Среди песчаных дюн показался островерхий конек крыши «Избушки рыбака» с двумя дверьми. Нехорошая улыбочка искривила губы капитана. Он знал, что за бревенчатыми стенами скрывается замаскированный под избушку дот. Единственная долговременная огневая точка с двумя пулеметными амбразурами, притаившимися за дверьми,– ключевое место обороны защитников побережья. Охрипшим голосом он передал по переговорной трубе в центральный пост новый пеленг. Подлодка рыскнула носом на новый курс. Теперь будущее место высадки десанта надежно закрывали высокие дюны, вздымавшиеся между лодкой и дотом. Последний рывок на финишной прямой. Впереди – славный приз. Готовься, сонный городишко!

Подлодка шла уверенно, с каждым мигом приближаясь к берегу. Штурман отметил жирным красным крестом место высадки. Сбавлен ход до малого. Стоп, машина! Лодка остановилась, проплыв по инерции с десяток метров.

На трапе показались ноги капитана. Он поправил сползшую на глаза каску, к которой еще не успел привыкнуть, и скомандовал:

– Готовность «ноль»! Десант на палубу! Приготовиться к высадке!

Вахтенный продублировал приказ по внутренней сети. Во всех отсеках из динамиков проскрежетали слова команды. Притихшие отсеки ожили.

Из узкого коридора послышался громкий лязг металла. В проеме люка показался Кузнецов со шмайссером в руке и подсумком с магазинами к автомату на боку. Следом за ним в центральный отсек бочком пролезли богатыри, звеня доспехами и оружием. Ермак осторожно держал на отлете алебарду, стараясь никого не поранить лезвием, наточенным до остроты бритвы. Сзади толпились матросы с автоматами и в касках. Концы стволов заканчивались прикрученными к ним короткими толстыми цилиндрами, похожими на приборы бесшумно-беспламенной стрельбы. В тесных коридорах пару раз случился затор. Дизелисты, электрики и торпедисты, включенные в состав десанта и не успевшие привыкнуть к сухопутному оружию, умудрялись цепляться за все, что попало, в том числе и друг за друга. Окрики и команды быстро ликвидировали толчею в проходе. Экипаж «U-1277» был сплаванным, испытанным в штормах, но еще ни разу не принимал участия в сухопутной операции. Человеческий ручеек потек дальше, плавно перетекая на палубу. Вместе с моряками в десант вошли и офицеры-подводники.

Почти все члены экипажа входили в штурмовую группу. Богатыри могли справиться и собственными силами, но ставки были слишком высоки. Командир не мог рисковать. В состав десанта включили всех членов экипажа субмарины, свободных от вахты. Победу решили вырвать любой ценой.

– Был у нас в Сибири случай: маленький островок ночью за берег приняли. Высадились, пошли, а дальше – вода. Навтыкали тому, кто ладьей правил,– порадовал воспоминаниями Ермак.

– Да ладно! – ухмыльнулся Добрыня.– Все равно, лучше на берегу. Как ни крути, землица. Глядишь, куда надо дойдем.

Муромец покосился на алебарду Ермака.

– Не лень было точить?

– Привычка,– коротко ответил Ерофей.

– Все готовы? – для проформы уточнил Кузнецов. Он командовал десантом.

– Всегда готовы! – ответил за всех Алеша Попович и шутливо отсалютовал рукой в булатной перчатке, попутно своротив мерно жужжавший гирокомпас.

Капитан-лейтенант скривился, как от зубной боли. Он отметил про себя, что его корабль «ослеп», но вслух ничего не стал говорить. На место они приплыли. А потом… потом можно будет попытаться починить хрупкий навигационный прибор. Если выполнят боевое задание.

Плавать без гирокомпаса – все равно, что канатоходцу с завязанными глазами идти по канату без страховки. Неразумно, и нет даже призрачной надежды на благоприятный исход. Не мог молодой богатырь раньше раскурочить прибор?! Тогда подводники имели бы законное право не выходить в боевой поход. Все у них происходит не вовремя…

Матросы спускали штормботы на воду. Лодка подработала винтами. Теперь стальная туша прикрывала резиновые лодки своим корпусом от волн, набегавших со стороны океана.

По веревочному трапу десантники спускались вниз, в маленькие суденышки, казавшиеся на фоне громадной «U-1277» еще меньше.

«Зря мы сюда заявились,– подумал Отто, вспомнив Ермака, ковырявшего алебардой пол отсека. Он подозрительно разглядывал безлюдный берег, раскинувшийся перед ним.– Чужие мы здесь».

Десантники погрузились в штормботы. Пора! От субмарины отвалили резиновые скорлупки, вздрагивая на гребешках волн. Гребцы ударили веслами, и лодки устремились к ослепительно-белому песчаному пляжу. Весла синхронно пенили воду. Загребные выкрикивали счет, задавая ритм. Матросы с напряженными лицами мерно сгибались и разгибались.

Лодки удалялись от субмарины, приближаясь к берегу. В первых лучах рассветного солнца сверкали доспехи богатырей, черным глянцем блестели автоматы, качались в такт каски с эмблемой немецких крингсмарин на правой стороне: морской конек с кинжалом, зажатым свернутым в кольцо кончиком хвоста.

Как бы ни были хороши три богатыря, совершенными боевыми машинами они станут только после того, как выберутся на сушу и ощутят под ногами твердую почву. До этого момента витязи всего лишь люди, заключенные в груду железа с отрицательной плавучестью. Их боевые возможности напрямую зависят от того, насколько быстро они покинут палубу подлодки и окажутся на земле.

Мореходность трех штормботов, в каждом из которых сидело по богатырю, оказалась значительно хуже тех, в которых сидели обыкновенные десантники без доспехов. Тяжело осевшие на воде лодки грозили зачерпнуть бортами воду.

К берегу двигалось шесть лодок с бойцами штурмового отряда. Первая волна десанта почти достигла берега. «Плавучие чемоданы» с дружинниками заметно отставали. Матросы, выбиваясь из сил, налегали на весла. Еще надо было вернуться за оставшимися на палубе. Богатырей можно было высадить и во второй группе, но «перестановка слагаемых» могла серьезно повлиять на сумму.

В сложившейся ситуации задача состояла в том, чтобы подойти к самому берегу, уловить момент, когда штормботы уткнутся в грунт, и этим облегчить всем высадку. В этом месте к побережью подходили впервые, глубина была неизвестна. Расчет был на удачу. Хотелось, чтобы десантники не оказались даже по пояс в воде и по возможности сухими выбрались на берег. Идеальным мог быть случай, когда они с носа лодок выберутся на берег. Подход к самой кромке прибоя грозил риском пропороть резиновое днище и борта о камни, поросшие ракушками, и острые веточки кораллов.

Раздалась команда офицера: «Десант на берег!» Кто-то прыгнул – глухо плюхнула вода. Лодки с каждой секундой пустели. Было слышно, как тихо ругается Ермак, пытаясь отделить от голенища сапога маленького осьминога. Головоногий молниеносно менял окраску тела, но отцеплять щупальца не спешил. Победил человек. Сброшенный в воду осьминожка быстро погрузился, оставив после себя расплывающееся чернильное пятно.

К огорчению капитана, идеальной высадки не получилась, но все равно к пляжу удалось подойти так, что десантники только набрали воды в сапоги и ботинки.

Солнце вставало из океана за подлодкой. Отто удовлетворенно отметил: светить оно будет в глаза обороняющимся. Если, конечно, кто-то сможет оказать им сопротивление. Звезда по имени Солнце сегодня была у них в союзниках.

По корпусу подлодки пробежала широкая тень. «Ну и птички здесь водятся!» – удивленно подумал Отто и, подняв вверх голову, остолбенел. Высоко в небе парил дельтаплан, раскрашенный в триколор: синий, белый, красный. По бокам сверкали двуглавые орлы, вышитые золотой нитью на дешевой парусине. Ткань была натянута на хлипкий самодельный каркас из бамбука. Под куцыми крылышками, в подвеске ремней и веревок смешно болтался человек в синем мундире с тоненькой ниточкой витого аксельбанта. На груди воздухоплавателя, парившего в вышине, блеснул искоркой четырехлучевой Георгиевский крест. Штабс-капитан Нестеров справедливо считал, что можно летать и на воротах от дома, если потоки воздуха обладают достаточной мощностью и к створкам приделаны рули.

Фигурка судорожно дергалась из стороны в сторону, пытаясь развернуть дельтаплан в обратную сторону. Первый заход на подлодку не получился.

Капитан-лейтенант злорадно оскалился. Но радовался он, как оказалось, рано. Бесшабашному летуну удалось справиться с хлипкой конструкцией из палочек и лоскутов. Трехцветный треугольник медленно, по крутой дуге развернулся, опираясь крыльями на поднимающийся от океана тугой, спрессованный воздух. Он нацелился на субмарину и начал рывками снижаться. Да, это вам не аэроплан или истребитель, где управление не зависит от прихотей воздушных потоков.

Это был второй вылет Нестерова на самоделке. До этого он примечал, где летал одинокий альбатрос. В первом взлете, там, где линия полета дельтаплана точно совпадала с линией полета птицы, он набирал высоту. Сейчас ас потерял воздушную дорогу буревестника, и машина сразу же стала плохо слушаться управления. Планер неудержимо затягивало в спираль штопора. Он судорожно дергался, скрипел, как будто хотел развалиться на части.

Вендт не отрываясь смотрел на неумолимо приближающееся воздушное чудо, одновременно вытаскивая из кобуры пистолет. Вот досада: он забыл прикрутить на ствол парабеллума специальную насадку. Стрелять по воздушной цели было нельзя. Капитан погрозил покорителю неба кулаком с зажатым в нем пистолетом.

– И вам доброго утра, Отто Фридрихович! – донеслось в ответ с небес. Нестерову сверху показалось, что маленькая фигурка моряка приветливо машет ему рукой. Интеллигентного офицера с любой высоты видно.

Штабс-капитан выровнял маленький дельтаплан, больше похожий на большого воздушного змея. Он заходил на второй боевой заход. Подводная лодка была как на ладони. Промахнуться нельзя было никак. Нырнет в глубину, затеряется в океане – попробуй ее потом найди. Второго шанса не представится. «Надо было начинать разворот раньше и взять больше угол упреждения,– огорченно подумал Нестеров.– Кто же знал, что ветер будет попутно-боковым?»

Летчик судорожно дергал на себя тугую ручку бомбосбрасывателя. Рычаг наконец поддался. Человек в очередной раз одержал верх над техникой. Планер дернулся, освободившись от лишнего веса, и рванул вверх, поближе к облакам. Авиабомба, закрепленная под телом летчика, вырвалась из объятий скоб держателей и ринулась вниз. Она падала точно в цель, на субмарину.

Ветер громко засвистел оперением стабилизатора, радуясь новой игрушке. Но тут подвела подъемная тяга. Дельтаплан клюнул носом и, сорвавшись в штопор, понесся вниз, догонять подружку. Летчик отчаянно пытался выровнять полет хрупкого воздушного судна, но нисходящий воздушный поток пересилил потуги отважного летуна. Всему рано или поздно приходит конец. Пришел он и полету человека, возжелавшему летать, аки птица. Неуправляемая конструкция камнем рухнула в волны недалеко от субмарины.

До этого момента капитан лодки, замерев от ужаса и невозможности повлиять на ход событий, наблюдал, как от дельтаплана отделилась темная точка и стала стремительно приближаться, увеличиваясь в размерах. Она падала точно на голову офицеру. Смерть летела, развернувшись головкой с взрывателем вниз. Нарастающий свист перерастал в вой, памятный моряку со времен бомбардировок Гамбурга. Такое не скоро забудешь. Отто обреченно зажмурился. Приплыли!

Гулкий удар исполинского молота по корпусу сотряс субмарину от носа до кормы. Палуба завибрировала, отозвавшись глухим стоном на удар, нанесенный из поднебесья с нечеловеческой точностью. И тишина. Больше ничего не происходило. Только волны хлюпали, лениво толкаясь в борт, и слышалась громкая ругань за бортом. Выпутавшийся из ремней подвески летун оттолкнулся от дна и всплыл к поверхности, догоняя последние пузырьки воздуха.

Золотопогонник нецензурно комментировал особенности конструкции и систему управления дельтаплана. Словарный запас штабс-капитана был богат, как у биндюжника в третьем поколении.

Отто осторожно открыл глаза, хлопая ресницами. Потопление корабля отменялось. На палубе между стомиллиметровым орудием и рубкой лежал расколовшийся от удара самодельный корпус авиабомбы. Разлом шел по свежим сварным швам, блестевшим синей окалиной. Смертоносная начинка – белый песок – высыпалась на палубу. Образовалась идеально правильная пирамидка. Набежавшая волна лизнула кучку десятикилограммового эквивалента тротила и разочарованно вернулась обратно в океан. Песка на дне и так хватало. На боку авиабомбы шла белая надпись старославянской руницей «За Лукоморье». Летучая смерть на поверку оказалась фальшивой болванкой. Она вызвала гомерический хохот у всех сгрудившихся возле рубки десантников, готовившихся к посадке на подходившие за ними пустые штормботы. Приближалась высадка второго отряда. Напряжение последней минуты требовало выхода. Смех – естественная реакция людей на пережитое. Долго сдерживаемое возбуждение прорвалось наружу, снимая непомерную нагрузку с нервов. После страшного душевного напряжения жизнь кажется вдвойне прекрасней.

Капитан перегнулся через ограждение и злорадно прокричал пускающему пузыри летчику:

– Ваши Кулибины не могли придумать «оружия возмездия» получше? Это все, на что вы способны?! – Вендт повернулся к матросам палубной команды.– Выловите из воды этого камикадзе, пока он не отправился на корм акулам.

Перед мысленным взором боцмана появилась картина. Он стремительной тенью с косым плавником поднимается из глубины к человеческому силуэту, распятому на поверхности и подсвеченному солнечными лучами. Раскрывается пасть с зубами в несколько рядов. Ближе, еще ближе… Моряк тряхнул головой, прогоняя наваждение, и бросился выполнять приказ капитана.

Через минуту штабс-капитан сидел на поручне ограждения, нахохлившись, как мокрая курица. Он весело скалился, ничуть не смущаясь компании, в которой оказался. Попадать в передряги и авиакатастрофы ему было не впервой.

– Мягкой посадки не желаю. Поздно! Загубил машину и радуешься, небесный тихоход?! – Ехидству капитан-лейтенанта не было предела.– Теперь комиссар с тебя три шкуры сдерет. Он хоть и атеист, но душу из тебя вынет. Фурманов на тебя давно зуб точит. А тут такой повод: единственная боевая единица военно-воздушных сил Аркаима – и почему-то под водой! – Отто еще раз глянул за борт.– На глубине… метров эдак пятнадцати—двадцати. Странно, правда?

– Не-а! Руки коротки! – Нестеров аккуратно снял с золотого погона морскую звезду и бросил обратно в океан.– Я сам построил «Стремительный зигзаг». На свои кровные в свободное от службы время. Дельтаплан так называется,– пояснил летчик и, смутившись, поправился: – Точнее, назывался.

Воздушная этажерка сейчас покоилась на дне. По ней ползали крабы, обживая новый дом. По песку медленно двигались перламутровые моллюски, оставляя за собой извилистый след. Величаво и не спеша проплыл широкий, как шкаф, скат хвостокол, отбрасывая тень на светлое песчаное дно. Не везло Нестерову на воздушные аппараты. Ну, не везло – и все тут.

– «Стремительный зиг… заг». Хорошее название. В нем что-то есть,– мечтательно произнес морской офицер, словно пробуя слово на вкус.– А вы не безнадежны,– продолжил капитан после недолгого раздумья.– Вы придумали на редкость значимое название. Зиг… заг. Можете не гордиться, у контуженых такое бывает сплошь и рядом. Кофе хотите? Настоящего адмиральского, очень крепкого! – Капитан подлодки подмигнул штабс-капитану.

– А т-т-то! – утвердительно пролязгал зубами замерзший Нестеров.– На камбузе, у кока?

– Как обычно,– подтвердил Вендт.

Летчик тихо засмеялся. Он слез с бортового ограждения и зашлепал к открытому люку рубки, хлюпая водой в сапогах.

Матросы очистили палубу от обломков авиабомбы, столкнув их за борт. Вторая, она же последняя, часть десанта грузилась в штормботы. Лодки одна за другой отваливали от борта в сторону берега. Скоро на палубе остались только капитан и дежурная вахта у зачехленного орудия. Комендоров артиллерийского расчета тоже зачислили в штурмовую группу.

Один за другим десантники высаживались из штормботов на берег. Нервы у всех были напряжены до предела, особенно когда лодки второй волны десанта подошли к песчаному пляжу. Капитан подлодки разглядывал сушу в бинокль. Он был почти уверен, что противник, несмотря на все принятые меры обеспечения скрытности, заметит приближение десанта с океана. Интуиция подсказывала: там, в прибрежных дюнах, уже давно наблюдают за ними, но пока не спешат себя обнаружить. Каждая секунда казалась вечностью.

Штормботы высадили последних матросов с субмарины. Все десантники оказались на берегу и двумя нестройными колоннами зашагали в глубь острова. Кузнецов шел во главе второй. Он вел свой отряд несколько позади, параллельно первой колонне штурмовиков.

Отто, внимательно наблюдавший за ними в цейссовскую оптику, облегченно вздохнул и опустил бинокль. Впереди шли три витязя. Им предстояло первыми вступить в бой, стяжать славу богатырскую.

Под ногой Алеши Поповича громко щелкнуло. Он не успел посмотреть, на что умудрился наступить. На пляже раздался глухой взрыв. Когда песчаное облако, поднятое взорвавшейся миной, развеялось, стало видно, что доспехи дружинников и идущих за ними моряков испятнаны кровавыми кляксами. Мина зацепила всех, находившихся рядом с Алешей.

Один за другим люди валились кеглями на белый песок.

Идущие следом испуганно шарахнулись в разные стороны. Взрывы гремели один за другим. Десант угодил на минное поле. Авангард – первая колонна десантников – был почти полностью уничтожен в считаные секунды. На ногах остался стоять один Муромец. Он удивленно провел рукой по кольчуге, поднес к лицу булатную рукавицу, окрасившуюся в красный цвет:

– Шалишь! Нас так просто не взять!

Шаг… еще шаг… с легким шелестом он вытащил из ножен меч-кладенец. Вытертая рукоять привычно легла в ладонь. Муромец оглянулся. Ермак и побратимы лежали вперемежку с моряками в черных бушлатах, припорошенные белым песком.

Муромец упрямо шагнул вперед. Взрыв мины опрокинул бронированного исполина на берег. Богатырь завалился на спину, широко раскинув руки в стороны. Солнце светило в лицо, выжимая слезы. Илья глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Одновременно с первыми взрывами мин прибрежные дюны ожили. Противник открыл шквальный пулеметный и автоматный огонь. Неприятная неожиданность: враг ждал десантников, держа палец на спусковом крючке. Первый штурмовой отряд был полностью уничтожен, второй рассыпался цепью у полосы прибоя и лихорадочно окапывался, зарываясь в песок. Кругом все кипело от огня. Среди дюн замелькали фигурки в защитной форме. Обороняющиеся, вдохновленные первым успехом, решили контратаковать и сбросить остатки десанта в море. Атакующие и обороняющиеся поменялись ролями. Кузнецов лающим голосом отдавал команды, руководя обороной. Матросы стреляли плохо. Но стена автоматного огня остановила наступавших. Фигурки атакующих, нелепо взмахивая руками и роняя оружие, валились на песок. Между двух дюн, напоминавших очертание седла, запульсировал огонек пулемета.

…Оцепенение навалилось на капитана субмарины. Ему показалось, будто все его чувства внезапно отключились. Пропали звуки. Пропал шум боя. Отто не чувствовал бинокля в руках. Осталась только картинка в окулярах, прижатых к глазам. Вендт отчетливо видел, как невидимый пулеметчик косит остатки его экипажа. Он перечеркивал короткими очередями одного матроса за другим. На черной форме распускались красные цветы попаданий.

Вендт опустил бинокль и прокричал команду в переговорную трубу: «Малый вперед!» Операция с треском провалилась. Шансы на успех таяли, как лед под солнцем. Оставалась слабая надежда: подойти поближе к берегу и спасти остатки десанта. Моряки, теснимые со стороны берега, несли огромные потери. Еще один матрос ткнулся черной каской в песок.

Заработали двигатели, вода вспенилась за кормой. Полускрытое водой тело подлодки, как проснувшийся аллигатор, лениво поплыло к берегу. До суши оставалось метров сто пятьдесят, когда капитан ощутил сильный толчок – субмарина налетела на установленный на малой глубине исполинский стальной еж.

– Карамба! Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! – бесновался Отто, разглядывая стальную конструкцию, тянущую со дна иглы сваренных двутавровых балок.– Они что, с ума посходили на этом острове?!

Вода с шумом поступала в пробоину. Внутри лодки погас свет, посыпалось стекло разбившихся лампочек. Казалось, неодолимая сила раздирает подлодку на части. Горизонтальные рули заклинило. Лодка уткнулась носом в грунт.

Переговорная трубка прокаркала голосом вахтенного: «В отсеке камбуза пробоина!» Потом из раструба переговорника хлынула морская вода. Вокруг лодки на поверхности моря расплывалось огромное радужное пятно. Потекла поврежденная цистерна с соляркой. У капитана мелькнула мысль: «Ну, все, конец! Приплыли!»

…Кок лечил штабс-капитана Нестерова от насморка. Потом к ним присоединился командующий военно-морскими силами, бек, заглянувший на огонек камбуза и запах свежего первача. Дальнейшее лечение продолжилось под его чутким руководством. Следующим в череде профилактики простудных заболеваний стал страшный удар лодки о подводное инженерное заграждение. Вода журчащим фонтаном забила из пробитого корпуса.

Не отдавая себе отчета во всем происшедшем, не успев даже толком закусить, герои сразу же начали спасать субмарину. Действительно, замешкайся они, начни выяснять подробности, вода, жадно рвущаяся в отсеки и на камбуз, затопила бы подлодку. Они задраили переборочную дверь и начали заделывать пробоину.

Трое отважных изолировали себя ото всех и вся: от остальной лодки, от внешнего мира, от оставшихся на борту членов экипажа. Подводник-повар, сын степей и воздушный ас остались в кромешной тьме, один на один с пробоиной, в холодной соленой воде.

Началась отчаянная борьба с океаном, решившим вернуть в свою коллекцию беглое судно. Храбрецы начали на ощупь заделывать пробоину. Сначала попытались заткнуть пробоину пухлым телом Батырбека. Но бек хотел жить не меньше других и моментально угрем выскользнул из мокрых рук. В ход пошли сковородки, бачки и кастрюли. Все без следа исчезало в пучине. Затем настала очередь штатных средств борьбы за живучесть. К пробоине подвели просмоленный брезентовый пластырь и перекрыли доступ воды в отсек. Немедленно запустили помпы на осушение камбуза.

Вслед за ними заработал и турбонасос. Великолепная тройка не просчиталась ни в чем. Они вовремя задраили дверь, вовремя заделали пробоину. Вот только бек оказался сильнее, чем они думали. А может, он любил жизнь больше всех, одновременно слишком презирая смерть, чтобы отдать себя в ее лапы на голодный желудок? Наверное, это и спасло субмарину, а вместе с ней маленький подводный самогонный заводик. Вода перестала поступать внутрь лодки, насаженной на стальные балки, как огромная рыбина на гарпун. Беды преследовали экипаж лодки одна за другой, как волны. А так хорошо все начиналось!

На поверхности океана было пустынно и грязно. О недавней пробоине напоминало растекшееся радужное пятно солярки. Посреди него плавали куски пробковой крошки от спасательных жилетов, обрывки газет, красный малахай адмирала и картофельные очистки. Багром на длинной палке вахтенный матрос подцепил отороченную мехом шапку степняка и втащил на борт. Матрос осторожно выжал головной убор и аккуратно положил его на затвор орудия высыхать. Лучи дымчато-красного шара солнца, выкатившегося из-за горизонта, начинали ощутимо припекать.

Из открытого люка высунулась голова. Густав, повелитель сковородок и змеевиков, он же кок субмарины, надевая на ходу белоснежный поварской колпак, слез с рубки на палубу, балансируя с большим никелированным термосом и алюминиевой кружкой в руках. Протанцевав по наклонившейся палубе, он стал перед капитаном, промокший до нитки. Только накрахмаленный головной убор кок умудрился сохранить сухим.

– Господин капитан-лейтенант! Стаканчик не желаете выкушать? С утра не ели, не пили.

– Кофе? – задумчиво взглянул на него Вендт.– Горячий?

– Холодный, герр командир, и не кофе. Есть напитки получше! Этот термос хорошо температуру держит.

– Сам-то небось уже пробовал?

Густав промолчал, ловко отвинтил крышку, широко расставив ноги на палубе, зарывшейся носом в океан.

– Ладно, налей кружечку,– решительно сказал Отто.– А потом всех на борту угости. Когда еще свободная минутка выпадет…

– Что вы тут делаете, а? Пьете? Без меня? – прогремел вопль из люка.

Кружка выпала из рук капитана. Кок подхватил ее на лету, расплескивая самогон из термоса. Отто вздрогнул, кровь отлила от сердца и прилила к пяткам. Из люка показалась голова адмирала в фашистской каске, натянутой задом наперед. Он с трудом пролез в отверстие. Мешали два спасательных жилета, надетые поверх бухарского халата. Следом за ним полезли матросы. Последними на палубу выбрались штабс-капитан Нестеров и акустик Ганс, так и не снявший наушников. Все были мокрые с ног до головы. Скоро на палубе собралась небольшая угрюмая толпа. Собравшиеся выжидательно смотрели на термос в руках кока.

Вендт ковырял носком ботинка настил палубы, искоса разглядывая профиль командующего военно-морскими силами. Странное выражение было на этом обветренном степью лице с зеленоватым оттенком. Не выражение разочарования в провале операции, нет! А такое выражение, будто бек удержался на краю пропасти, избежал страшной опасности, еще не вполне веря в свое спасение. Батыр не сводил глаз с кружки в руках капитан-лейтенанта. Кадык дернулся на шее. Он судорожно сглотнул слюну и сказал:

– Вы чудовище!

– Нет, я командир «U-1277»,– попытался внести ясность капитан-лейтенант. Он всегда плохо понимал намеки.

– Тебе надо вырвать сердце и скормить акулам! – настаивал адмирал, снимая каску. Первые признаки похмелья неудержимо разгорались в организме. Терпение у Батыра лопнуло.– Наливай!

Кок наклонил термос над кружкой. Прозрачная жидкость, булькая, полилась из горловины. Аромат свежего первача перебил все запахи вокруг, даже безбрежный океан спасовал. Отто повеселел. Разнос за бездарный провал задания откладывался. Набежавшие тучи трибунала над офицером развеялись.

– Стакан по кругу! – простуженно шмыгнул носом Нестеров.

Матросы на палубе одобрительно загудели. Всем понравилось предложение неунывающего летчика.

Батыр крякнул, оторвавшись от кружки, и вытер засаленным рукавом роскошного халата рот:

– Кока поощрить своей властью! Молодец! – Бек вцепился обеими руками в леера и обвел мутным взглядом океан.– Опять вокруг одни волны. Кто бы знал, как мне все это надоело! – Он прислушался к внутренним ощущениям. Похмельный синдром исчез без следа, растворившись в хорошей дозе алкоголя. Остались только легкая грусть и небольшая трясучка рук. Если специально не приглядываться, то и не заметишь.

Батыр навсегда запомнит картину последних событий: узкий, как гроб, отсек камбуза, темная холодная вода, серый брезент пластыря, вздувшийся нарывом на пробоине в борту. «Буду помирать, строго накажу всем в ауле: близко к открытой воде не подходить. Никогда! Арыки обходить стороной».– Так думал бек, стараясь не смотреть на волны.

– Жизнь налаживается. Надо только не делать дело и не думать о последствиях.– Батырбек поднял непросохший малахай и тут же нахлобучил его на голову. Провонявший соляркой головной убор сполз бесформенным комом на глаза. Ничего не стало видно: ни берега, ни проклятого океана. На душе сразу полегчало.

Еще несколько раз десантники пытались прорваться в дюны. Но каждый раз их останавливал, пригвождая к песку, скупой, но точный огонь пулемета. Между дюн виднелся зеленый щиток «максима». «Близок локоток, да не укусишь,– думал Кузнецов.– Далеко засел. Гранату не добросить, нет».

Моряки пытались окопаться. Неглубокие окопы сразу наполнялись мутной водой. Из командиров остались двое: обер-лейтенант и боцман. Именно они объединили вокруг себя разрозненные группы уцелевших моряков.

Пулеметчик теперь стрелял непрерывно. Песочные фонтанчики пуль надвигались кипящей завесой. Шум прибоя потонул в сплошном грохоте. Лежащий рядом с Кузнецовым моряк отстреливался короткими очередями. Он экономил патроны, в десант им выделили мало боеприпасов. Специальные патроны всегда были в дефиците.

Штурмовой группе под командованием боцмана удалось нащупать слабое место в обороне защитников побережья на левом фланге. Короткими перебежками моряки стали обходить позицию пулеметчика. Залегшие на берегу, у кромки прибоя, автоматным огнем прикрывали отчаянный бросок моряков, рванувших на прорыв обороны. Нескольким матросам, ведомым битым морским волком, удалось добраться до дальней дюны. Теперь они были под прикрытием пологого песчаного бархана, в мертвой зоне пулемета. Неизвестно, что именно послужило причиной решения прорываться в глубь вражеской территории: стремление выполнить поставленную задачу либо просто желание вырваться из-под шквального огня. Факт остается фактом: нескольким десантникам удалось добраться до песчаной горы. Их путь до укрытия можно было проследить по черным бушлатам менее удачливых моряков. Пятна попаданий красными язвами выделялись на черной форме…

Защитников дота внутри «Избушки рыбака» было мало. Строго говоря, он был один. Внутри бетонной коробки форта сидел на ящике с патронами красноармеец Филиппов – стажер отряда, кандидат в сотрудники отдела спецопераций. За ночь Петруха не сомкнул глаз ни на секунду. В предрассветной мгле он видел в квадратик амбразуры, как в залив бесшумно скользнул хищный силуэт вражеской субмарины, но ничего сделать не мог. Немецкий капитан рассчитал все точно. Стволы двух станковых пулеметов бесполезно торчали из бойниц. Враг находился в мертвой зоне дота, надежно укрытый высокими прибрежными дюнами.

Наступил рассвет. Громыхнул взрыв, за ним другой, третий… Петруха замер у амбразуры, напряженно вслушиваясь. Глухие хлопки разрывов потревожили безмолвие раннего утра. «На минное поле наскочили,– обрадовался Петруха. В отряде орудий отродясь не было, кроме карманной артиллерии – гранат.– Не зря мы весь берег накануне перекопали. А потом еще граблями разравнивали, чтобы незаметно было».

Застучали автоматы. Противник надолго замолчал: минное поле серьезно проредило боевые порядки. Но десантники не оставляли надежды пробиться из огненного мешка засады в глубь острова.

Стажер мерил шагами помещение маленькой крепости. От турели центрального пулемета до бронедвери ровно семь шагов. У него был строгий приказ командира: сидеть в доте и не покидать его ни под каким предлогом.

За дюнами грохотал бой. Товарищи там, а он отсиживается за метровыми бетонными стенами. Внутреннее противоречие раздирало Филиппова: с одной стороны – приказ, а с другой – душевные терзания. Дисциплина в очередной раз не устояла перед натиском совести.

Петруха прикрутил на винтовку черный цилиндрический набалдашник. На инструктаже всех предупредили: если кто-то будет стрелять без насадки, то до трибунала не доживет. Это стажер усвоил крепко. Приказ, подкрепленный обещанием немедленной кары, быстро добирается до подкорки мозга, минуя сознание.

Он с трудом открыл, а потом закрыл бронированную дверь дота, навалившись на нее всем телом. Сухо щелкнул ключ в замке. Петруха быстро написал записку: «Ушел за патронами. Скоро буду» и повесил замусоленный клочок бумаги на гвоздик, торчащий из двери избушки. Деревянную дверь он закрывать не стал, а ключ от бронедвери дота спрятал под первую ступеньку крыльца. Стажер рассудил здраво: свои знают, где тайник, а чужому никогда в голову не придет искать ключ от секретного объекта.

Посчитав, что теперь его совесть чиста, Петруха с трехлинейкой наперевес помчался туда, где стрелял «максим» и коротко огрызались автоматы.

Филиппов с трудом поднимался на высокую дюну. Худые ноги в ботинках и обмотках почти до колен вязли в сыпучем песке. Вот и верхушка гребня. Ах, как вовремя! Правильно говорил товарищ Задов: «Плюнь, Петро, на эти приказы. Отцы-командиры все равно ничего путного не придумают».

Внизу короткой цепью шла группа автоматчиков в черной форме. Враги были как на ладони. Цель – лучше не придумать. «Сейчас я вас расщелкаю, как в тире»,– подумал Петруха, вскидывая приклад тяжелой винтовки к плечу.

Мало того, что грань между жизнью и смертью тонка, так она еще зачастую проходит совсем близко. Елки-палки!.. Песок предательски оплыл под ногой. Ботинок зацепился за ботинок, и стажер кубарем полетел вниз, чудом не пропоров себе бок длинным четырехгранным штыком. Он скатился прямо под ноги коренастому моряку, похожему на огромного краба, напялившего на панцирь черный бушлат с золотыми боцманскими нашивками на рукаве и повесившего на грудь серебряную дудку.

На Петруху сверху вниз угрюмо смотрел моряк. У него было скуластое квадратное лицо с острым подбородком. Козырек каски с нарисованным морским коньком нависал над глубоко сидящими глазами. Вот только глаза у него были не крабьи, а акульи, такие же холодные и ничего не выражающие. Стажер попытался подняться с песка, опираясь на винтовку.

Подводник резко выбросил вперед руку и ухватил винтовку за цевье. Петька дернул трехлинейку к себе обеими руками. Безрезультатно. Винтовка не поддалась ни на сантиметр. Хватка у немца с акульими глазами была железная. Остальные подводники обидно заржали. Их откровенно забавляла необычная ситуация, в которую угодил стажер.

Немец легко вырвал винтовку у Филиппова и одним движением вытащил из нее затвор. Он взял оружие за ствол и легко перебросил через соседнюю дюну. Затвор полетел в противоположную сторону. Из-за дюны, куда улетела винтовка, раздался вскрик.

Немцы перестали смеяться и схватились за автоматы с такими же цилиндрическими насадками, как у красноармейца.

Боцман вытянул в сторону стажера указательный палец и издевательски согнул его несколько раз, словно нажал на спусковой крючок. Чтобы развеять сомнения, сказал вслух: «Пух-пух!» Напоследок он хлопнул Петьку по плечу. После этого группа подводников с автоматами на изготовку стала подниматься на дюну, вслед за улетевшей винтовкой.

Петька сел на песок. От обиды на самого себя и на весь белый свет на глаза навернулись злые слезы. Стажер глядел морякам в спины, обтянутые черными бушлатами. Но, когда он увидел, куда идут десантники, настроение у него сразу улучшилось. Филиппов бормотнул себе под нос:

– Сейчас, гады, будет вам «пух-пух» вместе с «бабахом»! Как я всех подвел! Нет мне прощения. Никогда не стать мне настоящим разведчиком, как Кузнецов. Жаль, что он не с нами.

С гребня дюны боцман увидел позицию пулеметчика, доставившего им столько неприятностей. Он лежал рядом с «максимом», уткнувшись лицом в песок, так и не выпустив гашетку пулемета из рук. Винтовка, переброшенная через дюну, попала ему точно по голове. Осталось надеяться, что каска на голове смягчила удар трехлинейки.

Боцман увиденной картине не успел ни обрадоваться, ни удивиться, потому что сзади него закричали:

– Мины!

Он успел обернуться, чтобы увидеть столб песка, поднятый взрывом. Упругая волна воздуха толкнула его вперед, и он покатился вниз, загребая руками песок.

…Матросы под командованием боцмана скрылись из глаз за дюной. Прорвались? Заходят в тыл обороняющимся или ударят им с фланга? Николай не отрываясь смотрел на гребень песчаного горба: не прозевать атаку моряков, поддержать их огнем из всех стволов. Рядом несколько подводников усердно работали саперными лопатками. Пусть окопы будут с водой, но хоть какое-то укрытие от огня. Кузнецов осторожно, стараясь не делать резких движений, чтобы не привлечь внимание пулеметчика, раскрыл планшетку. Под зеленоватым пластиком просвечивала карта.

– Как же мы так попались? – спросил сам себя вслух Кузнецов. Топографические знаки показывали: рельеф местности идеален для обороны и губителен для наступающих.

– Что, господин обер-лейтенант? – Лежащий рядом моряк перестал вычерпывать каской воду из окопчика. Океан упрямо заливал неглубокие канавки, соединяя их ходами, в которых хотели спрятаться люди.

– Копайте глубже, так будет лучше для всех.– Николай продолжал изучать карту.

– Ясен пень! – грустно отозвался подводник.– А на кой? – добавил он совсем тихо.

– Пень-ясень! Это уже почти генная инженерия.– Как всегда, в минуты затишья Кузнецову в голову приходили мысли совсем о другом.

Николай вспомнил о друге Косте, с которым подружился, когда они вместе участвовали в операции по перехвату германской дипломатической почты. Потом встретились в 41-м на курсах повышения квалификации в разведывательно-диверсионной школе. Попросились, чтобы вместе. Но начальству виднее. Опять разошлись пути-дорожки…

Звук взрыва прервал воспоминания. За дюной, куда прорвалась группа боцмана, взлетел вверх фонтан песка. Мина!

Короткие очереди из автоматов по лежащим. Еще! Последняя надежда на прорыв растаяла вместе с облаком взрыва. Со стороны океана еле слышно рокотнул двигатель. Его заглушил скрипучий визг раздираемого металла. Кузнецов оглянулся. Ах, как неудачно все складывается! Стальная туша субмарины медленно заваливалась набок. Надо было спасать остатки десанта.

– За мной! Все на лодку! – громко скомандовал обер-лейтенант и, взяв автомат, бросился в воду.

Последние слова офицера потонули в грохоте выстрелов. До команды «Рубай их, братцы!» дело так и не дошло. Минные поля и автоматический огонь сжевали и перемололи почти весь личный состав морского десанта. Арьергард, жалкие остатки штурмовых групп, не принял бой. Он возвращался, откуда пришел,– обратно в океан.

Команду передали по редкой цепи. Пригнувшись, моряки последовали за офицером. Ноги скользили по мокрым камням, покрытым водорослями. Веточки кораллов цеплялись за сапоги. Все было против них, даже природа. Рядом и сзади раздавалась ругань не отстававших от офицера подводников. Винтовочные выстрелы, автоматные очереди с берега подстегивали: «Скорей, скорей!»

«Пулемет не стреляет»,– автоматически отметил Кузнецов. В первый миг вода даже не показалась прохладной, но по затылку пробежали мурашки, когда он зашел по грудь. Разведчик поднял шмайссер над головой, боясь провалиться в какую-нибудь подводную яму. Едва удерживаясь на ногах под напором течения, увязая ногами в илистом дне, старался добраться до штормботов. Лодки отнесло ветром от берега. Они лениво дрейфовали в глубь залива. Громада субмарины в пятнах маскировочной окраски все больше кренилась набок.

Кузнецов размахнулся и выбросил автомат на берег. Следом полетела фуражка с вышитым орлом на высокой тулье. Вплавь до подлодки не добраться: перестреляют, как котят. Николай несколько раз глубоко вздохнул, насыщая кровь кислородом. Последний вдох – и разведчик нырнул в набежавшую волну. Он плыл под водой брассом, самым выгодным для дальнего нырка стилем. Плыл размеренно, экономя силы. Раз, два-а, гребок – пауза. Раз, два-а, гребок – пауза. Форма, облепившая тело, сковывала движения. Набухшие сапоги тянули вниз, на дно. Перед глазами поплыли круги, течение сносило в океан.

Николай плыл вдоль берега. На поверхность он выныривал, только чтобы сделать глоток воздуха, и тут же снова уходил под воду. Он с усилием двигал руками и ногами, чувствуя, что выдыхается. Кузнецов вряд ли смог бы ответить на вопрос: сколько он плывет? Упорно, на одной лишь силе воли офицер выгребал в заданном себе темпе.

Вынырнув в очередной раз, он отметил, что почти доплыл до гряды скал, спускавшихся с берега в воду. Место высадки осталось далеко позади.

Николай рывком выбросил плечи из воды, стараясь нащупать ногами дно. Есть! Под прикрытием камней он выбирался на берег. Набежавшая волна протащила его грудью по песку вперемешку с ракушечником.

Обер-лейтенант шел вдоль берега, все больше удаляясь от места высадки. Под ногами хрустела галька, отмечая каждый шаг. Иногда она сменялась песком, плотно накатанным волнами. Тогда идти становилось легче, ноги отталкивались от него, но затем снова вязли в сыпучей гальке. Несколько раз попались огромные камни, больше похожие на скалы. Их пришлось обойти, чтобы снова не лезть в воду. Потом берег стал обрывистым. Кузнецов остановился. Считай, километра четыре с гаком отмахал. По его прикидкам, переход вдоль берега пора заканчивать. Разведчик, пробравшийся в глубь суши по большой дуге, возвращался, заходя в тыл тем, кто устроил им такую горячую встречу.

Николай издалека заметил командно-наблюдательный пункт, закрытый по старинке маскировочными сетями. Блиндаж был вырыт на скорую руку в склоне холма. Раструбы стереоскопических труб торчали из пропилов в крыше. Широкие окна-амбразуры смотрели в сторону океана. На ячейки сетей были нашиты лоскутки ткани. Они так выгорели на солнце, что делали КНП неразличимым на местности. Обнаружить его мог только наметанный взгляд опытного военного. Возбужденный гул голосов в блиндаже свидетельствовал о том, что защитники побережья собирались праздновать победу. Одинокий часовой в профессорской блузе ловил в выгоревшей траве кузнечиков. Винтовка с примкнутым штыком одиноко стояла, прислоненная у входного проема, затянутого противомоскитной сеткой.

Кузнечики прыгали далеко, пролетая несколько метров на куцых крылышках. Гоняясь за ними, часовой все дальше удалялся от поста и оружия. Кузнецов достал из нагрудного кармана расческу и аккуратно расчесал волосы на прямой пробор. Сдув волоски, застрявшие между зубьев, он не скрываясь зашагал к командно-наблюдательному пункту.

Дрессировщик Дуров стоял на четвереньках и подслеповато щурился сквозь стекла пенсне, стараясь отыскать кузнечика, за которым так долго и безуспешно охотился. Энтомология стала его страстью, которой он отдался со всем пылом старости. Шутка сказать, его новое увлечение стояло на втором месте после любимых зверюшек.

Дурова отрядили охранять вход, потому что всё, кроме дрессировки хвостатых, зубастых, парнокопытных и чешуйчатых, у него получалось из рук вон плохо. Он осторожно отвел в сторону траву, в которой скрылся попрыгунчик. Кузнечик необычной клетчатой окраски мог стать настоящим украшением его коллекции.

Раздвинув траву, Леонид Владимирович вместо членистоногого создания уткнулся носом в два черных сапога. Он медленно поднял голову. Над ним склонился офицер в мокрой зеленой полевой форме. С рукава кителя срывались капельки воды.

– Вы случайно не его ловите? – Николай протянул начинающему коллекционеру руку. Между двух пальцев он аккуратно держал за крылышки стрекочущее насекомое.

– Э-э-э… спасибо, голубчик. Даже не знаю, как вас благодарить,– расплылся в счастливой улыбке Дуров, осторожно пряча добычу в спичечный коробок.– Так мило с вашей стороны. Что значит молодые глаза!

– Не стоит! – улыбнулся Николай и зашагал к штабному блиндажу. Кузнецов собрался откозырять на прощание, но, вспомнив, что он без фуражки, просто вежливо откланялся. Дальше к командно-наблюдательному пункту он шел беспрепятственно…

Внутри блиндажа в полном составе находилось все командование спецотряда Звездной Руси. Командир и его заместители сгрудились вокруг стола, на котором была расстелена крупномасштабная карта, испещренная синими и красными отметками рубежей и позиций. На ней даже стоял крошечный макет подводной лодки с бортовым номером «U-1277». Защитники Лукоморья заранее подготовились к обороне. Судя по нанесенной на карту тактической обстановке, они зря времени не теряли. Все было готово для контратаки и победы над десантниками, попавшими в огневой мешок.

– Скоро отлив. Подлодка застряла намертво. Полноценный ремонт возможен только в сухом доте. Десант разгромлен и отступает. Оставшихся в живых возьмем «тепленькими»,– начальник контрразведки Скуратов достал из кармана красного кафтана карманные песочные часы.– Через сорок минут после отлива доберемся до морячков, аки посуху. Возьмем в штыки. Никуда от нас не денутся!

– Уничтожим морскую гидру в своем логове! – внештатный консультант отдела контрразведки Дзержинский почти приплясывал от возбуждения.– В плен никого не брать.

Командир отряда неодобрительно покосился на Феликса:

– Мы с минами не переборщили? Богатырям ничего не будет, они в доспехах, но у остальных только форма.

– Заметьте, казенная! – встрял в разговор Хохел.

Заместитель по тыловому обеспечению очень переживал, что во время боя будет безнадежно испорчена форменная одежда. Без разницы, своя или чужая. За любым имуществом нужны пригляд и учет. Прапорщик всегда радел за казенное добро, как за личное, считая все вокруг своей собственностью.

– В минах заложен минимальный пороховой заряд,– доложил начальник штаба барон Маннергейм. Маршал поправил широкую белую повязку на рукаве с черной буквой «П».– Тютелька в тютельку. Отмеряли на аптекарских весах. Хватает ровно настолько, чтобы поражающе-убойные элементы разлетались на два десятка метров. Больше нельзя по конвенции.– Старый финн откашлялся.– Может, вы им предложите сдаться? Если они капитулируют, будем считать все законченным.

– Да чего их жалеть! Они и так утопленники. Никаких парламентеров,– взвился Железный Феликс.– Хватит о людях думать. Главное – победа. Любой ценой!

Со стороны берега донесся грохот длинной пулеметной очереди. «Максим» захлебнулся и умолк. Командира отряда потихоньку стала раздражать перепалка в блиндаже. Она мешала ему любоваться картой, с таким старанием расчерченной им накануне сражения. Оперативная обстановка была нанесена с любовью, без единой помарочки. Разноцветные линии сплетались и расходились, образуя замысловатые узоры, смысл которых понятен только взгляду посвященных. Владимиров зло поинтересовался у контрразведчиков:

– А почему, собственно, вы не в боевых порядках?

– Мы готовились к приему пленных,– ответил, подбоченившись, Дзержинский.– К допросам надо готовиться тщательно.

Связной Садко, недавно вернувшийся с передовой, негромко заметил:

– Пленных нет и не предвидится. Дерутся, как черти! Упорные, гады, хоть и моряки!

– Плохо! Очень плохо работаете! – разволновался Феликс.

– Мы не работаем, а служим родине,– огрызнулся новгородец.– Работают половые в трактире.

– По нашим данным, Нестеров попал в плен к немцам,– вкрадчиво уточнил Скуратов.

– Господин штабс-капитан считается условно пропавшим без вести,– бесцветным голосом заметил барон.

Маннергейм предпочитал не принимать участия в перепалках. Он считал это ниже своего достоинства, но тут счел нужным внести ясность. Героический полет летчика он наблюдал до самой последней секунды.

– Господа кормят рыбу в Черном море,– оживился комиссар отряда, вспомнив Крымский поход.

– Хватит! – окоротил всех Владимиров.– Мне здесь еще здесь классовой борьбы не хватает, да…

Чего еще не хватает командиру отряда, он не успел сообщить присутствующим. Наверное, как и всем людям, ему хотелось покоя, тихого счастья и возможности поспать лишний часок в выходной день.

У входа в блиндаж раздалось деликатное покашливание.

Позабыв о распрях, все повернулись к вошедшему без доклада часового.

Перед ними стоял обер-лейтенант в раскисших сапогах. Предплечья кителя успели просохнуть. На зеленой ткани проступили белые соляные разводы от морской воды. Несмотря на неприглядный вид, молодой офицер был аккуратно причесан. Обе руки он непочтительно держал в карманах галифе и, похоже, доставать не собирался, демонстративно игнорируя все правила армейской субординации.

– Что вас сюда привело? – без удивления поинтересовался маршал Маннергейм.

Остальные в гробовом молчании разглядывали Кузнецова.

– Наверное, как и всех,– дело государственной важности.

Николай неуловимо переместился, сразу оказавшись у стола. Он взглядом профессионально пробежался по карте и, хмыкнув, громко произнес:

– Я так и знал, нас ждали! Интересный замысел… Грязная игра!

Командир торопливо попытался перевернуть карту лицевой стороной вниз, но только рассыпал стаканчик с разноцветными карандашами по столу.

– Сам пришел! Один есть! – радостно потер ладони Дзержинский. Контрразведчику не терпелось заняться любимым делом – приступить к допросам. (Осторожный и дальновидный Скуратов радости коллеги пока не разделял.) – Вот и славненько. Руки вверх! Настала пора!

– Пора! – легко согласился разведчик.

Кузнецов достал одну руку из кармана. В кулаке он сжимал зеленый шар гранаты с заранее выдернутой чекой. Взрыва не было, пока он прижимал пальцами скобу взрывателя к корпусу. Офицер положил руку на карту, но ладонь разжимать не спешил. Пока.

– Не надо, Коля! – громко попросил командир и уже совсем тихо спросил зампотыла: – Хохел, ты много пороха снарядил в гранаты?

– Не помню,– шепотом отозвался труженик тыла из-под стола. Он никогда не терял зря времени.

– Господин обер-лейтенант, это не наш метод,– подал голос комиссар.

Владимиров сделал незаметный шаг вдоль столешницы. Во всяком случае, ему так хотелось думать. Он мысленно прикидывал: успеет закрыть гранату телом или нет.

Кузнецов предусмотрительно встал так, чтобы между ним и остальными был широкий стол. Барона, стоявшего у него за спиной, он в расчет не брал. На разбор операции это никак повлиять не могло. Но Карл Густавович оценил тактичный жест разведчика.

Остальные в блиндаже молчали, стараясь не делать резких движений. Один Малюта со вздохом потер плечо. Неожиданно заныл наконечник монгольской стрелы, застрявший в ключице. Вечная память о стародавней командировке в ставку Батыя.

Николай заметил движение подполковника в пятнистом десантном комбинезоне. С глумливой улыбочкой он достал из кармана вторую руку. Сейчас офицер упирался о стол обеими широко расставленными руками. В каждой по гранате. Детина в камуфлированной форме больше не двигался.

Фурманов собрался картинно закатить глаза, схватиться за сердце и поднять крик о бескультурье молодых офицеров, не умеющих проигрывать. Но, заметив, что на него не обращают внимания, начал потихоньку бочком подкрадываться к окну блиндажа, не закрытому пологом маскировочной сети. Шаг. Еще шажок. Прыжок рыбкой. Щелчок отлетевших скоб, удерживающих жало взрывателей, совпал с появлением центральной части туловища комиссара отряда в окошке. Верхняя часть тела была на улице, нижняя – в штабном блиндаже. Фурманову не хватило долей секунды, чтобы спасти недавно сшитые драгоценные галифе из английского шевиота. К островному государству комиссар относился с подозрением, но ткань с ровным рубчиком уважал. Мануфактуру Антанта ткала знатную. Фурманов взвыл раненым зубром, чувствуя, что застрял и не успевает. Остальные офицеры на командно-наблюдательном пункте собрались встретить героическую выходку Кузнецова лицом к лицу.

– Зараза-а-а! – обреченно выдохнул Садко и прикрыл обшлагом зипуна лицо.

– Зараза у нас в тылу служит,– раздался тихий голос из самого темного угла.

Кто это сказал, разобрать толком не успели. Голос, похоже, принадлежал заместителю по виртуальности. Кузнецов разжал руки и катанул от себя по столу гранаты…

…Дуров закончил гоняться за кузнечиками. Ему не то чтобы наскучило общение с фауной, просто спичечный коробок был забит под завязку стрекочущими и скребущимися созданиями. Взять с собой запасной коробок или жестяную баночку из-под чая он не догадался. Дуров поднес к уху коробок с шуршащими насекомыми, и мир неожиданно взорвался вокруг него красками. «Тепловой удар. Голову напекло. Где моя панамка?» – подумал старый дрессировщик. Все вокруг закружилось искристыми сполохами. Впереди, сквозь вдруг ставший прозрачным степной курган, он разглядел огромный силуэт динозавра и гигантские пирамиды. Эти два видения должны были разделять целые геологические эпохи. На небе хороводом заплясали несколько солнц и одинокий месяц. Под ногами распахнулась и захлопнулась бездна. Дуров в недоумении оглянулся. Ему показалось, что все вокруг потеряло реальность, задрожало и стало прозрачным. Мир распадался на куски. «Нет, скорее всего это галлюцинация»,– облегченно вздохнул Леонид Владимирович и осторожно посмотрел вверх. Одинокое солнце равнодушно светило на грешную землю. Небесная свистопляска прекратилась. Ветер лениво играл головками полевых цветов. Все вокруг пришло в норму. Начальник зооподдержки побрел на пост у командного пункта, где оставил свою панаму, мешавшую ловить кузнечиков.

В штабном блиндаже два раза глухо ухнуло. Старый дрессировщик прислушался. Кто-то со слезой в голосе костерил нерадивых часовых, вермахт, а заодно и всю Вселенную.

Дуров робко заглянул в блиндаж. Стены, потолок, люди – все внутри было заляпано свежей краской. Кисло пахло пороховой гарью. По углам валялись клочья бычьих пузырей, из оболочки которых были сделаны корпуса имитаторов гранат. Неокрашенным оказался один офицер – старый барон. Кузнецов встал так, чтобы прикрыть телом посредника.

Маршал спрятал довольную улыбку в пышных усах и казенным скрипучим голосом официально объявил:

– Командно-штабные учения по отработке действий в наступлении и обороне считаю оконченными. Хочу отметить: обе противоборствующие стороны проявили себя во всей красе. Подробный и тщательный разбор итогов подведем позже. Всем твердая двойка! Ничья! Поздравляю, господа и, разумеется, товарищи! – Беспристрастный посредник снял с руки белую повязку с буквой «П» и осторожно, чтобы не испачкать пальцы, положил на край стола. Барон лихо козырнул и, круто развернувшись на каблуках, вышел из блиндажа.

Снаружи донесся удаляющийся голос маршала: «Э-эх, молодежь пошла! Одно слово – молодо-зелено. Я в их годы…»

Командир поднес перепачканную руку к носу и принюхался:

– Что это за краска?

– Масляная,– прошелестело из-под стола. Осторожный зампотыл не спешил вылезать из меблированного укрытия.

– Я же приказал снаряжать боеприпасы пищевыми красителями. Разноцветными, чтоб повеселее было! – начал заводиться Владимиров.– Масляную никогда до конца не отмыть. Сколько формы перепортили! Ее теперь не отчистить! Не отстирать!

– Вся пищевая краска ушла на яйца и куличи,– оправдывался прапорщик.

– Какие яйца? Какие куличи? – вопрошал гневно Владимиров. Он схватился за голову, оставляя на волосах красные потеки. Командир сразу стал похож на вождя племени ирокезов, вышедшего на тропу войны.

– Пасхальные,– напомнил Хохел.– Людям и так не сладко жить. Как их оставить на праздник без подарков? Я вам заявку подавал, а вы с ней даже не соизволили ознакомиться. Всех дел-то было – подписать. Хорошие куличики получились. Несколько я припря… сохранил на черный день. Их можно подарить на Рождество или, скажем, на Хануку, а можно поощрить отличившихся на учениях. Еще их можно использовать в целях самообороны. Зачерствели малость…

– Я тебе покажу заявку. Я тебе устрою персональную Хануку! Завтра проведем внеплановую ревизию на складе. Мышей вывести не можешь! – взвился Владимиров. Ничья его не устраивала. Командир срывал злость на подчиненных. Такая близкая победа и лавры главного стратега побережья уплыли из рук в последний момент. Внимание, а заодно и гнев переключились на контрразведчиков.– А товарищам особистам отдельная задача – отремонтировать служебные помещения и починить трубы. К вам в подвалы приличных людей стыдно привести. Везде сырость, вода капает. Плесень на стенах развели!

– Мышь – мелкий скот, а я специалист по крупному рогатому, –проинформировал командира Хохел. До поступления в школу прапорщиков он успел послужить в родной деревне пастушком.

…Боцман после подрыва на мине все время неподвижно лежал на песке, дисциплинированно изображая убитого. На ласковом солнышке его разморило, и он незаметно для себя крепко уснул. Он был такой не один. Рядом громко храпели и посапывали в несколько глоток. Многодневный морской поход выдался не из легких. Лежать на песке было тепло и приятно. Монотонный шум прибоя тихо шелестел мелкой галькой колыбельную. Волна за волной, танцуя, набегали на берег.

Его сон потревожил кто-то из живых. Ловкие пальцы осторожно шарили по груди. Подводник до икоты боялся щекотки, но пока терпел. Крепился изо всех сил. Стараясь не шелохнуться, он потихоньку попробовал приоткрыть глаза. С большим трудом ему удалось чуть-чуть приоткрыть веки. Краска на солнце засохла, покрыв лицо жесткой коростой. В приоткрывшуюся щелочку боцману удалось разглядеть склонившуюся над ним медсестру в белом сарафане и жемчужном кокошнике, украшенном красным крестом из кумачовых ленточек. Небритый подбородок медички показался боцману смутно знакомым. Точнее разобрать было трудно. Разглядеть мужеподобную незнакомку мешала проклятая краска. Медсестра времени не теряла. Воровато озираясь по сторонам, она расстегивала у него на груди бушлат. Пальцы зашарили по груди, и этого моряк стерпеть не смог. Он сцапал мародерку за подол. Медсестра задергалась, словно пташка, попавшая в силки. Хватка у подводника была железная. Раздался треск ткани и лопнувших застежек. В руках у моряка остался сарафан. Алчная женщина выскользнула из одежды, как змея из старой кожи. Она легко пожертвовала сарафаном в обмен на свободу.

Подводник вскочил на ноги, по привычке пригнувшись, чтобы не удариться о верхнюю койку. Шипя от боли, он сдирал с лица лоскуты краски. С корнем выдирая ресницы, он пальцами поднял себе веки. Вместо полуголой женщины он увидел мужика в полосатой тельняшке и бриджах, закатанных до колен. Тот кубарем летел вниз с песчаной дюны. Глядя ему вслед, боцман на всякий случай похлопал себя по груди. В душе шевельнулось предчувствие беды. Чего-то не хватало, до боли привычного и дорогого. Еще не веря в беду, моряк посмотрел на бушлат. Пропал предмет его тайной гордости и страсти – серебряная боцманская дудка на цепочке. Боцман был неразлучен с дудкой со дня спуска подлодки на воду; он даже в душ с ней ходил, не расставаясь ни на минуту.

– А-а-а! – Подводника проняло до самых темных глубин души. Он за ремень выдернул из песка полузасыпанный автомат.– Задов! Гадина-а-а!

Клацнул металлом передернутый затвор. Моряк поймал на мушку полосатую спину и, как на стрельбище, плавно выбрал свободный ход спускового крючка. Короткая очередь толкнула отдачей в плечо. Похититель упал, словно подкошенный. Прокатившись по песку несколько метров, он вскочил и помчался еще быстрее. Страх расплаты придавал силы. На тельняшке проступили пятна попаданий шариков с краской в оболочке из прессованной коры. Мародер категорически не желал пополнять собою мартиролог. Он оставался живее всех живых, уже считаясь условно мертвым.

Лицо боцмана перекосила страшная гримаса. Ощерившийся рот стал похож на акулий оскал:

– Врешь! Не уйдешь! – Матерый подводник запустил руку под бушлат и вытащил новый магазин. Он отщелкнул от шмайссера рожок с имитационной пиротехникой и пристегнул новый, с боевыми патронами. Стальные головки пуль тускло блеснули в латунных гильзах. Ровные ряды как шеренги оловянных солдатиков в картонной коробке. Шутки закончились одновременно с учениями.

Боцман плотно вжал приклад в плечо. Удаляющаяся фигурка беглеца предусмотрительно выписывала на бегу зигзаги. Учебные пули оставляют после себя на теле не только отметки краски, но и болезненные кровоподтеки. Беглец сделал стайерский рывок и скрылся за дальней дюной.

Подводник швырнул автомат наземь и завыл, топая ногами, взывая к небесам, а заодно ко всем демонам глубин, призывая кары на голову вора, покусившегося на святое. Его глас перекрыл вой ревуна с субмарины. «U-1277» сзывала экипаж на борт. Поднимались с песка и подходили к нему мертвые товарищи. Один поднял автомат. Другие осторожно, но решительно взяли его под локотки и повели в сторону океана. Боцман упирался и без дудки идти не хотел.

Группа моряков медленно двигалась, оставляя за собой две параллельные борозды, пропаханные его ногами. Подводник, несший шмайссер боцмана, отстегнул магазин и неодобрительно покачал головой. Он поспешно закопал длинный черный рожок у основания дюны, обрушив на него большой пласт песка. За одно ношение боевых патронов на учениях можно легко угодить под трибунал. Как два пальца об приклад. А там разговор короткий, у контрразведчиков с этим делом быстро. Тем более сегодня они в полном составе воюют на стороне условного противника.

Все это время за людьми внимательно наблюдали два глаза, размером с пятикопеечные монетки. Они медленно поворачивались из стороны в сторону на телескопических отростках-стебельках. Периодически глазки с вертикальными зрачками втягивались в песок, чтобы снова осторожно выдвинуться из него, но уже ближе к людям.

Взрывы и беготня разбудили песчаника – тварь, обитавшую в прибрежных дюнах. Большую часть жизни он проводил в спячке, время от времени пробуждаясь, чтобы перекусить и пополнить жировой запас. У него было короткое мускулистое тело конусообразной формы, покрытое короткой щетиной. Оно начиналось пастью с тремя челюстями, усыпанными множеством мелких загнутых клыков. По бокам головы, покрытой пластинами ороговевшей кожи, располагались мощные широкие лапы с когтями, как у крота. Они позволяли плотоядному хищнику без помех перемещаться в толщах песка, словно рыбе в воде. Туша заканчивалась коротким лопатообразным вертикальным хвостом. Песчаник использовал его как руль при движении в прибрежных дюнах.

Дрожь земли и человеческая поступь потревожили его сладкую дрему в гнезде. Обычно песчаники не нападают на людей в одиночку, предпочитая охотиться стаями во время миграции или сезона брачных игр.

Потревоженный песчаник был старым и осторожным самцом, многое повидавшим на своем веку. Куска хвоста он лишился в молодости, много спячек тому назад. По неопытности и от голода он решил полакомиться двумя рыбаками, проверявшими краболовки после отлива.

На память дюнная нечисть не жаловалась. Сегодня у людей багров в руках не было, но песчаник решил не рисковать. Он втянул отростки глаз в голову и зарылся поглубже в дюну, погружаясь в песок и сладкие сны-грезы, где много вкусного мяса, покойно и тепло.

…Борцы за живучесть подлодки разливали по новой. Чистый первач лился из термоса в кружку. Субординация на подлодке соблюдалась строго. Матросы из остатков экипажа и прочие нижние чины пили отдельно, на носу, за щитком орудия. Капитан злоупотреблял в компании сухопутных камрадов и воздушного аса. Нестеров, возбужденно блестя глазами, спросил у Вендта:

– На вас лица нет! Стоит ли так убиваться? Скоро отлив, заварим пробоину, закрасим борт. Будет как новенькая.

Подводник пьяно мотнул головой:

– Спросите меня, счастлив ли я?

– Вы счастливы? – послушно спросил летчик.

– Не-эт!!!

– Черная змея печали обвила твое сердце? – спросил бек, меланхолично плюя за борт в набегавшую волну.

– Да, от чего такая хандра? – обеспокоился Петр Николаевич.

– Богатыри гирокомпас сломали,– тихо ответил кок за капитана, незаметно подливая офицеру в кружку самогон.

Вендт неотрывно смотрел на бека. В офицерском мозгу пульсировала мысль: плохая примета – плевать с палубы в море. Он сам себя уговаривал, что не верит в приметы, но рука тянулась к кобуре.

– Отто Фридрихович, хотите, я вам сделаю петлю? – Нестерову захотелось сделать приятное моряку.

– Не надо петлю! Боже упаси! – Вендт дернулся, расплескивая самогон. Неприятные ассоциации отвлекли от грустных мыслей. Он потер рукой шею, натертую накрахмаленным подворотничком.

– В смысле высшего пилотажа,– пояснил штабс-капитан.– Только новый дельтаплан смастерю – и в полет. А компас я сейчас починю. Пять минут!

Воздушный ас вскарабкался по скобам рубки и нырнул в люк. В темном провале громко булькнуло.

– Все будет хорошо! Нестеров – мастер на все руки. Он все умеет,– не поворачиваясь, подтвердил Батырбек.– Только летать у него плохо получается!

Выпили еще по одной, не по маленькой. Из люка показались мокрая голова и золотые погоны с четырьмя звездочками. Нестеров достал изо рта отвертку, которую держал в зубах. Довольный собой, он радостно сообщил:

– Починил! Хорошие приборы, почти вечные. Не ругайтесь, если сломаются. Кстати, вы часто плаваете, господин капитан-лейтенант?

– Плыву, когда пошлют. А посылают часто! – Моряк протянул кружку летчику.– Чаще, чем хотелось бы.– Подводник встрепенулся, вспомнив о службе.– Господин штабс-капитан, у вас справа под рукой рычаг. Не сочтите за труд, потяните на себя.

Завыла сирена, заглушив голоса двух капитанов. Бек от акустического удара и неожиданности чуть не упал за борт, в последний момент успев вцепиться мертвой хваткой в тоненький леер…

На берегу собирались моряки с подлодки. Красные пятна краски на черной форме делали их похожими на божьих коровок наоборот. Божьи создания громко матерились, пытаясь оттереть масляную краску песком и водой.

Сирена снова проревела общий сбор. Красный шар солнца закатывался за горизонт. Заканчивался еще один прекрасный день…

## Глава 2 ХРУСТАЛЬНЫЙ ЧЕРЕП

Весь личный состав отряда коррекций реальности Звездной Руси собрался в штабной палате, расписанной суровыми ликами ветеранов а-ля Палех. Отсутствовали дежурный, Лева и экипаж субмарины «U-1277» в полном составе. Моряки с подводной лодки занимались ремонтом пропоротого днища корабля. Матросы вместе с офицерами варили, клепали и лудили пробоину в броневом листе обшивки. Может, оно и к лучшему: неизвестно, чем могла закончиться встреча боцмана, лишившегося заветной дудки, и неисправимого трофейщика Левы Задова. Одессит заперся в кабинке туалета, сославшись на желудочные колики. Лева передал командиру боцманскую дудку через Кузнецова. Николай меланхолично пообещал замолвить за него словечко перед начальством, но в успех не верил. Ему не впервой приходилось выступать в роли посредника. Комиссар был зол на весь белый свет за испорченный френч из тонкого английского сукна и жаждал крови, все равно чьей. Николай молча отдал серебряную свистульку командиру. Тот так же молча сграбастал ее широкой ладонью. Вот и все переговоры.

Разбор командно-тактических учений давно закончился. Барон Маннергейм с указкой в руках у карты побережья, занявшей почти всю стену, коротко подвел итоги. Синими стрелками были отмечены действия наступающих десантников, красными – обороняющихся. Старый маршал по-военному сухо разобрал тактические ошибки и просчеты обеих сторон. Победителей не было, значит, судить тоже некого. Все остались при пиковом интересе. Никого не отметив в лучшую сторону, Карл Густавович мимоходом обронил скупую похвалу в адрес Кузнецова: «Молодец! Хоть один действовал не по шаблону, а по совести. Совсем как я много-много лет назад. Э-э-эх, время калечит всех…»

После него слово взял комиссар отряда. Фурманов близко к карте подходить не стал, побоялся. В топографических значках он не разбирался. Больше сказать, он их побаивался, считая разноцветные закорючки и отметки оккультными символами, предназначенными для вызова духов войны и призраков неупокоенных солдат. А вдруг хлынут прямо из карты, со штыками наперевес?

Однажды на апрельском субботнике под видом мусора и старых бумаг Фурманов принялся жечь всю топографию, а особенно крупномасштабные цветные карты. Он был обезврежен в последний момент ударом по затылку сзади. Неизвестный благодетель скромно пожелал остаться неизвестным. Общественное мнение было склонно отдать лавры спасителя карт заместителю по виртуальности. Он ли спас штабное имущество от огня, кто-то ли другой – не видел никто. Киже всегда работал без свидетелей.

Спасенные от огненного погребения карты были надежно спрятаны начальником штаба за железной дверью оружейной комнаты. Карл Густавович хранил ключ при себе и никому его отдавать не собирался.

Однажды Фурманов решил рискнуть и совершить то, что давно не давало ему покоя. Он долго ждал подходящего момента и наконец дождался. Во время полнолуния, ровно в полночь пятницы тринадцатого, он отправился в рощу Слез.

Этот участок леса пользовался недоброй славой. Люди, да и нелюдь тоже старались обходить его стороной, особенно ночью. По непроверенным слухам, здесь пошаливала особенно пакостная и зловредная нечисть. В дневное время самые бесстрашные ходили в рощу по грибы да ягоды. Досужие сплетни и измышления обывателей не пугали чапаевца, поскольку он их не слышал. В самом центре рощи Слез комиссар расстелил карту-трехверстку на широком трухлявом пне, поросшем бледными поганками. Подсказал ли ему кто, озарение снизошло или сам додумался, об этом история умалчивает. Хотя о чем-то подобном рассказывал Задов, травя в курилке очередную байку-потешку из своего бесконечного запаса.

По углам он расставил белые семнадцатисантиметровые свечки. В городской скобяной лавке красных, а тем паче черных свечей не оказалось. Пришлось довольствоваться обыкновенными. На робкий вопрос Фурманова о черных свечах: «Может, где-нибудь есть на складе? Я отблагодарю, вы не подумайте!» – приказчик сухо ответил, растягивая слова и постукивая пальцами по зеркальной стойке: «Такой товар не держим. Да-с!» За странным покупателем дверь захлопнули так энергично, что жалобно звякнули стекла.

Потом Фурманов все-таки признался, чей дух он хотел вызвать, двигая железный транспортир и партбилет по нарисованной на карте красной звезде-пентаграмме. Комиссар, оправдываясь, рассказал, что хотел вызвать дух давнего сослуживца, которого обещал научить плавать, да все руки не доходили. Из-за этого накладочка вышла, утонул товарищ. Фурманову очень хотелось принести запоздалые извинения: лучше поздно, чем никогда…

Результат спиритического сеанса превзошел все ожидания. Тучи затянули полнеба, и только полная луна – волчье солнышко – ярко светила на землю. Мертвенным синим светом замерцали гнилушки. Призрачная фигура в истлевшем саване выступила из сгустившегося сумрака под вековыми деревьями. Сиплый бас поинтересовался: «На какой ляд ты, смертный, потревожил покой генерала Каппеля?» Комиссар, превратившийся в каменную статую, был так потрясен тем, что у него впервые в жизни что-то получилось, что даже не обратил внимания на тельняшку, проглядывающую в прорехи грязной серо-белой ткани.

– По вашему приказанию прибыл! – по-военному коротко доложило привидение.

– А?!

– Вызывали, говорю?

– Мы же тебя закопали! – еле-еле смог выдавить из себя Фурманов.

– Значит, неглубоко,– невозмутимо пояснил призрак и почесался.– Заждались мы тебя, Митька. Многие там ждут не дождутся свидеться с тобой. Ну, пошли!

Комиссара переклинило. Он не мог вымолвить ни слова, только отрицательно мотал головой из стороны в сторону, как китайский болванчик.

– Пошли, кому говорю! – настаивал призрак генерала в простыне поверх тельняшки и неуставных бриджей, заправленных в щегольские сапоги.– Некогда мне с тобой лясы точить.– Теряя терпение, белогвардеец сердито прихлопнул комара на шее.

– И-и-извините, ошибочка вышла,– лепетал Фурманов, пятясь назад.– Вот уж вас, ваше благородие, я ни в коем случае не хотел тревожить. Мне другой был нужон!

– Ха! Ошибочка! Щас я тебе покажу ошибочку.– Привидение шагнуло вперед, протягивая руки и гася свечи носком сапога.

– А-а-а! – Бесстрашный Дмитрий Алексеевич не стал ждать, чт о ему сейчас покажут в темноте, и запетлял между деревьями, стремительно улепетывая подальше от проклятой поляны рощи Слез.

На его беду призрак попался настырный, как все белогвардейцы. Он долго гонялся за медиумом-любителем, ломясь сквозь кусты и завывая во всю луженую офицерскую глотку: «Взво-од, рассыпаться цепью! Обходи слева! По „товарищам“ картечью! Беглый о-о-огонь!..»

Каппель и после смерти остался педантичным воякой. Призрак громко улюлюкал и залихватским свистом гонял свою жертву через редкий лес, не давая роздыху. Комиссар метался, спасая душу, до самого рассвета. Вся роща Слез была истоптана сапогами. От зеленого дерна остались ошметки травы да растоптанные грибы, перемешанные с землей.

…Утром Фурманова нашли на верхушке старого дуба. У него заметно прибавилось седых волос на голове и в ушах. Он сидел на сучковатой ветке, крепко зажмурившись и мертвой хваткой обхватив ствол.

Слезть с дерева Фурманов отказался. Вековое дерево, укрывшее в листве комиссара, пришлось рубить. Лесной великан пережил не одну бурю и два нашествия хохлатых дятлов, но за то, что приютил комиссара, поплатился своей жизнью.

Обезумевший от страха атеист и богоборец громко каялся в мелких пакостях и почему-то собирался умирать. Когда топоры застучали по стволу, слова отходной молитвы комиссар уже не произносил, а почти выкрикивал, брызгая слюной на лесорубов.

Владимиров был удивлен: его тезка любил бравировать своим невежеством в делах религии и проповедовать дарвинизм. Он искренне считал английского ученого мужем Клары Цеткин. И даже немного огорчился, когда узнал, что это не так.

Заподозрить Фурманова в способности произносить слова молитвы и покаяния командир не смог бы ни за что.

С тех пор за комиссаром отряда закрепилось прозвище «краснокнижник». Так его называли исключительно за глаза, потому что связываться с ним никто не хотел.

…Комиссар проводил затуманившимся взглядом Маннергейма. Закончив разбор учений, маршал бережно свернул карту и теперь держал длинный бумажный рулон между коленей, не собираясь выпускать его из рук ни на минуту. Фурманову для выступления карта была без надобности. Он привычно взгромоздился на трибуну и задвинул речь.

Командир отряда подполковник Владимиров подпер щеку кулаком и неприязненно покосился на оратора. Его заместитель не отличался краткостью, а после снятия его с дуба начал говорить вообще пространно и слезливо.

Если бы командира спросили, какого мнения он о Дмитрии Андреевиче, то он бы честно сказал: «Всегда представлял себе комиссаров плечистыми, высокими, чуткими к людям. Наш – округлый, мягкотелый, чернявенький. Агроном или колхозный счетовод, а не комиссар. Знает, перед кем дверь открыть, а у кого перед носом захлопнуть. Все деньги, выделенные по статье „поощрение личного состава“, потратил на оформление наглядной агитации: образцы стрижек, правильное ношение доспехов. В Главк постоянно отправляет справки-объективки о состоянии высокого морального духа бойцов и командиров. Зачем, скажите, начальству знать о таких мелочах, как выходки Задова? Лева, отмечая возвращение из командировки, босиком танцевал на осколках разбитых бутылок из-под медовухи и при этом орал: „Я дипломированный йог, только что из Индии! Смотрите, любуйтесь, я здесь проездом!“ Когда той же ночью патруль остановил Задова, несущего горящий факел, он, вместо того чтобы предъявить документы, предложил патрульным продолжить праздник и по полной программе „позажигать“ в библиотеке. Долго потом над Владимировым глумилось начальство по связь-трюмо. Смех лощеных штабных дураков из Главка давно не задевал офицера. Привык. Но все равно, когда после комиссарских докладных-закладных куратор устраивал нагоняй, было обидно. Хуже и гаже бывало только от начальственной похвалы. А уж как говорит комиссар – умом тронуться можно: „Головы в тарелки не ложить!“, „В конспектах цитаты в красные рамочки обводить. И не от руки, а по линеечке или по пальцу!“ Любимое занятие – торговаться на рынке с торговками семечками. И такой человек имеет право служить вместе с нами! За отряд обидно!»

Командир флегматично раскручивал и закручивал вокруг указательного пальца цепочку с боцманской дудкой. Серебристый пропеллер с сердитым свистом нарезал круги в воздухе. Дмитрий Евгеньевич пробежал взглядом по залу. От командирского ока не укрылось, что половина собравшихся откровенно дрыхнет, развалившись на стульях, убаюканные монотонным «бу-бу-бу» с трибуны. Другие пока только впадали в ступор, собираясь последовать за товарищами в страну снов. Не собирался спать один Муромец, флегматично отколупывавший мелким гвоздиком засохшие пятна краски от кольчуги. Краска забила мелкие кольца и не поддавалась. Илья сердито сопел, упорно продолжая очищать доспехи.

Пора было заканчивать эту бесцельную тягомотину. Перед самым собранием из Главка поступило новое задание. На внеочередном сеансе связи куратор подчеркнул, что выполнение приказа очень важно для будущего или для прошлого – без разницы, сами понимать должны. Аналитики Главка рассчитали, что если разведгруппа благополучно доберется до точки назначения, то успех будет зависеть только от выучки и сообразительности десантников. Если что пойдет не по плану, то есть наперекосяк, то всегда можно послать вторую группу. Бойцов в отряде специального назначения Звездной Руси хватало, а в случае чего Главк обещал подбросить новичков.

В сознание командира просочился писклявый голосок выступающего: «…до каких пор будут вытаптывать газон перед штабом? Кто на плакатах подрисовал рога и закрасил усы былинным конникам?..» Не дождавшись ответа от бесстрастного зала, Фурманов продолжил:

– Стоящие перед нами цели и задачи обязывают нас ко многому. Да, нам приходится перестраиваться, совершенствоваться и углубляться. Время не стоит на месте. И мы не можем отставать от него. На этот счет поступило указание с самого верха! – Комиссар пристально посмотрел в потолок, плеснул из графина воды в стакан и жадно забулькал, элегантно отставив в сторону мизинец.

В зале громко всхрапнул Сусанин, мотнув забинтованной головой. На учениях он был пулеметчиком. С «максимом» он управлялся не менее ловко, чем с вилами, за что получил благодарность от начальства, а немцы пока только пообещали сказать отдельное горячее «спасибо» при личной встрече.

Комиссар, промочив пересохшее горло, уткнулся в лежащие перед ним листки бумаги и продолжил монотонное бубнение, как заезженная пластинка.

Командира неожиданно поразил приступ тоски от бессмысленности происходящего: время действительно не стоит на месте, а этот вот… талдычит об одном и том же день за днем, неделя за неделей. Неожиданно для самого себя командир бесцеремонно оборвал выступление:

– Никто не видел моего подчиненного в полосатой маечке, в ближайшем будущем – покойного? – Вращение цепочки вокруг пальца ускорилось. Маленький пропеллер без остановки резал воздух.

– Сидит в туалете! – выкрикнул из коридора в приоткрытую дверь дежурный Хохел. Опасаясь расправы за испорченную форму и доспехи, он благоразумно держался подальше от однополчан.– Не выходит!

– Позвольте продолжить? – недовольно спросил Фурманов, оторвавшись от бумажек. Он только-только вошел в демагогический раж и собирался вскрыть еще многие недостатки, пользуясь подвернувшимся случаем. Когда-то еще представится такая возможность!

– Не позволю! – Командир ударил кулаком по столу.– Тут нарисовалась интересная командировка для особо одаренных. Враг любит неподготовленных и трусливых. Поэтому направим самых отморо… лучших из лучших! На задание отправляются Кузнецов, Задов и… Садко. Командиром группы назначен обер-лейтенант… тьфу ты! Николай старший.– Владимиров обвел тяжелым взглядом проснувшийся зал.– Запомните хорошенько: мы – главный калибр для точечного исправления реальностей. Всегда кто-то должен сдохнуть, чтобы остальные жили. Диалектика!

Владимиров быстро расставил точки над «i» и облегченно вздохнул: совещание закончилось, группа сформирована.

– На сборы – два часа. Экипировку и снаряжение получите на складе. Инструктаж и подробности задания – у карусели. Разойдись!

Он хотел еще кое-что сказать, очень важное, но в последний момент передумал. У командира отряда Звездной Руси не шел из головы разговор со старым приятелем, служившим в Главке. Друг поздравил его второго августа с профессиональным праздником, а заодно и слил все сплетни для служебного пользования.

Оказывается, офицеры оперативного отдела уже давно забрасывают начальство рапортами о невозможности попасть в некоторые реальности. Они попросту пропали из времени. Связаться с агентами по связь-блюдцам стало невозможно. Берестяные туески с шифрограммами возвращаются с пометкой «Такой адресат не значится». Командование все справки-объективки добросовестно кладет под сукно до лучших времен.

Следом за оперативниками заволновались аналитики из научного отдела полевых исследований. Они в один голос стали предупреждать об опасности. Раньше никто не думал о беде, хотя риск был необычайно велик из-за невероятного количества солнечной маны и лунной праны, составляющих энергетический потенциал Аркаима-Лукоморского, который требовался для успешной переброски разведывательно-десантных групп. Оказалось, нельзя безнаказанно манипулировать силами, способными нарушить стабильное равновесие времени и пространства.

По правде говоря, на аналитиков всегда смотрели как на специалистов широкого профиля. Попросту говоря, свысока.

В конце концов, некоторые аналитики договорились до полной ереси. Объясняя в приватной беседе складывающуюся ситуацию начальству Главка, они прибегли к аналогии. «Представьте себе,– говорили ученые,– Мироздание в виде воздушного шарика. Мы находимся в некой точке на его внутренней поверхности. Приложив значительную энергию праны-маны в определенном направлении, мы можем проткнуть в шарике крохотное отверстие и выбраться наружу к следующему шару. Если отверстие недостаточно, есть риск застрять в стенке. При избыточной деформации в шарике может возникнуть постоянное отверстие. В этом случае он либо лопнет, либо медленно опадет. Из прокола медленно вытекут пространство, материя, время. Коррекция реальностей может внести глобальное искажение пространства и времени, изменяя цепь причин и следствий Вселенной. Ветер времени от исправленных реальностей может превратиться в бурю, стирающую следы вмешательства. Мироздание будет защищаться, „закукливая“ измененные миры». Выбор у генералов оказался невелик – лопнувший или опавший детский шарик. Одна только мысль не сулила ничего приятного.

Постоянная опасность была их непременным спутником на протяжении всей службы. На нее попросту перестали обращать внимание. У людей с лампасами на штанах всегда было извращенное понятие о времени и ученых. Они мыслили линейно. А время – вещь сложная, это живая ткань, и ее, оказывается, легко порвать. Начальство никогда не вникало в долгосрочные прогнозы. Оно привыкло, не вдаваясь в подробности, указывать, какие операции следует проводить. А парни из разведки всегда считали себя всезнайками, и в половине случаев ошибались.

Руководство психануло. Уничтожение реальностей показалось делом самоубийственным. И тут, как всегда очень кстати, выяснилось, что конкуренты по коррекции реальностей сталкиваются с подобными явлениями. Начальство задумалось, а потом отправило яйцеголовых паникеров в Богом забытую реальность следить за миграциями гигантских акул-людоедов.

«Пространство исправлять – реальности терять»,– разглядывая свое отражение в штабном зеркале трюмо-связи, мрачно заметил после беседы с приятелем командир отряда. Праздничное настроение незаметно улетучилось, уступив место настороженности. Самым интересным в этой истории было то, что Владимиров никак не мог повлиять на складывающуюся ситуацию. Об этом разговоре он решил никому пока не говорить, даже Скуратову.

Садко вместе с Задовым скучали, облокотясь о помост карусели. Приятели коротали время, лузгая семечки и сплевывая шелуху на чистый асфальт плаца. Кузнецов стоял немного в стороне, чтобы не испачкать китель о пыльные доски отрядного транспорта.

Николай аккуратно набивал папиросами платиновый под алюминий портсигар. Он собирался подцепить ногтем очередную папиросу из открытой пачки, когда его внимание привлекло хлопанье крыльев. Командир группы поднял голову. На крыше карусели сидел попугай. Перья пернатого красавца переливались всеми цветами радуги. Звали попугая Пафнутием, попросту – Пашей. Паша попал в отряд случайно. Его подарили еще птенцом мэру Лукоморья Святогору на День города. Позже выяснилось, что у него аллергия на городской воздух. Попугайчик чах и хирел на глазах: оперение потускнело, хвост полинял. Птичку было жалко, и мэр передал подарок начальнику отдела боевой зооподдержки Дурову. Старый дрессировщик птенца выходил, выкармливая с ложечки. Паша пошел на поправку и незаметно вырос в здоровенного попугая с твердым черным клювом. Свой прокорм и человеческую заботу он отрабатывал на все сто процентов. Пафнутий днем облетал территорию отряда. Заметив посторонних, он на всех парусах летел к дежурному и голосом командира ядовито осведомлялся: «Спишь, зараза? А враг не дре-э-млет!» Мало того что он знал множество слов, он еще ловко складывал целые фразы. Паша научился подражать интонациям людей. Некоторым словам его никто специально не учил, хотя было сразу понятно, откуда он взял тот или иной перл.

Ночью Пашу меняли на боевом посту соседи по живому уголку. На патрулирование периметра базы выпускали стаю боевых енотов-полоскунов. Если они в темноте обнаруживали постороннего, то накидывались всем скопом, срывали с несчастного всю одежду, кроме обуви и носков, и убегали в отрядную душевую замачивать. Животные в темноте видели плохо и своих от чужих не отличали. Когда кто-то из отрядников решал привести форму в порядок, то просто шел ночью прогуляться у забора, а утром развешивал одежду на просушку.

…Пафнутий переступил когтистыми лапами по краю крыши и елейным голосом начальника склада спросил Кузнецова: «Што, шоколадку кушаешь?» Воспитанный интеллигентным дрессировщиком дореволюционной школы, попугай никогда не опускался до банального выклянчивания сладостей, до которых был большим охотником. Он внимательно смотрел на обер-лейтенанта умными глазами сверху вниз.

Николай широко улыбнулся и, отрицательно покачав головой, показал птице открытый портсигар с папиросами. Попугай прикрыл глаза и менторским голосом проинформировал: «Минздрав реальности предупреждает: курение не приносит пользы вашему здоровью».

– Семечки будешь? – спросил командир отправляемой разведгруппы.

Паша нахохлился и сделал вид, что в упор не замечает собеседника. Дулся он недолго. Птичья гордость быстро дала трещину. Семечки так семечки!

Захлопав крыльями, птица слетела на плечо офицеру, аккуратно приземлившись на витой серебристый погон обер-лейтенанта. Кузнецов отсыпал у Задова семечек из свернутого бумажного кулечка. Скоро весь плац был заплеван шелухой. Стоит отметить, что Паша в отличие от людей аккуратно сплевывал лузгу в подставленную Николаем ладонь. Мощный изогнутый клюв щелкал семечки с пулеметной скоростью, и скоро бумажный кулек показал дно. Попугай недовольно заглянул внутрь сначала одним глазом, потом другим. Убедившись, что семечки кончились, Паша осторожно почистил клюв о лакированный козырек фуражки, потом повернул голову к уху разведчика и доверительно сообщил голосом Фурманова: «Грязная фашистская свинья!» Садко от неожиданности поперхнулся и закашлялся. Задов присвистнул и покачал головой. Кузнецов, опешивший от такого обвинения, вслух сказал: «Да я, честно говоря, даже и не немец». Он на всякий случай осмотрел форму. Все было в полном порядке, никакого свинства. Сапоги, начищенные до зеркального блеска, пускали в разные стороны солнечных зайчиков. Новый, с иголочки, мундир, полученный взамен просоленного океаном и испачканного масляной краской, отутюжен.

– Никак ему неймется, матерому человечищу,– заметил Лева, имея в виду заместителя по политчасти и, мстительно ухмыльнувшись, добавил: – Запомни, Паша: «комиссар». Повтори!

– Комиссар-р-р,– исполнительно повторил попугай, смешно раскрывая клюв. Учеником он был способным. Все схватывал на лету.

Лева подошел вплотную и начал что-то нашептывать Пафнутию. Николай криво улыбался, прислушиваясь к тихому говорку Задова, а потом и сам подключился к созданию ответного звукового послания. Птица смешно кивала клювом в такт человеческим голосам. Закончив, разведчики весело перемигнулись.

– Молодец! – похвалил одессит смышленого ученика.– Лети, птичка. Тебя, поди, уже заждались.

Попугай расправил широкие крылья и, подпрыгнув, взлетел. Набрав высоту, он начал кружить над зданием штаба. Без остановки нарезая в вышине круги, Пафнутий оповестил окрестности, пропев неузнаваемым чужим хриплым тенором: «Не ушел комиссар-р-р, не ушел! Окунали его в пр-р-рорубь нагишом!» Окно в кабинете Фурманова распахнулось одним рывком. Зазвенела разбитая форточка. В распахнутое настежь окно высунулась рука с наганом. Хлопнул револьверный выстрел, следом второй. Паша сложил крылья и теперь летел низко, противоракетным зигзагом у самой земли в сторону теремков жилой зоны. Он отчаянно хлопал крыльями, громко крича: «Свободу попугаям!»

За спиной разведчиков раздался голос:

– Плохо стреляет! Сгною на стрельбище! Однажды, когда он попал в окружение, так даже застрелиться не смог. Не попал! Пришлось выкупать.

Командир отряда задумчиво провожал взглядом улетающего попугая, потирая ладонью квадратный подбородок.

Разведчики подобрались в ожидании инструктажа.

– Нда-а-с,– процедил Владимиров, скептически оглядывая подобравшихся разведчиков,– намусорили. Прямо скажем, культур-мультур хромает.

Разведчики уже стояли навытяжку, боясь лишний раз вздохнуть.

– Задание проще пареной репы. Надо найти племя в джунглях. Ничем не примечательное племя. Но! – Командир многозначительно поднял вверх указательный палец.– У них находится артефакт, представляющий для нас интерес. Это Череп Рока.

– Да мало ли черепов разбросано по реальностям? – удивился Задов.

– Еще раз перебьешь, я из твоей черепушки чернильницу для Дзержинского сделаю. Или у Скуратова на столе стоять будешь. А если у кого-то есть вопросы, читайте устав или Библию. В этих великих книгах есть ответы на все или почти на все.– Командир поморщился, вспоминая о главном.– Так вот, череп сделан из горного хрусталя в натуральную величину. Изделие обладает уникальной оптической системой. В глазницах концентрируется такое количество света, что череп буквально сияет изнутри. Когда он находится в определенном положении, из его приоткрытых челюстей вырывается ослепляющий луч. Название «Череп Рока» артефакт получил благодаря древнему преданию. Оно гласит, что череп якобы является воплощением вселенского зла и с его помощью можно уничтожить любого человека. По собранным разведданным считается, что с Черепом Рока связан ряд смертей, в том числе и в других реальностях. Скорее всего их распускает сам вождь племени, чтобы отвадить посторонних от своих джунглей. Это вам и предстоит проверить. Единства мнений среди аналитиков не существует. Одни предполагают, что этот «сувенир» оставлен пришельцами, другие видят в нем наследство ушедшей на дно Атлантиды. Имеется и третья версия: хрусталь способен каким-то образом хранить информацию о других временах и пространствах. Возможно, когда-нибудь она станет доступной и для нас.– Предваряя возникшие вопросы, командир продолжил: – Череп изымать не надо. Есть мнение, что он должен остаться на своем месте. Единственная задача – помочь племени разобраться с теми, кто мешает им жить. Это вы выясните на месте. Есть жесткое ограничение по времени: на все не больше полутора суток. День простоять, ночь продержаться, а потом еще один денек. Такое вот указание. В добрый путь! Скатертью дорожка!

Разведчики взобрались на круглый помост. Карусель, набирая обороты, заскрипела шестернями. Задов сидел на огромном, добродушно оскалившемся динозавре, Кузнецов – на деревянной модели танка «Т-34», который побаивались занимать даже в его отсутствие. Новгородский гость Садко развалился в расписной ладье.

– Кстати, товарищ Задов, это не ты довел в полнолуние нашего ворошиловского стрелка до икоты? Он теперь только с включенным светом спать может. Бесплотный дух в роще Слез оставил вполне материальные следы сапог сорок пятого размера.– Командир подчеркнуто внимательно посмотрел на обувь подчиненного.– Точь-в-точь твои.

– Откуда мне знать, кто его до икоты напугал? – вспыхнул Лева.– Все против меня!

Владимиров разозлился и сказал, что Лева – болван, что спеси у анархиста больше, чем мозгов, и что у него заканчивается терпение командовать мелкими склочниками, только формой напоминающими бойцов спецотряда.

– Ах так! – Лева надулся, как индюк и больше не проронил ни слова.

Никто так и не узнал, что это за «так». Карусель вертелась волчком, и в смазанном вихре детали были уже неразличимы. Над плацем взревела музыка. Сочный бас громко и с надрывом пропел: «Джунгли – негатив сплошной. Днем и ночью – визг и вой. Песни громкие звучат, звери дикие рычат». Наконец карусель сочла, что набранная ею скорость достаточна, и начала перемещение. Разноцветный вихрь пропал, растворившись в этой реальности, чтобы появиться в другой.

К командиру подбежал дежурный по отряду. Хохел протянул ему березовый туесок, запечатанный кляксой сургучной печати на шнурах:

– Срочная депеша из Главка!

Владимиров сорвал печать и бережно вынул берестяную грамотку из туеска. Быстро пробежав глазами текст послания, он досадливо поморщился и подумал: «Ах, как хреново. Все у нас не вовремя: разведчики убыли на задание, а задача успела измениться. Начинаем готовить новую группу». Размышляя, что делать дальше, он чиркнул спичкой и поднес маленький огонек к краю бересты. Все документы по старой привычке командир отряда жег, даже не читая. Убедившись, что шифрограмму из Главка постигла та же участь, Владимиров размашисто зашагал в сторону штаба. Надо было срочно переговорить с маршалом Маннергеймом и прикинуть, что делать дальше. Старый стратег присоветует что-нибудь дельное, это уж наверняка.

…Карусель уже несколько часов как простилась с десантом, сыграв напоследок «Арию Тарзана. Смерть среди джунглей» в грустном похоронном темпе. Слова народные, музыка Вивальди.

Кузнецов шел впереди, поглядывая на обелиск, возвышающийся среди деревьев. Что он изображал, уже было невозможно понять. Ветер, время и джунгли сгладили до неузнаваемости творение древних каменотесов. Разведгруппа шла несколько часов по древней дороге, мощенной камнем и уже давно пришедшей в упадок. Глядя на остатки парапета, стоящего по обеим сторонам, становилось понятно, что она сооружена в очень отдаленном прошлом. На равных расстояниях друг от друга стояли цоколи постаментов, на которых когда-то возвышались гигантские скульптуры. Огромные мраморные части тел валялись вокруг в живописном беспорядке. Ветерок легко подталкивал в спину, словно ненавязчиво предлагая идти дальше.

Николай справедливо рассудил, что все дороги куда-то ведут и каменная дорога выведет к людям с большей вероятностью, чем тропа через дикие джунгли. Прорубаться сквозь сплошную стену лиан и кустов не хотелось.

– Идем по дороге. Вперед! – скомандовал он спутникам.

Группа двинулась вперед, обходя глубокие выбоины, заполненные стоячей зеленой водой. Дорогой точно давно не пользовались.

Через полтора часа ходьбы из-за поворота показались верхушки хижин, крытых пальмовыми листьями. Из придорожного кустарника бесшумно выступили рослые чернокожие воины с копьями в руках. Лесные призраки молча преградили путь десантникам. Кузнецов тоже молча, стараясь не делать резких движений, показал пустые руки. Затем он снял с плеча вещмешок, развязал горловину и достал из него сухую лапку с когтями. Перед отправкой на задание Владимиров вручил ему эту мумифицированную птичью конечность и объяснил, что это не просто кусок курицы второй свежести, а верительная грамота, по которой вождь племени признает разведчиков и пояснит суть возникшей проблемы. Черные воины недоуменно покрутили в руках скукожившуюся от времени лапку и жестами предложили чужакам следовать за собой.

На скрюченных ветвях дерева, напоминающего обыкновенную вишню, были развешаны непонятные для цивилизованного человека предметы. Верхушку венчала куриная лапка, торжественно врученная предводителю аборигенов. Сын вождя, сидевший неподалеку, ударами острого камня пытался расколоть большую кость.

Вождь дал понять, что не хочет знать, как зовут незнакомцев. Свое имя, а также имена своих соплеменников вождь также отказался назвать. Скромность аборигенов объяснялась просто: по местным поверьям, если знаешь имя человека, то при желании можешь повелевать им, как вздумается.

Желание чужаков помочь в любой беде вождь воспринял благожелательно и по-своему приветливо.

– Зачем все это? Для красоты? – заинтересованно спросил Кузнецов, кивнув на дерево.

– Предметы помогают нам быть настоящими охотниками,– уклончиво ответил вождь.

– А как помогают? – упорствовал Николай, пытаясь понять уклад людей, которым начальство приказало помочь.– Просвети нас, мудрейший.

Вождь заглотил наживку. Он задрал подбородок, гордо выпятил грудь и оглянулся по сторонам. Убедившись, что большинство соплеменников заняты азартным обменом с Садко, вождь подвел офицера поближе к дереву.

– Это желудок броненосной бабочки.– Вождь тронул узловатым пальцем синий сморщенный шарик.– Тот, кто его съест, может легко обходиться без воды и ходить по пустыне много дней. А чтобы мужчины быстро бегали, а не ползали по-черепашьи, я даю им вот эти заячьи сухожилия. Их не едят, а кладут вот сюда,– сказал старик, показывая большой шрам на лодыжке.– Если охотник плохо бегает, надо сделать вот такой надрез и втереть туда порошок, приготовленный из сухожилий.

– Когда ты был молодой, ты плохо бегал? – натурально удивился разведчик, чтобы польстить самолюбию аборигена.

– О, я бегал всегда хорошо. У нас есть обычай: когда юноша становится мужчиной и получает право делать все, что взбредет в голову, ему перед началом настоящей охоты втирают такой порошок. Я им сначала втираю заячьи сухожилия, а потом они должны есть кашу с порошком из костей того животного, которое добудут первым. После этого они станут сильными и выносливыми.

– А вот эта змея? – задал вопрос Задов, указывая пальцем на высушенную гадюку с небольшими крылышками, как у летучей мыши.

– Из летающей смерти мы добываем яд для стрел и копий,– охотно ответил вождь.– А теперь она висит просто так. Пустыня растет очень быстро. Наши земли захватывают люди в одежде из железа. Убивать их тяжело. Но все тело в панцирь не спрячешь. Даже у броненосца есть уязвимые места. Отравленные стрелы – наше надежное оружие. Ну, еще ловушки и западни в лесу. Лучше нас в лесу не ориентируется никто, но на открытом пространстве мы уступаем железным людям. Мы уходим все дальше с обжитых мест, а враги отнимают у нас земли и реки, принадлежащие нам с древних времен. Скоро они нас выживут в бесплодные земли. Две луны назад наши охотники видели большой отряд железных людей. Они направлялись в сторону единственного на весь лес озера и катили огромную повозку, прорубая дорогу через лес. В повозке ревел кто-то сильный и злой. Обратно железные люди не проходили. Мы думаем,– вождь понизил голос до зловещего шепота,– мы думаем, что в повозке они везли пленного духа джунглей, а он вырвался на свободу и расправился с железнобокими.

– Мы посланы нашим вождем помочь вашему племени. Он не любит ни железных людей, ни злых духов. Он вообще никого не любит. Мы самые сильные и умелые охотники в отря… в нашем племени,– расправив плечи, сообщил Кузнецов.

– Ай, как хорошо! – захлопал в ладоши предводитель индейцев.– Вечером проведем обряд. У меня есть кончик клыка озерного духа. Клык обломился и застрял в позвоночнике водяной коровы. К хижине без окон даже близко не подходите, мы там храним запасы яда для стрел и копий. Духи леса будут недовольны, если вы умрете быстрой смертью,– закончил разговор вождь и зашел в хижину. Оттуда донеслось громыхание глиняной посуды.

Кузнецов пожал плечами.

– Со своим уставом в чужое племя никто лезть не собирается. Вечером посмотрим, что это за обряд,– бормотал разведчик, направляясь вслед за Левой к выделенной им гостевой хижине.– С кем же нужно разбираться? С железнобокими? С духами? Хижина без окон – это сарай, господа аборигены.

Время до вечера тянулось медленно. Кузнецов возился с автоматом, чистя и смазывая детали оружия. Задов кемарил в тени пальмы, сдвинув папаху на глаза. Садко вот уже который час занимался любимым делом: обирал местное население. Грабеж, в смысле товарообмен, шел полным ходом.

Купец расстелил на земле запасные чистые портянки и разложил на них походный набор коробейника. На байковой ткани лежали копеечные пластмассовые бусы, аппетитные комочки жевательной смолы, блестящие шурупы, колокольчики для донки, осколки мелко наколотого зеркала. К нему сразу же выстроилась очередь. Бесхитростные дети природы неотрывно смотрели на сверкающее великолепие. Поначалу товарообмен не шел. Новгородец категорически отказывался менять товар на связки копченых лягушек и костяные наконечники для стрел. Он упорствовал до тех пор, пока ему не принесли разноцветные камушки, которые местная детвора находила, копаясь в земле. В хозяйстве они были без надобности, так, игрушки для малышни. Консенсус был найден. Камушек за гвоздик. Два камушка за ожерелье. Горсть – за колокольчик с чудным малиновым звоном. Обе стороны были чрезвычайно довольны друг другом. Один Кузнецов не разделял общей радости. Боевое задание на глазах превращалось в выездную торговую ярмарку. Офицерская душа восставала против беспардонного надувательства. Люди с нравственностью комбайнов и душой пылесосов не нравились офицеру категорически. За один сверкающий самоцвет размером с ноготок можно было купить склад Хохела и всю базу в придачу.

– По прибытии в отряд все сдать по описи! – хмуро буркнул Николай румяному Садко.

– Ась?! – ошарашенно переспросил новгородец, бледнея на глазах.

– Два-сь! – передразнил Кузнецов.– Мы не на торжище посланы, а с миссией. Любой доход, полученный военнослужащим в служебное время, поступает в казну отряда.– Николая прорвало.– Если вы не считаете, что находитесь здесь за счет казны, а следовательно, на службе, можете сдать командировочные и вернуться для получения окончательного расчета!

Садко сник, махнул рукой и убрал остатки товара обратно в вещмешок. Толпа аборигенов, возбужденно щебеча, разбрелась по деревне. Чужеземные новинки переходили из рук в руки. Оборотистый новгородец долго не расстраивался, хотя в сторону командира смотрел волком. Если забыть в подкладке парочку самоцветов, о старости можно не беспокоиться. Вслед Николаю он негромко, но так, чтобы быть услышанным, пробормотал: «Фашист недобитый!»

Кузнецов сделал вид, что не услышал, но зарубочку в памяти сделал. Он всегда старался возвращать долги и не откладывать их в долгий ящик.

Противостояние набирало обороты.

Через некоторое время Кузнецов, проходя мимо, сделал купцу замечание: «Сапоги надо чистить со всех сторон, а не только спереди». Новгородец уловил подвох, не поняв смысла. В строю все равно не видно, есть сзади грязь или нет. Рано или поздно обувь все равно испачкается. Настоящему следопыту чистота противопоказана. Грязная обувь болот не боится. Брошенное вскользь замечание окончательно вывело самодеятельного гусляра из душевного равновесия. Нутром он понимал: правда на его стороне, но достойных аргументов для спора найти не мог. Выходило, что зануда Николай опять прав. Задов, прячущийся в негустой тени дерева, рассмеялся. Садко принял смех товарища на свой счет. Жгучая обида захлестнула душу. Он решил прибегнуть к проверенному средству, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Щас по сопатке схлопочешь! – срывающимся голосом сообщил он Кузнецову, медленно подходя к обер-лейтенанту.

– Давно в рыло получал? – ровным тоном, не повышая голоса, поинтересовался Николай. Он незаметно выставил вперед правую ногу и развернулся к новгородцу боком. Так труднее попасть по торсу.

– Рыла у свиней! – багровея на глазах, проревел Садко.

– Я в курсе,– холодно подтвердил Кузнецов и сдвинулся вбок. Теперь яркое солнце светило упрямому купчине в глаза, заставляя щуриться.

Очередной издевки Николая меняла стерпеть не мог. Вроде и не обозвал, а словно в лицо плюнул. В глазах стало темно, кровь застучала в висках звонкими молоточками. Садко быстро достиг пика бешенства. По-бычьи нагнув голову, он ринулся на интеллигента немецкого разлива.

Николай все рассчитал точно. Он мгновенно перенес тяжесть тела на выставленную вперед ногу и коротким ударом справа встретил бравого рыночника. Удар, отточенный длительными тренировками, угодил в солнечное сплетение. Глухо ухнув, новгородец шлепнулся широкой спиной на землю. Кузнецов стоял неподвижно и больше ничего не собирался предпринимать. Глядя сверху вниз, он сообщил купчине:

– Серебряный призер Московского военного округа по боксу. Рабоче-Крестьянская Красная армия.– В подтверждение своих слов Николай стукнул кулаком в раскрытую ладонь.

Лежа на земле, Садко смотрел на синее небо без единого облачка и грустно размышлял: «Какая же все-таки редкостная сука этот Коля! Все у него получается». Он медленно встал, похлопал по кафтану ладонями, стряхивая красную пыль. Потом резко шагнул к Кузнецову и наугад ткнул в его сторону пудовым кулачищем. В последний момент экс-серебряный призер попытался увернуться, но не успел. Тычок попал в плечо. Гусляр, продолжая отряхиваться, сказал в сторону подкованных подошв, торчащих из густого кустарника:

– Кулачные бои стенка на стенку,– и немного подумав, добавил,– Новгород Великий.

Желание выяснять отношения на кулаках пропало. Тем более что к месту боя спешил Задов. Он отлучался с вождем осмотреть становище, но после визита в святилище духов леса внезапно потерял интерес к прогулке и отправился искать товарищей.

– Вы что творите, злыдни?! – зычно пророкотал Задов, обращаясь к отряхивающемуся Садко и выдирающемуся из кустов взъерошенному Кузнецову.– Ай-яй-яй, плохо комиссар воспитывает у нас личный состав! – Лева укоризненно зацокал языком.

Он умышленно напомнил товарищам про беспорядочную стрельбу Фурманова и заполошные крики попугая, справедливо полагая, что сослуживцев лучше всего сплачивает общее отношение к начальнику. Одессит оказался прав. Еще пять минут назад офицер и купец были готовы пришибить друг друга на месте, а сейчас уже весело смеялись и шутили, обустраиваясь в гостевой хижине. Солнце жарило немилосердно. Дневной зной лучше всего пережидать под крышей из пальмовых листьев, и желательно лежа.

Ближе к вечеру разведчики вылезли из домика и уселись на бревне у костерка рядом с порогом. Огонь развел Лева, сказав, что так будет веселее. Пальмовый сушняк горел ровно, почти не давая дыма. Потихоньку тени от деревьев начали удлиняться. Солнце скоро должно было опуститься за верхушки деревьев. К разведчикам подошел один из охотников. Он тоже посмотрел в костер, не обнаружил там ничего интересного и внушительно сказал, показывая на маленькую пальму:

– Когда солнце будет у ее ветвей, идите к хижине вождя.

Мысли десантников лениво ворочались сытыми сонными рыбами в стоячей воде. Языки огня завораживали, настраивали на мирный лад. Ничего не хотелось, кроме как неподвижно сидеть и смотреть в костер. Из оцепенения их вывели ритмичные удары и гортанные вопли, заменяющие в этой реальности песни. Кузнецов поднял голову. Солнце находилось рядом с ветвями пальмы. «Точно у них тут со временем. Можно часы проверять»,– медленно покатилась в голове ленивая мысль.

Десантники двинулись к хижине вождя. Все взрослое мужское население было в сборе. Не было видно женщин и вечно путающихся под ногами любопытных детишек. Все верно: охота – дело серьезное, и подготовка к ней не любит посторонних глаз.

Десантников ждали. При приближении разведчиков барабан смолк. Завораживающая музыка джунглей стихла. По виду вождя было видно, что он доволен приходу гостей. Не мешкая предводитель сразу же приступил к делу. Вождь по очереди обнюхал разведчиков и отдал несколько распоряжений мужчинам. Двое притащили несколько больших глиняных горшков с водой, остальные принесли из леса охапки сочных стеблей, перемешали их с водой и стали месить ногами. Один из стариков, бормоча что-то скороговоркой, начал сыпать в горшки коричневатую массу. Иногда он замирал и издавал низкое горловое завывание, переходящее в рык.

– Он сыплет в воду помет духа,– шепотом объяснил вождь.– Когда идешь на охоту, лучше всего намазать сети, оружие и тела охотников пометом того зверя, какого хочешь убить. Называть его нельзя. Можно только думать о духе и говорить его голосом.

Трое с карусели переглянулась. Мазаться пометом никто не испытывал особого желания. Запах собственного пота и оружейной смазки был намного приятнее и роднее.

– А почему же ты сам называешь озерного духа? – удивился Виктор.

– Но ведь я же не пойду на охоту. Я останусь здесь и буду просить лес послать нам удачу. На озере всякое может случиться, а племени без вождя не выжить. Некому будет сушить заячьи сухожилия. Беда будет,– теперь настал черед вождя удивляться. Незнакомцы по внешнему виду давно перешагнули возраст, когда становятся охотниками и настоящими мужчинами, а прописных истин не знают.

– Совсем как у нас,– громко сказал Задов и уже тише добавил: – Вылитый комиссар.

Николай подумал, что аборигены наконец занялись разумным делом. Надо отбить человеческий запах, чтобы это не могло помешать успешной охоте. Садко с грустью размышлял о том, сколько раз потом придется стирать одежду, чтобы отбить вонь. Лева вообще ни о чем не думал, а просто с неподдельным интересом наблюдал за происходящим. Все напоминало цирковое представление из далекого детства. Озерное чудовище его не пугало. Хватит одной гранаты. Ну, максимум двух.

Начав с нужного дела, охотники вскоре его оставили и занялись каким-то таинством. Старик продолжал бормотать и рычать. Было видно, что это доставляет ему неподдельное удовольствие.

Вождь достал из костра пару красных угольков и положил на них обломок чудовищного клыка. Как только появился запах горелой кости, вождь сложил угольки и клык на глиняный черепок и начал поочередно обносить им каждого из присутствующих. Мужчины осторожно плевали в его шипящее содержимое. Последними настала очередь разведчиков. Никто не подкачал в трудном обряде подготовки к опасному мероприятию, кроме Задова. Лева элегантно цыкнул через передние зубы, не разжимая челюстей. На родной Молдаванке в этом ему не было равных. В соревнованиях по плевкам на точность и дальность одессит всегда выходил победителем. Он не стал дожидаться, когда к нему поднесут черепок, и от души плюнул скопившейся слюной. Глазомер не подкачал, губы не дрогнули. Тягучий плевок точно попал на угольки и раскаленный клык. Тут всех ждал сюрприз. Устрашающе изогнутый клык лопнул, а остатки богатырского плевка отскочили от глиняного черепка и залепили вождю левый глаз. Наступила гробовая тишина. Стало слышно, как в костре шипят поленья. Оплеванный вождь медленно поднял руку и дрожащим пальцем показал на Леву. Тишину разорвали гортанные вопли и крики охотников. Громче всех, перекрывая шум, завыл старик, готовивший маскировочную жижу из помета. Охотники потрясали поднятыми над головой копьями, некоторые выхватили из-за пояса ножи, сделанные из кости. Они в мгновение ока окружили растерянных разведчиков живым кольцом. Крики усиливались, переходя в сплошной вой. Мужчины-охотники неистовствовали. Кольцо сжималось. Широкие наконечники мелькали уже почти у самых лиц.

Первым сориентировался Кузнецов. Командир группы выхватил из кобуры парабеллум и выстрелил в воздух. Перекрывая крики, хорошо поставленным командирским голосом рявкнул: «Копья воткнуть в землю! Руки вверх! – Пистолет он направил вождю в лоб.– Ферштейн, товарищ?»

После выстрела шум разом стих. В наступившей тишине каждое слово вождя было отчетливо слышно всем собравшимся:

– Давно не было такого удачного предзнаменования. О таком я слышал только от своего деда. Думал, врет старый! Наша радость не знает границ. Я даже боюсь просить великого воина повторить это чудо.

Задова, готового к гораздо худшему развитию событий, два раза просить не пришлось. Второй плевок повторил траекторию первого. Теперь вождю залепило второй глаз. Крики начались с новой силой. Вождь, счастливо улыбаясь, произнес:

– Славная будет охота! Мы убьем духа. Я видел чудо, и при мне родилась новая легенда. Жаль тех, кто этого не видел. Когда я буду умирать, вспомню об этом.

Когда гомон и перешептывания стихли, старик вылил на землю содержимое горшков, размазал ногами и сплюнул. Охотники, помогая друг другу, начали обмазывать себя и оружие жижей, которая должна была отбить человеческий дух. Тела покрылись мутными коричнево-зелеными разводами. Все вымазались с головы до ног и теперь стояли, взяв в руки копья, луки и разместив за спинами легкие плетеные щиты. Вековые деревья нависали над убогими домиками из хвороста. Десантники категорически отказались от предложенной чести – мазаться первыми, сославшись на строгий запрет своего вождя.

Выступать решили на рассвете. Боевая группа разместились на ночлег в отведенной для них хижине. Спать легли на тонкие циновки, положенные на голую землю. Сверху укрылись широкими листьями гигантского лопуха, которые Николай срезал рядом с домиком. Лес давал людям все, что нужно для жизни. Под импровизированными одеялами спали без сновидений.

Кузнецова осторожно потрясли за плечо. Ему показалось, что он только успел закрыть глаза, а уже пора вставать. Над ним, склонившись, стоял вождь. «Пора»,– шепнул он и тихо вышел. В плетеных домиках не было замков или засовов, впрочем, двери тоже отсутствовали.

Десантники проверили автоматы и запасные диски. Гранаты из вещмешков рассовали по карманам и подсумкам. Задов передвинул планку прицела ППШ на трехсотметровую отметку. Ну крокодил, ну большой… Рассказать кому в отряде – не поверят. Засмеют. Сафари, а не командировка. Надо будет пару зубов прихватить на память. Трофей! Лева с сухим щелчком пристегнул круглый блин диска к автомату и передернул затвор. Надо быть готовым ко всему, особенно в незнакомом лесу чужого мира.

– Асфальт в этой реальности еще не придумали! – почесал затылок Задов, разглядывая еле заметный намек на тропинку.

Из деревни вышли, растянувшись длинной цепочкой: впереди – старик краевед, за ним – самые рослые охотники, в центре – трое десантников. Замыкали шествие необстрелянные и неопытные воины племени. Кузнецов пытался отказаться от оружия, которое ему всучил вождь, ссылаясь на то, что у них есть свое. Вождь скептически хмыкнул, осмотрев автомат, и настоял на своем. Все охотники, внимательно прислушивающиеся к вежливому спору, дружно поддержали вождя. Наверное, появление на охотничьей тропе без настоящего оружия подрывало их нравственные устои. Кузнецов не стал сопротивляться и взял тяжелое копье, с удовольствием взвесив его в руке. Садко тоже согласился и взял лук. Задову достался колчан, под завязку набитый стрелами. Уже через пару минут ходьбы капитан услышал звонкий мат: при ходьбе колчан, болтаясь на узком кожаном ремешке, постоянно попадал Леве между ног.

Вождь на прощание помахал им широким пальмовым листом и пошел досыпать в свою хибарку под деревом, увешанным местными диковинками.

Шли по звериной тропе – об этом говорили и следы, и множество навозных куч. Вместо того чтобы обойти их стороной, шедшие первыми, а за ними и все остальные аборигены принялись месить помет. Оказалось, это один из способов замести собственные следы и не оставить на тропе своего запаха. Казавшиеся разведчикам ничем не примечательными места старик старательно обходил, сворачивая в лес. За ним с тропы уходили и все остальные. Вначале Кузнецов решил, что это случайность, и уверенно пошел прямо, но сильные руки схватили его сзади и мгновенно оттащили в сторону. Старик недовольно покачал головой и молча указал вверх. На толстой ветви, нависшей метрах в десяти над тропой, было подвешено бревно с копьем. От него вниз спускалась тонкая лиана, ничем не отличавшаяся от других таких же лиан. Она пересекала дорогу и была привязана к дереву, росшему на другой стороне тропы. Стоило тронуть лиану, и копье вместе с бревном теряло равновесие и стремительно падало на жертву.

Не всякий раз, когда они сходили с тропы, можно было обнаружить силки и ловушки. Если судить по тому, как часто это делали, ходить здесь без провожатого было равносильно самоубийству. Старик на ходу поведал, что насыщенность леса смертоносными сооружениями постоянно увеличивается. Благодаря этому люди в железной одежде редко отваживаются забираться вглубь.

Тропа стала спускаться вниз. Лес сделался светлее, появился подлесок, и вскоре обвешанные синими мхами исполинские деревья сменились высокой травой в человеческий рост. Из-под ног впереди идущего взлетела змея с широкими перепончатыми крыльями. Один из охотников мгновенно натянул лук и выстрелил навскидку. Стрела настигла летающую смерть. Колонна прошла мимо судорожно свивающейся в кольца и громко шипящей крылатой змеи. Никто даже не взглянул на нее. Дело сделано. Опасность миновала.

Колонна прошла еще пару километров. Старик остановился, издав радостный возглас. Ему вторили радостным улюлюканьем остальные охотники. Они громко стучали древками копий по щитам, выражая радость. Никто и не думал соблюдать тишину. Бесхитростные дети леса не сдерживали эмоций, всецело уповая на великую силу вонючего состава.

В яму-ловушку, вырытую прямо на тропе, провалился один из железных людей. Несчастного воина в легкой куртке, обшитой на спине и на груди редкими железными пластинами, насквозь проткнули острые деревянные колья. Когда один из воинов спрыгнул в яму, чтобы забрать его оружие и снять с головы металлический шлем с алым плюмажем, оттуда с недовольным жужжанием вырвался целый рой насекомых. Сняв с трупа все, что можно, мужчины укрыли яму листьями и слегка припорошили их землей. Настоящая охота на чудовище еще не началась, а одним врагом племени стало меньше.

На берегу озера было спокойно. Старик указал рукой на медленно дрейфующее в отдалении широкое темное бревно и, наклонившись к уху Кузнецова, шепотом, как будто с такого расстояния его можно было услышать, произнес:

– Он еще спит. Сейчас выманим его на берег. В воде он непобедим, там его не одолеть.

Николай равнодушно кивнул и пожалел, что не взял с собой бинокль. Издалека озерное чудовище не выглядело ни огромным, ни опасным. Командир группы по привычке начал проводить рекогносцировку местности.

Рядом с берегом на поверхности воды болтались раздувшиеся туши мертвых животных. То ли ветер, то ли прибрежное течение, то ли невидимая работа подводных любителей падали заставляла их вяло колыхаться. Одно из мертвых животных окраской напоминало зебру, если бы не одно «но»: полоски шли вдоль шкуры, а не поперек. Когда ветер дул с озера, ощутимо тянуло сладковатым трупным запахом.

У озерной твари была скверная привычка, объединяющая монстров всех времен и народов,– стремление убивать вне зависимости от аппетита и необходимости. Был живым, стал мертвым. Хорошо.

Гремучая смесь охоты и рыбалки начиналась.

Вдоль берега озера рос тростник вперемежку с кустарником и редкими деревьями с подмытыми корнями. Прибрежная полоса была завалена перекрученным плавником, выбеленным солнцем и ветром. По озерной поверхности медленно дрейфовало бревно, похожее на длинный островок.

Охотники поползли к берегу. Некоторые из них двигались на четвереньках, высоко поднимая зады, задрапированные листьями. Пока все двигались с максимальной осторожностью.

Островок прекратил дрейф и замер на месте, медленно разворачиваясь в сторону, где возились мужчины. Озерная тварь четко ориентировалась, откуда исходит угроза, и готовилась к нападению. Островок стал приближаться к берегу, увеличиваясь на глазах. За ним появился небольшой бурун, и скорость заметно увеличивалась.

Старик скороговоркой, глотая окончания, давал последние советы. Толстую шкуру, покрытую костяной чешуей, не пробить даже копьем с железным наконечником. Уязвимое место у него там, откуда расходятся челюсти. Охотники называют его «конец улыбки». Во всяком случае, так гласит легенда. До сих пор проверить ее не получалось. Вот туда, в конец улыбки, и надо было бить.

Кузнецов по-прежнему слушал вполуха. Глядя на приближающуюся колоду, он не мог понять, из-за чего сыр-бор. Стоило переться в такую даль, карусель гонять! Сейчас подплывет ближе, и расстреляем в упор из трех стволов. С ППШ на мамонта можно ходить. Задов уже лег, заняв огневую позицию за небольшой кочкой. Садко снял с плеча автомат и устроился между двумя валунами.

Кузнецов пристроил ППШ в широкую развилку высохшего дерева и повел стволом из стороны в сторону, примериваясь к сектору обстрела. Он выбрал себе позицию немного в стороне от товарищей, на небольшой возвышенности. Какая-никакая, а господствующая высота.

Принято думать, что крокодилы глупы и неразвиты. Может, это и так. В Африке никто из десантников не был. Из всего экипажа за границей на родной Земле бывал только Кузнецов. Оба раза в одной и той же стране. От черного континента ее отделяли тысячи километров, и крокодилы в ней не водились. Там хватало двуногой нечисти. Природа справедливо решила, что переизбыток людоедов на квадратный метр будет перебором.

Если бы озерный монстр мог говорить, он бы сказал, что ему грех жаловаться на обоняние, зрение и тонкий слух. Со всем этим у него был полный порядок. Были проблемы с мозгом из-за его крошечного размера, но такая мелочь, как разум, с избытком компенсировалась набором древних могучих инстинктов. Для выживания этого хватало с лихвой.

Кузнецов прижал щеку к прикладу и приготовился к стрельбе. Сколько, сколько еще можно ждать? Задов зачарованно смотрел сбоку на плавно двигающийся ствол командирского автомата.

– Огонь открывать по моей команде! – сказал командир.

В засаде главное – хладнокровие и выдержка.

Над головой парили оранжевые птицы с широкими перепончатыми кожаными крыльями. В душе у командира группы зашевелилось беспокойство, что-то шло не так. Обыкновенный человек подавил бы это чувство простым усилием воли, но Николай привык доверять интуиции – своему неосознанному опыту.

Из воды, шумно отфыркиваясь и издавая скрипучие звуки, вынырнул хозяин озера. Сначала над поверхностью показалась голова. То, что они видели раньше, было кончиком морды с ноздрями. И вот он выходил из воды – все больше и больше… Казалось, телу зверя нет конца.

Над водой вздыбилась огромная туша и теперь выбиралась на берег. Хорошо были видны маленькие злые блестящие глазки и полуметровые клыки, торчащие из пасти. Крупные костяные чешуйки на теле примыкали друг к другу без малейшего зазора. Совершенная броня, созданная природой, выглядела устрашающе. Вода стекала с тела зеленоватыми потоками. На шее зверя болтался ком бурых водорослей, зацепившийся за один из костяных шипов.

Он еще не полностью вышел на берег, а двигался по отмели, шустро перебирая могучими лапами. Все тело, от загривка и до кончика хвоста, было утыкано широкими костяными шипами. Перед ними во всей красе стоял ископаемый ящер. Таких красавцев Николай раньше видел только в книжках по палеонтологии.

Ящер выбирался на берег, почти все тело уже показалось из воды. Поворачивая бугристой головой на короткой шее, он осматривался, выискивая шустрых двуногов с нежным мясом. Наконец с громогласным ревом он полностью вылез из воды на берег.

Бесстрашные охотники разбегались от него в разные стороны. Они на ходу бросали оружие, чтобы ничего не мешало бегу. На землю летели копья, луки, колчаны со стрелами. Все колющее и режущее было брошено. Один даже сорвал набедренную повязку и теперь мчался впереди всех в чем мать родила. В этом забеге, где призом была возможность уцелеть, он лидировал. Вождь не зря втирал охотникам в ноги снадобье из заячьих сухожилий. Отступление мужчин племени было блистательным и быстрым. Ящер замер. Маленький мозг не мог решить, за кем погнаться. Слишком сложно, слишком…

Кузнецов проводил аборигенов обескураженным взглядом. Стало ясно, что ждать от них подмоги смысла не было. Охотники уже исчезли в лесу, лишь на опушке качались ветки, подтверждая их недавнее присутствие.

Ящер, разбрызгивая жидкую грязь и ил, ринулся по следам, горя желанием расправиться со всеми, а заодно и перекусить.

Командир группы перевел предохранитель на автоматический огонь и прицелился.

– Огонь! – рявкнул Николай, одновременно нажимая на спусковой крючок. Автомат послушно отозвался в его руках громкой очередью.

Стрелять начали с дистанции прямого выстрела. Пули рикошетили от чешуи под немыслимыми углами.

Чудище оглушительно ревело. Пули все-таки причиняли ему сильное беспокойство, но сильнее всего досаждали необычные звуки. Пасть, усаженная кинжаловидными зубами, судорожно раскрывалась и закрывалась. Голова поворачивалась из стороны в сторону, выискивая врага.

Одна из автоматных очередей наконец угодила в цель.

– Попа-ал! – радостно завопил новгородец.

Садко был абсолютно уверен в успехе. Автомат командира молчал: перекосило патрон в магазине, а Задов менял опустевший диск к ППШ, получалось, что стрелял один купец.

Монстр замер, словно натолкнувшись на преграду. Он потер лапой пустую глазницу с выбитым пулей глазом и обиженно заревел. Боль еще больше разъярила его, и он рванул вперед. Нагромождения плавника и большой ствол подмытого водой дерева не задержали его ни на мгновение. Окривевший на один глаз и озверевший от боли ящер даже не заметил преграды.

– Гранаты к бою! – крикнул Кузнецов, вытаскивая из подсумка ребристый стальной шар.

Командиры для того и нужны, чтобы правильно оценивать обстановку и руководить боем. О том, что они собирались на легкую охоту, никто уже не вспоминал. Шло самое настоящее сражение за жизнь. Кто кого.

Гранаты бросили одновременно. Мощный строенный взрыв опрокинул зверя на бок. Ящер неловко ворочался в грязи, пытаясь встать.

Тварь лежала, изогнувшись костяным хребтом. Николай видел белое беззащитное брюхо. Сердце билось злыми толчками, гоня кровь по артериям. Жаль, автомат переклинило. Ну да ладно, есть копье!

Оставив ППШ в развилке дерева, командир схватил тяжелое копье с широким наконечником и побежал вперед. Еще каких-то сорок метров, и он будет рядом с духом озера. Разведчики перестали стрелять, боясь попасть в Кузнецова. Пули монстра не брали, а запас патронов был совсем не бесконечен.

Не останавливаясь, Кузнецов с разбега ударил копьем в нежное белое, как у утопленника, брюхо. Он действовал автоматически, будто на занятиях по штыковому бою: выпад, укол, на себя. Еще укол. Копье попало в рану. Наконечник, разрывая плоть, погрузился глубже. Еще удар в широкую рану. Копье погрузилось глубже. Стиснув зубы, Николай без остановки колол и колол.

Тут, на свое счастье, он поскользнулся. В жидком месиве опора ушла из-под ног, и офицер ухнул в грязь. Судорожно дергающаяся от боли тварь задела копье передней лапой. Древко, громко хрустнув, переломилось, и обломок с наконечником вонзился еще глубже в тело. Громкий рев, полный боли и удивления, ударил по ушам. Обломок копья, войдя в незащищенное брюхо, попал в сердце и вызвал мгновенную смерть. У всех есть слабое место. Только надо его найти.

Все закончилось. Стало слышно громкое жужжание насекомых, слетевшихся на запах крови. В кустарнике кто-то шуршал. В небе пронзительно кричали оранжевые птицы с перепончатыми крыльями.

Из раны в животе торчал кончик обломанного копья. Кузнецова трясло. Непослушными пальцами он начал расстегивать портупею и пуговицы кителя. Затем Кузнецов снял остальную форму, оставшись в чем мать родила.

Раздевшись догола, он вплотную подошел к туше. Кровь перестала хлестать и теперь еле сочилась. Запустив руки в рану, командир группы нащупал обломанное древко и с натугой вытащил сломанное копье из раны. Кровь темной струей окатила Николая с ног до головы. Он глубоко втянул воздух через зубы и начал растирать темно-красную жидкость по телу, стараясь не пропустить ни одного сантиметра кожи. Не забыл Кузнецов ни про пятки, ни про подошвы ног. Подставил под струю сложенные лодочкой ладони и промыл уши.

Пока Николай принимал душ на свежем воздухе к нему подошли товарищи.

– Сдох суслик! – сказал Задов с автоматом наперевес. Палец со спускового крючка он не убрал, готовый ко всему. Ближе одессит не подходил. Громко хмыкнув, глядя на голого офицера, Лева пропел: – «Я старый серый волк, в охоте знаю толк».

– У тебя листик на спине прилип, Зигфрид ты наш,– пряча улыбку в бороде, серьезно сказал Садко.

– Где?! – Голый Кузнецов закрутился на месте, пытаясь заглянуть за спину. Он начал ощупывать спину ладонями, насколько мог дотянуться, стараясь нащупать листочек. Проклятая флора, никуда от нее не деться!..

– Шутка юмора. Не дергайся! – пожалел его Лева.

От купания в крови доисторического ящера у Николая начала чесаться кожа. Но самое интересное произошло со слухом: на мгновение ему показалось, что он услышал весь мир. Нет, всю Вселенную! Даже движение планет на орбитах. Высоко в небе с легким треском сгорел метеорит в плотных слоях атмосферы. Глубоко под землей, шурша песчинками, слепые черви рыли бесконечные ходы. Бабочки оглушительно сосали цветочный нектар крошечными хоботками. Командир группы резко встряхнул головой. Удивительное наваждение прошло.

Иссякла и струя крови. По брюху ящера скатывались последние капли. Гемоглобиновые процедуры подошли к концу. Николай, подхватив с земли форму и сапоги, побрел на твердую землю одеваться, потеряв интерес к поверженному противнику. За ним двинулись остальные. На суше все чувствовали себя спокойнее.

Удивительное дело, но кровь рептилии, в которой искупался Коля, не оставила после себя и следа засохшей корки. Об омовении напоминали затихающий веселый зуд и незнакомая легкость в теле.

На кровь налетели тучи мух. Конечно, ярко-желтые насекомые с крылышками только отдаленно их напоминали, но совершенно точно были мухами по своей сути.

За спиной глухо простучала очередь. Стреляли рядом. Никто толком не успел испугаться. Мимо них просвистели, втыкаясь в землю, пули, срикошетившие от бронированной шкуры реликтового пережитка эволюции. Чудом никого не зацепило.

Оказывается, Задов решил подстраховаться. Когда они отошли на безопасное, по мнению одессита, расстояние, Лева выпустил контрольную очередь в полдиска по всей длине туши ящера.

– Идиот! – с чувством выругался Садко.

– Теперь стопроцентная гарантия, что дохлый! – гордясь своей предусмотрительностью, сообщил одессит. Автомат он нес, закинув на плечо.

– Левушка! Когда же ты наконец поумнеешь? – с тоской спросил Николай подчиненного.– Ведешь себя как деревенский дурачок.

– Между прочим, это не я с копьем бегал. И в крови не я мылся. Надо еще разобраться, кто из присутствующих дурак! – попытался перевести стрелки Задов. Не дождавшись ответа, он демонстративно отвернулся и обиженно бурчал себе под нос что-то про нибелунгов.

– Ругаешься? – поинтересовался Кузнецов, прыгая на одной ноге и пытаясь другой попасть в штанину галифе. На запах крови начинали слетаться новые полчища местных насекомых.

– Нет, проклинаю! – буркнул в ответ Лева.

Из леса осторожно выходили отважные охотники. Свои чувства они пока никак не выражали. У них в головах не укладывалось, что злой дух, так долго наводивший ужас на все живое, мертв. Чужаки сдержали свое слово – пришли и убили. А один даже взял и умылся его кровью, выразив свое презрение к поверженному врагу. Или он чистоту сильно любит, как маленькая птичка така. Она постоянно чистит длинным клювом свои перышки.

Николай потуже затянул ремень портупеи с висящей на ней кобурой парабеллума, проверил, застегнуты ли крючки воротника на мундире, притопнул, загоняя ногу в сапог. Предусмотрительный Садко уже успел вызвать по связь-блюдцу карусель. Ее верхушка с расписным деревянным петушком торчала на опушке пальмовой рощи. Задание выполнено. Делать в этой Богом забытой реальности больше было нечего. Разведчики, не теряя времени, быстро расселись по местам. В смазанном вихре исчезли трое десантников, оседлавшие детские карусельные фигурки.

Карусель торопливо исполнила: «Нрав мой дикий, бесшабашный, озорной, и мне не страшно в джунглях время коротать!»

Легкий торнадо, промчавшийся над джунглями, унес троих друзей к неотвратимому докладу о выполнении задания.

– Прибываем! – Кузнецов старался перекричать свист ветра, когда карусель заметалась над островом, примериваясь к посадочной площадке на плацу.

Во время приземления Кузнецов сумел разглядеть, что их собралась встречать внушительного вида толпа. Многие бойцы отряда были при оружии и в полной боевой экипировке. Три богатыря, как всегда, стояли особняком, сверкая новыми начищенными доспехами. Было очевидно, что отряд собрался по тревоге.

– Не понял! – мрачно выдохнул Садко.– Не нравится мне все это!

– У меня есть предложение,– вкрадчиво предложил Лева,– после посадки спрячемся где-нибудь в кустиках, отсидимся часок-другой, то да се… Осторожно разузнаем, что к чему. Я вам забыл одну вещь рассказать…

– Сейчас все сразу и узнаем,– твердо ответил Николай.– Стоп машина… То есть это… Отставить! Держитесь крепче!

Карусель заскрежетала шестеренками, стремительно понеслась вниз и, мягко приземлившись на плац, начала сбавлять обороты. В Аркаиме стояло тихое безветренное утро. Волны шумно плескались у пристани. Красный шар солнца медленно всходил на востоке.

Собравшиеся выжидательно смотрели на разведчиков. Командир отряда и начальник отдела контрразведки почти взлетели на круглый помост.

– Вещмешки к досмотру,– громко объявил Скуратов.

Взобравшиеся на карусель с двух сторон подходили к съежившемуся Задову. Остальных они проигнорировали. Лева, казалось, стал меньше ростом. Он, обреченно вздохнув, начал развязывать узел лямок на горловине вещмешка. Запустив руку в походный баул, Задов с обреченным видом выудил из него хрустальный череп. Он буквально сиял изнутри. Когда на него упал солнечный отсвет, из его приоткрытых челюстей вырвался ослепительный луч. Собравшиеся дружно ахнули. Фурманов суетливо перекрестился. По толпе прошелестел невнятный говорок.

– Череп Рока,– пояснил Владимиров, бесцеремонно забирая хрустальную диковинку.– Не успели отправить вас на задание, как поступила новая вводная: артефакт изъять до лучших времен. Уже собрались посылать вторую боевую группу усиленного состава.

– Повезло тебе, Задов. Премия из Главка обеспечена,– процедил Скуратов.

– Я предпочитаю называть это «находчивостью и смекалкой при исполнении».– Лева гордо расправил плечи и поправил сползшую на глаза папаху.

– Хорошая версия,– неожиданно легко согласился контрразведчик, но на всякий случай добавил: – Смотри у меня! И учти на будущее: ты у Феликса «под колпаком»…

Скуратов и Владимиров осторожно слезли с помоста на плац и медленно пошли в сторону здания штаба отряда. Командир бережно нес в вытянутых руках бесценный Череп Рока. Хрупкая вещь, однако.

– Здорово, мужики! – весело закричал Лева, оглядываясь на удаляющееся начальство.– С меня причитается. Вечером общий сбор в офицерском кафе!

Толпа собравшихся бойцов спецотряда у карусели одобрительно загудела. Предложение Задова всем пришлось по душе, найдя живой отклик в мужественных сердцах.

– Разве можно винить ангела за то, что у него есть крылья?! – продолжил Лева, вошедший в раж.

– Не-э-эт!!! – последние слова потонули в единогласном реве дружинников.

Садко тоже старался изо всех сил и орал, раздувая щеки, чтобы не отстать от других. Его голос выделялся пароходным ревуном на фоне луженых глоток товарищей. Самоцветные камушки под стелькой в сапоге больно врезались в ногу и придавали его голосу особую проникновенность.

## Глава 3 ЦАРЬ-РЫБА

Из трубы баньки-теремка шел легкий белый дым, убегая в небо причудливыми узорными колечками. Печку топили сухими березовыми дровами. Задумчиво глядя на поднимающийся дым, командир отряда подумал: «Интересно, кто это спозаранку решил помыться? Не припомню я в отряде патологических чистюль. И не лень с ранья каменку топить?!»

Вместе с начальником отдела контрразведки Скуратовым командир совершал обход территории базы. Из Главка пришла депеша, в которой строго напоминалось о плановой проверке с целью обнаружения брешей в противодиверсионной обороне «объекта». Под «объектом» скорее всего подразумевалось расположение комплекса зданий отряда. Прочитав документ, командир вместе со своим заместителем переглянулись, пожали плечами и отправились осматривать военный городок. Никаких брешей они не обнаружили, потому что никакой противодиверсионной обороны никогда не было и в помине. Они узнали о ней только из берестяного послания от начальства. Особенно командование упирало на целостность сетей, которые должны быть правильно закреплены на морских бонах заграждения и способны выдержать шторм в восемь баллов. Если они сгнили, то их следует заменить на стальные, из нержавеющей проволоки.

Стоя на берегу пруда рядом с банькой, Владимиров мотал душу Малюте очередным вопросом о бонах и сетях. Контрразведчик силился понять, что от него хотят, и в ответ спрашивал, что такое боны и как они приблизительно выглядят. Командир ответа не давал и настаивал на своем:

– Где у нас боны?

– Первый раз слышу! – открещивался контрразведчик. Он решил использовать проверенный временем способ ухода в несознанку. Проще говоря, прикидывался не то круглым дураком, не то дубиной стоеросовой.

– Хотя бы пятибалльный шторм выдержат? – решил зайти с другой стороны Дмитрий Евгеньевич.

– Не знаю. Вряд ли,– уклончиво ответил Скуратов, сообразив, куда клонит командир. Брать на себя ответственность он не собирался. Береженого, сами знаете, кто бережет.

– А шестибалльный сдюжат? – не сдавался дотошный Владимиров.

– Без проблем! Играючи. Все выдержат! Любую непогоду,– без запинки согласился контрразведчик, задумчиво озирая спокойную гладь пруда – на стоячей воде даже ряби от ветерка не было,– но, спохватившись, быстро добавил.– Конечно, если сети не сгнили и эти…гм-м… бонны .

– Смотрите у меня. Все шутки шутите! – зло процедил командир. Простая душа и храброе сердце, он быстро начинал закипать, когда не понимал, чего от него хотят и что надо в связи с этим делать. К «иди туда, не знаю куда» Владимиров уже успел привыкнуть, а делать «то, не знаю что» все еще выводило его из себя.– Под вашу ответственность. От семибалльного шторма еще как-нибудь отмажемся. Тем более, таких волнений у нас отродясь не бывало. А если что приключится в шестибалльный шторм, уж не взыщите! Спрошу строго, по полной программе.

Малюта в ответ только развел руками – мол, что тут поделаешь – и пробурчал:

– Отвечу. Не впервой!

В воздухе повисла неловкая пауза. Оба прекрасно понимали никчемность всего разговора, да и самой инспекционной прогулки. С Главком никто из них связываться не хотел и своим будущим рисковать не собирался.

Стараясь сгладить возникшую неловкость, Скуратов проследил за взглядом командира на дымок из трубы и ответил на не высказанный вслух вопрос:

– Это Задов в баньке парится. Уже заходов шесть в парилку сделал. Пять из них с веничком под парок. По дыму видать.

– С каких пор Лева записался в поборники чистоты? – охотно поддержал новую тему разговора Владимиров. Он тоже был рад переменить направление беседы.– Черного коня добела не отмыть. Проще негра певца отбелить. Хлоркой!

Оба весело захохотали незамысловатой шутке. Отсмеявшись, Малюта прояснил ситуацию:

– Кощей на днях легализовал в Лукоморье игорный бизнес. Святогор дал слабину и выдал ему лицензию на право проведения азартных игрищ. Бессмертный тут же открыл притончик-подвальчик под названием «На острие иглы». В нем установили несколько рядов деревянных игральных коробов, собранных умельцами из заморского сандалового дерева. Сбоку ручка, опускаешь монету в прорезь, дергаешь за нее, внутри механизм крутится, шарабан вращается. За цветным стеклом каббалистические знаки и чудные буковки огненные вращаются. Если они складываются во фразы «конец света», «апокалипсис», «огненный дождь на ваши головы», то, считай, повезло. Выиграл, значит: получи червонец за гривенник.

– Туфта все это! Только круглый дурак на это купится! – развеселился командир.– В наперстки сыграть – и то шанс есть. Только самому надо переворачивать, да чтобы тебе спину прикрывали. Желательно богатырь, а лучше все трое. Тогда верняк дело! – поделился личным опытом Дмитрий Евгеньевич и мечтательно улыбнулся приятным воспоминаниям.

Во время открытия казино «На острие иглы» Кощей толкнул проникновенную речь. В самом конце выступления он прижал костлявые руки к груди и с придыханием произнес в гробовой тишине: «Дорогие и любимые игроки! Когда выпадет джекпот, никому в нашей реальности мало не покажется. Даже не сомневайтесь». На вопрос: «Как об этом узнают?» – Кощей сообщил, что все будет обставлено по законам жанра с соответствующими спецэффектами и знамениями, такими, как огонь с небес, мор и дождь из камней. Ждать осталось недолго. Надо набраться сил и еще чуть-чуть потерпеть. Прошлое перемешается с будущим, породив ужа… прекрасное настоящее, в котором все мы будем жить-поживать и добро наживать. Оратором Кощей был никудышным, но с харизмой. Толпа, собравшаяся на открытие, восторженно зааплодировала и заулюлюкала. Сжав руку в кулак, Бессмертный продемонстрировал зрителям размер капель обещанного дождя. С этими словами он торжественно перерезал кроваво-красную ленточку золотыми ножницами. Нелюдь и человеки опомнились и единым потоком ринулись по ступенькам в подвал, сметая всех и вся на своем пути.

– Задов ночью у Кощея все деньги просадил подчистую. Потом его видели в круглосуточном ломбарде. Он там свой браунинг закладывал,– доложил Малюта.

– Казенное оружие разбазаривать?! Не позволю! Под арест мерзавца! На гауптвахту! – процедил Владимиров, хищно прищурившись.

– Не выйдет. Пистолет именной. Махно лично вручал,– злорадно возразил Скуратов и по памяти процитировал именную гравировку на браунинге: – « Активному саботажнику за правое дело и лучшему гармонисту народной армии Гуляй-Поля» . Вот такой коленкор выходит. Вещица личная, никаких прав у нас нет.

– Батька очень любил художественную самодеятельность,– раздался голос с крыльца.

В дверном проеме бани стоял Задов в чистой тельняшке и начищенных до самоварного блеска лакированных сапогах. На раскрасневшемся после парной лице выступали бисеринки пота. Лева всем своим видом излучал умиротворение и благожелательность. Наверное, поэтому он решил поделиться воспоминаниями. А может, что-то нахлынуло на сердце. Порой так бывает. Задов обычно не любил рассказывать о своей службе в банде Махно, впрочем, как и о любых других эпизодах своего героического туманного прошлого. Событий было много, а рассказать нечего.

– …Однажды хлопцы сняли с поезда скрипача. Пока в ставку везли, где-то смычок потеряли. Нестор Иванович говорит ему вежливо: «Играй, дорогой. Играй и пой!» А этот музыкант оказался без понимания революционного и жизненного момента. Заупрямился и в ответ блеет, что никак не может пиликать без смычка. Мы дали ему палочку от полкового барабана. Тот ни в какую не соглашается. Не могу, и все тут! Хоть тресни! Батька достал из кобуры маузер и элегантно так помахал дулом у скрипача под носом. Со стороны посмотреть – настоящий дирижер…

– А что дальше было? – полюбопытствовал командир отряда у бывшего анархиста.

Лева пожал плечами:

– Скрипач схватил скрипочку и начал играть. Ах, как он играл! Виртуоз! Играл и пел, а хлопцы рыдали, как дети. Даже я всплакнул. Показалось, душа свернулась, а потом развернулась, воспарила и улетела далеко в небеса, и летела в вышине вместе с ангелами,– закончил Лева рассказ и шагнул с крыльца.

Прочная на вид ступенька подломилась, и экс-махновец кубарем полетел вниз. Полет прервался в небольшой, но глубокой луже. Свежевымытый и постиранный Задов поднялся на ноги и двинулся назад в баню, грязно ругаясь. Ругань ненадолго стихла, когда Лева на ходу принялся стаскивать через голову испачканную тельняшку.

Когда за ним с треском захлопнулась дверь в предбанник, Скуратов продолжил свой рассказ:

– Так вот. Задов проигрался у Кощея в пух и прах. На деньги, вырученные в ломбарде за пистолет, взять реванш не удалось. Словом, не отыгрался. На прощание устроил безобразный дебош с битьем посуды после того, как Бессмертный отказался открыть ему бессрочный и беспроцентный кредит. Кощей сказал, что клиентов уважает, но себя ценит еще больше. Интересная вещь! Лева в запале перевернул несколько игровых автоматов. Когда он кантовал деревянные ящики, внутри них кто-то верещал и орал благим матом.– Малюта многозначительно поднял вверх указательный палец.

– Тонкая работа! Заморская! Искусные механики-кудесники сделали эти автоматы,– задумчиво протянул Владимиров. Было непонятно, иронизирует он или восхищается новомодными методами Кощея по отъему денег у населения Лукоморья.

Скуратов только крякнул и, собрав бороду в кулак, закончил рассказ о ночных похождениях сослуживца:

– И последнее. Когда тролли-охранники, вышибалы по совместительству, турнули нашего мерзавца взашей, Кощей сказал, что Задов насквозь пропитался неудачей. Вот Лева, недолго думая, решил отмыться в бане от невезения. Трется, скребется веничком, бока охаживает. Думает, это ему поможет.

– А почему так рано?

– Так он спать и не ложился.

Из бани донесся протяжный вопль, приглушенный дверью. Похоже, кто-то много плеснул на каменку или пролил на себя кипятку.

– Пусть сходит к отрядному священнику. Латын любую порчу враз снимет,– предложил Владимиров.– А пока пойдем накатаем ответ начальству в Главк о проделанной работе.

Две мощные фигуры неспешно направились в сторону здания штаба. Из бани ругань лилась сплошным потоком. Лева не делал остановок и даже не переводил дыхание. Видать, его припекло не на шутку. Русская баня всегда славилась жаром и паром.

– Я уже разговаривал с Шамановым. Он сказал, что у Задова рваная карма, а он не швея-мотористка, чтобы штопать такие дыры. Тем более Латын не видит в этом никакого смысла: Лева все равно все порвет и испоганит. Не по злобе, просто натура у него такая.

– Это все отговорки. Латын просто дуется на него, никак простить не может.

Скуратов, соглашаясь, кивнул головой. Лева долго и методично изводил отрядного священника вопросом: «С какой стороны груди взяли ребро у Адама для создания женщины? Слева или справа?» Шаманов обиженно поджимал губы и отвечал, что не намерен метать бисер знаний перед… Левой. Задов хрюкал и задорно визжал озорным подсвинком ему вслед. Потом он поспорил с начальником склада Хохелом на единственный на складе ящик усиленного высококалорийного морского пайка, что сможет вызвать духов стихии. Лето стояло жаркое. В теремках личного состава окна и двери были открыты настежь, создавая иллюзию сквозняка. Задов перегнулся через подоконник и осторожно снял со специальной подставки из красного дерева личный бубен отрядного священника Латына Игарковича. Свидетели, которых была полная курилка рядом со штабом, потом в один голос утверждали, что Лева только пару раз стукнул в бубен, томно закатил глаза и пропел, жеманно грассируя: «Вих-и, в-аждеб-ны-е веют над нами…» Небо сразу затянуло клубящимися тучами. Налетел шквалистый ветер. Пошел дождь, а затем и град размером с голубиное яйцо. В отряде обошлось без особых потерь и разрушений, за исключением пары шишек на головах осмелившихся выглянуть из-под крыши курилки. Но это не в счет. Основной удар стихии пришелся на город. В Лукоморье сорвало крыши со многих домов, причем в первую очередь пострадало толстопузое купечество. Пара каменных дворцов с колоннами была разрушена до основания. Ураганный ветер, местами переходящий в смерч, погулял на славу. Удивительно, но факт: ни одна хижина в районе, где проживала мелкая нечисть и горькая пьянь, даже не покосилась.

Чаша терпения переполнилась. Шаманов пересчитал Задову ребра сначала слева, потом справа. А потом повторил в обратном порядке еще пару раз. Боги не обделили отрядного священника силушкой. В приватных беседах Латын Игаркович назвал это профилактическим мероприятием будущих хулиганских выходок бесшабашного и зачастую не управляемого одессита. Он пояснил любопытным: «Слово материально. Познав слово, овладеваешь материей. Некоторые, особенно одаренные и наглые, по наитию способны повелевать стихиями, ни капельки не задумываясь о последствиях. Такие таланты надо давить в колыбели, пока не подросли. Задов тому яркий пример».

Лева чудом избежал гауптвахты и командирского гнева, укрывшись в лазарете у Дурова. Лежа на больничной койке, он смачно хрустел обертками от шоколадок из морских пайков. Фольгу от фантиков Задов скручивал в колечки и дарил благодарному снежному человеку-женщине. Дрессировщик отрядил свою помощницу ухаживать за пострадавшим. Эскимо души не чаяла в единственном пациенте и не отходила от его кровати ни на минуту. Снежный человек научила играть Леву в шашки, а Задов ее – в подкидного. Оба остались довольны друг другом и крепко подружились.

В лазарете одессита навестили только один раз. Приходил грустный Хохел. Он примчался в лазарет сразу же после визита разъяренных подводников на продсклад. Щирый слезно просил вернуть хотя бы часть морского пайка, стыдливо прикрывая ладонью наливающийся синяк под правым глазом. Бил левша.

Задов прикинулся спящим и, натянув одеяло на голову, громко храпел до тех пор, пока Хохел не ушел, тяжело вздыхая.

Через несколько дней Леву выписали и в авральном порядке отправили в командировку. Никто из командования не обратил внимания на его стенания и жалобы, что он не может дышать полной грудью. От сеанса иглоукалывания у Скуратова он категорически отказался, хотя слава о Малюте как о классном рефлексотерапевте шла далеко за границами отряда. Добровольно за медицинской помощью к заплечных дел мастеру Задов обращаться не собирался.

С тех пор отношения между Задовым и отрядным священником назвать прохладными мог только неисправимый оптимист.

Уже в штабе Владимиров со Скуратовым, посовещавшись, составили отчет о проведенной проверке противодиверсионной обороны объекта.

Никаких брешей нет. Сети не сгнили. А боны… боны выдержат любой шторм, даже девятибалльный. Запечатав донесение, написанное на бересте, в туесок пневмопочты, они остались довольны собой, а заодно и проделанной работой. Командир и его заместитель посчитали свой долг выполненным сполна и немедленно отправились в офицерское кафе отдохнуть от дел праведных. Заодно и червячка заморить не помешает.

Куратор отряда из Главка долго ломал голову над их отчетом о проделанной работе. Он даже попытался рассматривать берестяное послание на свет, надеясь увидеть что-нибудь между строк. Ясности от этого не прибавилось. Куратор испытал яркую гамму чувств, ощущая, как у него начинает кипеть кровь и плавиться мозг. Запрос о проверке противодиверсионной обороны он посылал капитану аэропланонесущей ладьи «Скрытень» подводного базирования. Ответ же неожиданно пришел от сухопутчиков за подписью Владимирова и Скуратова. В нем они бодро рапортовали о проделанной ими титанической работе на суше и на море. Еще они просили выделить дополнительные средства для создания новых пунктов раннего обнаружения низколетящих ковров-самолетов и скрытно стелющихся скатертей-самобранок недружественных, а то и откровенно враждебных государств. Куратор, скрипя зубами от возмущения, сделал для себя пометку на последнем листке настольного перекидного календаря.

А в канун Нового года в праздничном приказе вместо премии и благодарностей, написанных на глянцевых грамотах с золотым обрезом, командир отряда и его заместитель получили по выговору за очковтирательство и головотяпство.

…Скуратов вышел из здания штаба и двинулся наискосок через плац в жилую зону. Теремки бойцов отряда стояли за узким палисадником, огороженным низким забором. На мгновение задумавшись, Малюта зашагал к домику отрядного священника. В том, что Шаманов у себя, Малюта не сомневался: из открытого окна доносились душераздирающие звуки. Тонкий визг на высокой ноте перемежался пронзительным скрипом заостренного гвоздя по стеклу. «Кошечку мучает или проводит особый ритуал с жертвоприношением. Раньше за ним особой жестокости не замечалось, кроме как по отношению к Задову. Да и работу брать на дом не в его правилах. Все в этом мире меняется в худшую сторону: погода, цены, а в первую очередь – люди. Дуров узнает, потом греха не оберешься. Старый интеллигент непредсказуем, особенно когда дело касается живых тварей. Вряд ли он простит, что скотину тиранят без его ведома»,– с грустью подумал Скуратов, передернув плечами. Он поднялся на крыльцо, стукнул согнутыми костяшками пальцев в дверь и, не дождавшись ответа, шагнул внутрь, бубня под нос скороговорку-оберег: «Пускай творят над ним обряд. Поют за упокой!»

Внутри царил полумрак. Малюта поморгал, чтобы глаза быстрее привыкли к темноте после яркого солнца. К нему шагнула фигура в темном балахоне. До этого она сливалась с черным квадратом ковра, висевшего на стене.

– Мое почтение, гражданин Скуратов,– сухо молвил Латын. Он не любил, когда назойливые человечки к нему врываются без приглашения и отрывают от дел. Правую руку Шаманов держал за спиной и до рукопожатия не снизошел. На античной эллинской подставке из белого мрамора стояла коряга-гнилушка, отдаленно напоминающая дракончика с короткими крыльями. Она слабо мерцала синими переливающимися огоньками, но света не давала.

– И тебе не болеть,– ответил на приветствие контрразведчик. Он подошел к окну и рывком отдернул тяжелую портьеру, расшитую серебряными звездами. В комнату ворвался свет летнего дня. Полумрак и зловещую атмосферу он справедливо считал непременными атрибутами своей профессии и с ревностью относился, когда их использовали другие, даже очень уважаемые люди.– Забавный у тебя ночник. Ни электричества, ни керосина тратить не надо. Над кем сегодня измываешься?

Латын с явной неохотой вытащил руку из-за спины и показал Скуратову тонкую желтую трубку с несколькими отверстиями в ряд. Немного помявшись, объяснил:

– Учусь на флейте играть, разучиваю гаммы друидов. Это один из способов оживления мертвой материи и овладения левитацией. Извини, если кого потревожил. Вреда от этого никому не будет. Только польза.

– Странный у тебя музыкальный инструмент…

– Флейта как флейта,– пожал плечами Шаманов, ухмыльнулся и с гордостью добавил: – Только материал, из которого она сделана, особенный. Она сделана из берцовой кости первого воздухоплавателя.

– Икар вроде жив еще! Наши его в Амстердаме на конференции видели. Он в баре всех летунов споил домашним виноградным вином, а потом знатный дебош устроил, требуя повесить табличку «Ветераны обслуживаются без очереди». Зеркальную витрину амфорой разбил. Старый перечник живее всех живых,– удивился Малюта.– Или у него протез? Я бы знал.

– Нет у него никаких протезов. С ногами все в порядке.– Латын пробежал узловатыми пальцами по отверстиям флейты, повторяя только ему одному известный порядок загадочной мелодии, заставляющей в жаркий день бегать мурашки по спине.– Никакой он не первый покоритель воздушной стихии. Даже и не второй. Старый враль совсем из ума выжил…

За окном послышались веселые трели. Кто-то беззаботно насвистывал зажигательный мотивчик «семь сорок». Малюта перевел взгляд на окошко. По плацу со стороны моря шел Лева собственной персоной с удочкой в одной руке и эмалированным ведром в другой. Он возвращался с рыбалки довольный собой, уловом и всем белым светом. После баньки Задов успел смотаться на берег порыбачить, а заодно проверить свою удачу. Рыбалка удалась на славу! Ведро с уловом приятно оттягивало руку. Жизнь налаживалась. О проигрыше в казино Лева успел забыть, как о страшном сне.

Контрразведчик Малюта повернулся к отрядному священнику и, глядя ему в глаза, с нажимом произнес:

– Командир велел тебе передать: даже Кащей знает, что удача отвернулась от Задова. На нем порча. Надо снять.

Шаманов в ответ неопределенно хмыкнул и сделал вид, что полностью поглощен разглядыванием своего жутковатого инструмента.

– Учти! Это не просьба, а приказ,– начал закипать Малюта. Он не привык повторять дважды.

Латын поднял брови домиком и осторожно положил флейту из берцовой кости рядом с корягой-драконом на подставку. Шаманов подошел к широкому столу, заваленному свитками, папирусами, стопками древних фолиантов в кожаных обложках. За макулатурой были выстроены в ряд склянки с мутной жидкостью. В них плавали заспиртованные существа диковинного и жуткого вида. На банки с их перекореженными обитателями Скуратов старался не глядеть. Малюта не был впечатлительным человеком, но некоторые из подопытных неприветливого хозяина теремка выглядели уж очень отталкивающе, если не сказать омерзительно.

Латын выдвинул верхний ящик стола и вынул из него соломенную куколку размером с ладонь. На игрушке была бумажная майка в черную полоску, на голову нахлобучена стилизованная папаха из пивной пробки. Вместо лица красовался тряпичный лоскут.

– Сейчас мы Задову карму подлатаем! Сеанс начинается! – Глаза Шаманова хищно сверкнули. Он вытащил из отворота мантии длинную иголку и осторожно ткнул куклу в то место, откуда у людей растут ноги.– На!

Левин мотивчик за окном резко оборвался на полусвисте, и без перехода раздались грохот ведра об асфальт и протяжный то ли крик, то ли стон: «А-а-а!» Латын широко, по-детски улыбнулся, показав ровные белые зубы, и еще раз ткнул иголкой, на этот раз сильнее и глубже. Синхронно с уколом за окном послышались новый вопль и крик: «Зараза-а-а! Когда же все это кончится?! Ой-ей-ей!»

Шаманов веселился от души. Он взял соломенную фигурку за голову и резко крутанул вокруг оси. Вопли возобновились с новой силой. Латын перестал крутить куклу. За окном раздавались подвывания, переходящие в тихий скулеж. Сил на ругань у Левы уже не осталось.

– Сеанс латания кармы прошел успешно! – весело доложил Латын, осторожно втыкая иголку обратно в обшлаг мантии.– Еще раз десять повторим, а лучше – двадцать, и будет как новенькая. Приказ есть приказ. Выполним, как бы трудно ни пришлось!

– Твои методы напомнили мне славные Темные века,– осклабился Малюта.

– Тогда тоже были светлые деньки,– согласился с коллегой Шаманов.– Признаться, скучаю по тем временам.

– Еще бы! Прекрасные были денечки. Не чета нынешним серым будням! – улыбнулся Скуратов. Улыбка контрразведчика напоминала волчий оскал.– Спасибо за службу! Мне пора.

Малюта двинулся к выходу, нечаянно смахнул рукой со стола соломенную куклу в полосатой майке и случайно сунул ее в карман. Шаманов не проронил по поводу куклы ни слова и проводил широкоплечую фигуру лукавой змеиной ухмылочкой. Латын Игаркович поправил рясу, вышитую северными шаманскими узорами из бисера и пропитанную индийскими благовониями. Взгляд упал на кожаный фолиант с золотыми иероглифами на обложке. Отрядный священник, улыбнувшись, вспомнил коллегу из отряда коррекции «Краснодракош». Что-то давно от него нет вестей. И на письмо с поздравлением по случаю дня рождения Великого Лодочника Империи не ответил. На приторно-вежливого китайца это было не похоже. Он всегда трепетно относился ко всем мелочам, связанным с этикетом. Не случилось ли чего?

Шаманов очистил свое сознание от суетных мыслей и поднес свирель к губам. Надо было продолжать дальше разучивать гаммы.

Выйдя из теремка на свежий воздух, контрразведчик наткнулся на Задова. Тот сидел на корточках и собирал рыб, прыгающих по асфальту, в ведро. Получалось плохо. Лева поминутно отвлекался от сухопутной рыбалки на то, чтобы потереть рукой тощий зад, туго обтянутый английскими бриджами. При этом Лева болезненно морщился и шипел ругательства сквозь зубы.

Проходя мимо рыбака, Скуратов с издевкой спросил:

– Как дела, Левушка? – и весело заржал в полный голос.

Для человека с обновленной кармой бывший анархист выглядел слишком бледным и помятым. Не останавливаясь, опричник зашагал дальше. За спиной раздался сердитый, скулящий от боли голос:

– И тебя туда же!

После кармической профилактики обновленец остался верен себе. Да, такого надо «ставить» на капремонт.

«Заботишься о нем, печешься денно и нощно, а он огрызается. Прав был командир: черную овцу не перекрасить. Или не отмыть? А, какая разница!» – рассудил Скуратов, со вздохом вытащил из кармана куклу и положил на ладонь. Примерившись, Малюта вполсилы щелкнул по лбу соломенного человечка.

Сзади раздались грохот и глухой вопль. По плацу, лязгая дужкой, покатилось ведро. Рыбы снова забились на асфальте, звонко шлепая хвостами. «Куклу надо будет подальше в сейф убрать. Карма целее будет»,– подумал Малюта и зашагал дальше, даже не оглянувшись. Надо было заскочить к богатырям, обсудить пару вопросов. Что-то они зачастили в Лукоморье, может, знают последние новости. Третьего дня Соловей-разбойник в авральном порядке бросил все дела и укатил во внеочередной отпуск на родную Тамбовщину, на лечебные минеральные воды – якобы поправлять резко пошатнувшееся здоровье. С собой он почему-то взял только мешочек лукоморской земли. Странно все это…

…Сегодня особенно парило. Солнышко старалось на славу и вовсю жарило землю лучами. Командир отряда вышел из-за стола и подошел к распахнутому настежь окну. Ветер лениво шевелил тяжелые шторы. Владимиров оперся ладонями о подоконник. Взгляд упал на курилку-беседку, густо увитую диким плющом, листья которого начали желтеть от жары. Из-за плюща доносился громкий разговор. Беседовали двое. Точнее, болтал один, а второй изредка огрызался.

Первый голос принадлежал Леве Задову, второй – одному из богатырской троицы, Алеше Поповичу. Начало разговора командир пропустил, но к беседе неожиданно для себя стал прислушиваться с нарастающим любопытством.

– На днях ходил в Лукоморье. Хотел сделать рентген, ребра проверить да мазей или каких-нибудь притирок обезболивающих попросить. Бока ноют перед каждым дождем. Ан не вышло,– злым голосом вещал Задов.

– Почему? – наивно удивился богатырь, никогда ничем не страдавший, кроме легкого бодуна с утра, а уж от этого он знал верное богатырское средство.– У них в городе что, лекарств нету? Или врачи с тобой связываться не хотят?

– Врачей там нет, а не лекарств. Только медсестрица Аленушка и медбратец Иванушка. Все у них есть, кроме совести. Бесплатно одну нечисть пользуют, а люди должны платить. Сказали, что человеков слишком много развелось, на всех лекарств не напасешься. За один осмотр два целковых содрали.

– Они что, не люди?

– Да нет, вроде человеки. Сестрица Аленушка с виду баба справная, все при ней. А вот у медбратца Иванушки копытца козлиные из-под халата выглядывали, врать не буду. Но повадки у обоих волчьи. Так и норовят последнюю шкуру содрать!

– Гм-м, а ты к Дурову в лазарет сходить не пробовал?

– Совсем обалдел! Хочешь, чтобы у меня шерсть или чешуя на теле выросла? У нашего Айболита все микстуры для животных. Алеша! Клянусь твоей славной родиной, городом Козельском, ты прям дите малое! – Задов резко перешел от жалоб на жизнь к ехидству – своему любимому коньку в любом разговоре. По части подколок в отряде не было равных Леве-анархисту.

– Я вовсе не из Козельска родом,– буркнул Попович.

– А откуда? Стой, не говори. Знаю! Ты, Алешенька, родом из…– Неугомонный Задов не закончил фразу.

– У тебя, Лева, фамилия тоже не подарок,– вяло отбивался Попович. Он уже понял, куда дует ветер намеков, и начинал потихоньку заводиться, сжимая и разжимая кулаки.

– Я из Одессы! – С пафосом сообщил Лева.– Илья Муромец – из Мурома. А ты, Алеша Попович, из…

Победно закончить фразу одесситу не дал командир, не одобрявший бессмысленного членовредительства и бесцельного братоубийства среди личного состава. Владимиров перегнулся через подоконник и скомандовал во всю мощь луженой командирской глотки:

– Ты, который из Одессы, и второй, из… м-м-м, Алексей! Оба – ко мне в кабинет! Шире ша-аг!

– Командир не даст нам умереть своей смертью,– недовольно пробурчал себе под нос Задов и первым вышел из беседки.

Вежливый Попович пропустил его, хотя на скамейке сидел ближе к выходу. Идя вслед за Левой, он со всей силой наступил ему сзади на пятку. Каблук оторвался от щеголеватого сапога с собранными в гармошку голенищами с противным треском ломающейся кости. Мелкие пакости любят делать все, даже богатыри. Задов охнул и, досадливо морщась, поднял каблук с мягкого от жары асфальта. Грустно произнес:

– Злой ты, Леша!

– Ты злых не видел,– весело осклабился Попович и дружески ткнул кулаком Леву в спину.– Шагай веселей. Командир ждать не любит. Узнаем, зачем кличет.

– Ищущий да обрящет! – Неунывающий одессит продекламировал священное Писание на свой лад. Он любил цитировать первоисточники и к месту, и просто так.

Беззлобно переругиваясь на ходу, приятели поднялись на крыльцо и вошли в здание штаба. Через минуту оба стояли перед командиром и внимательно наблюдали, как Владимиров, перекатываясь с пяток на носки и обратно, пытается им втолковать задачу.

– Как докладывает наша городская агентура…– Командир взял со стола мятый лист бумаги и начал читать вслух:– «Жил да был простой деревенский парень Емеля. И вот однажды пошел он за водой. Вытаскивает из проруби ведро, а там щука. Высовывает голову из воды и молвит человеческим голосом: „Отпусти меня, Емеля, а я тебе что хочешь сделаю, желания твои исполнять буду. Скажи только: „По щучьему велению, по моему хотению, пусть будет то-то и то-то, оно и исполнится“. Знаем мы, какие у этого лоботряса желания могут быть. Столько лет на печи бока отлеживал… „Отпустил Емеля рыбу, попробовал произнести волшебные слова – тут-то все и началось… Ведра сами домой пошли, печка к царю поехала. Многих по дороге подавил и покалечил… Катастрофически не хватает денег на оплату информаторов…“ Гм-м, это мы пропустим. Так! Вот это уже интереснее… «Происхождение волшебной щуки неизвестно. Возможно, она произошла от обыкновенной щуки, после того как несчастная рыбина попала в руки к какому-то колдуну-недоучке. Возможен еще один вариант, что щука – это сам колдун, опять же недоучка. В рыбу превратился, а обратно – никак. К колдунам-коллегам на глаза показаться стыдно было, а потом поздно оказалось“. О-о-о!.. Вот это особенно интересно!

«Скорее всего щука в состоянии выполнять чужие желания, но они сбываются только тогда, когда рыба находится на свободе. „Емеля, отпусти меня, я тогда тебе помогу, желания твои исполнять буду…“ Записано дословно в ресторане со слов самого… В состоянии неволи щука желаний не выполняет. Хотя, может быть, дело здесь в том, что, если бы она хоть раз согласилась выполнить желание ДО ТОГО, как ее отпустили, ее бы не отпустили ВООБЩЕ. Значит, рыбка свободолюбивая и умная. Особенно стоит отметить способность щуки воспринимать желания на расстоянии. Судя по рассказам Емели, она выполняет его приказы, находясь в своем озере. Этот факт говорит о телепатических способностях щуки. Небольшая нестыковка: Емеля утверждает, что поймал ее зимой, в проруби. Деньги у него появились недавно. На дворе лето. До этого он зарабатывал на жизнь разнорабочим. Налицо попытка скрыть правду с неизвестной целью. Необходимо провести проверку сообщения агента».– Владимиров закончил читать донесение и теперь гипнотизировал взглядом подчиненных.

«Лучше бы я тогда ушел за кордон с Махно,– тоскливо думал Задов, вполуха слушая монотонный бубнеж командира.– Что они могли мне сделать? Что? Ну, расстрелять, так что, я первый такой? Всегда есть шанс отбрехаться. Ушел бы огородами, не впервой. Никакой Летучий отряд чекистов не догнал бы. Если бы я только знал, чем все это закончится, пошел бы на все. Так нет, теперь стой, Лева, да слушай всякую дребедень. Зачем мы толкаемся на этом шарике под названием Земля-417?»

Из философско-меланхолического состояния Задова выдернули в реальность последние слова командира: «Вот вам золотой червонец на представительские расходы. Учтите, один на двоих».

– Не уверен, что хватит! – пытаясь сообразить, что к чему, сразу начал канючить Лева.

– За глаза хватит! – отчеканил командир.– Руки в ноги, и бегом в Лукоморье. Найдете там Емелю…

– На кой ляд он нам сдался? – перебил Задов, держа руку с червонцем в кармане.

– Емеля ударился в загул. Сорит деньгами налево и направо. Всем собутыльникам рассказывает, что поймал чудо-рыбу, щуку волшебную, и что она теперь у него на посылках. Достаточно сказать: «По щучьему велению, по моему хотению», и кошель на поясе опять полон золота. Это во-первых.– Командир загнул один палец, подумал и загнул для верности еще один.– Во-вторых, по оперативным данным из Главка, наши враждебно настроенные оппоненты задумали, а быть может, уже и отправили поисково-хватательную экспедицию для отлова этой рыбки. Какие у них могут быть желания, не мне вам объяснять. Сами прекрасно знаете. По некоторым косвенным архивным сведениям, действительно существует Царь-рыба. Она – хранитель целого края. Не будет ее, и все в округе придет в упадок и запустение. Станет хуже, чем сейчас, если, конечно, такое возможно. Задание очень простое, в самый раз для вас. Узнаете, как все обстоит на самом деле у нашего рыбака. Найдете его и выясните, где это чудо природы обитает. Постарайтесь никого не калечить и воздержитесь от особых разрушений. Мне надоело тратить казенные деньги на оплату счетов от мэра Лукоморья. Деньги можно использовать по другому назначению. Хулиганье, а не отряд специального назначения! Будьте пототальнее, тьфу!.. пототалитарнее… – Командир сбился с мысли, стараясь подобрать точное слово, какими бы он хотел видеть подчиненных. Он сжал руку в кулак и по очереди сунул его им под нос. (Задов скосил глаза и прочитал на запястье Владимирова сизую пороховую татуировку «ВДВ НАВСЕГДА!».) Наконец, поднатужившись, командир ухватил мысль за хвостик и закончил отеческое напутствие: – Ведите себя в городе то-ле-рант-но! Проявите военную смекалку! Свободны!

Два раза повторять не пришлось. Оба пожелали быстрее покинуть кабинет начальника, и в итоге столкнулись в дверях. Никто не хотел уступать, а потому победила богатырская силушка. Алеша оттер Леву назад, попутно оторвав ему второй каблук. Со счетом два – ноль лидировал дружинник.

Громко зубоскаля, товарищи отправились в Лукоморье. Миновав домик контрольно-пропускного пункта, они вышли на дорогу, ведущую в город. На заставе их никто не остановил. Сегодня в наряде был Дуров. Его желтая соломенная шляпа мелькала вдалеке, среди цветущих кустов азалий. Заслуженный дрессировщик, забыв обо всем на свете, самозабвенно гонялся за разноцветными бабочками с сачком на длинной ручке. Одним словом, сачковал.

Солнце стояло в зените и немилосердно пекло. Густо разросшийся по обочинам орешник тени почти не давал. Крупные рыжие муравьи сплошной вереницей двигались взад и вперед поперек дороги. Приятели осторожно перешагнули мурашей, стараясь не потревожить живой поток. Дорога привела их на вершину пологого холма. На западе гордо вздымалась Яшмовая гора с одинокими соснами, напоминающими мачты кораблей. Над скалистой вершиной медленными кругами парили грифоны. Расстояние скрадывало истинные размеры грозных тварей, но даже издали они внушали опасность. На Яшмовой горе грифоны вили гнезда и выводили потомство. Смерть ждала любого, имевшего неосторожность приблизиться к неприступным кручам.

На севере в солнечном мареве расстилалась широкая долина с фруктовыми садами и прямоугольниками полей. Из-за высоких пирамидальных тополей выглядывали красные черепичные крыши белых домов предместья, черный шпиль приворотно-отворотной башни, указывающий в небо, золотые купола единственной церкви Лукоморья и извилистые улицы, берущие начало от широкой площади перед мэрией.

Над головами стремительно пронеслась стая безобразных крылатых существ. Что делают здесь гарпии средь бела дня? Загадка. Свои налеты они предпочитали проводить в сумерках. Гарпии темной тучкой унеслись за горизонт, громко горланя и хлопая крыльями. В длинных когтях они несли сломанные ветви, усыпанные спелыми яблоками.

Гарпии были женщинами, точнее полуженщинами. Вместо рук у них были крылья, да и нижние части тела были устроены на птичий манер. Ноги, правда, были намного толще, чем у обычной индюшки, и значительно волосатее. Еще у гарпий были точеные белые шеи, длинные рыжие волосы, спадающие по обе стороны лица, и весьма склочный нрав.

Пройдя по мостику, перекинутому через говорливый ручей, журчавший среди больших зеленых валунов, Лева Задов и Алеша Попович по узкой каменистой дороге спустились к окраине города. В город, залитый зноем, путники проникли по самой захудалой и кривой улочке.

Над головами снова потемнело: за гарпиями гнался воздушный патруль летучих обезьян в кожаных шлемах и очках-консервах. Обезьяны летели боевыми звеньями, по пять штук в каждом. Правильные треугольники не нарушали выверенного строя. Чувствовались многочасовые тренировки. Впереди на огромной черной горилле летела стройная золотоволосая девушка со злым лицом. Это была командир воздушного патруля капитан Элли. Раньше она была простой звеньевой, но после трагической гибели предыдущего командира, капитана Гингемы, заняла ее место. Катастрофа произошла во время рядового тренировочного полета при невыясненных обстоятельствах. Экспертная комиссия, назначенная расследовать чрезвычайное происшествие, установила: обезьяна – носитель Гингемы перед полетом обожралась просроченными консервированными бананами. Из-за этого на большой высоте у нее отказала подъемная тяга, а земное притяжение в очередной раз доказало, что оно существует. По странному стечению обстоятельств в тот день дежурными по столовой летного состава были Элли и ее верный друг, песик Тотошка. Стоит сказать, к настоящему времени он успел вымахать в здоровенного кобеля.

О гибели Гингемы никто особенно не горевал. Поговаривали, что она была ведьмой со стажем и даже возглавляла подпольный лукоморский филиал запрещенной секты «Лысые в гору». Проверяющие ничего не накопали – ни в прямом, ни в переносном смысле.

На банкете, посвященном назначению на должность нового командира воздушного патруля, экспертная комиссия была в полном составе…

Сегодня Тотошка, впрочем, как и всегда, управлял летучей гориллой, сидя по правую руку от Элли. Сверху командирское звено прикрывали более маневренные шимпанзе. Ими управляли девушки с мужеподобными лицами. Злые языки поговаривали, что они записались в воздушный патруль в надежде обрести призрачное и недостижимое женское счастье. Армия из всех делает настоящих мужчин, без разбора. Как бы то ни было, никто не смел сказать им это в лицо. Нрав пилоты имели горячий и были скоры на расправу.

Над этой армадой, разделившейся на два эшелона, в вышине летел беспилотный высотно-атмосферный летучий обезьян павиан Иннокентий. Он единственный обходился без наездницы. Кроме него, никто не мог летать так высоко. Как краснофюзеляжный павиан мог выдерживать на такой высоте холод разреженной атмосферы – известно одному Икару. Павиан парил в вышине в гордом одиночестве, выполняя в воздухе замысловатые кренделя фигур высшего пилотажа. Из поднебесья Иннокентий посверкивал своим ярко-красным опознавательным знаком, который есть только у павианов, семафоря всем тварям земным об их месте, а заодно показывая свое истинное лицо. Беспилотник слыл отъявленным воздушным хулиганом, причем хулиганом злопамятным. С этим мирились по причине его незаменимости. Вот и сейчас он гортанными криками корректировал погоню за гарпиями, указывая курс преследователям из воздушного патруля.

Попович задрал голову вверх, сжал кулаки и с душевным надрывом процедил:

– Э-эх! Мне бы лук тугой с тетивой шелковой в рученьки мои молодецкие. Снял бы вражину первой стрелой каленой.

Задов понимающе хмыкнул, но от комментариев воздержался. Он прекрасно понимал: чтобы осуществить мечту товарища, нужен хороший карабин с оптическим прицелом. На такой высоте сбить павиана из лука мог только Илья Муромец.

Алешина ненависть к воздушному корректировщику имела веские причины. На прошлой весенней ярмарке Попович столкнулся в торговых рядах нос к носу с воздушным патрулем. Летучие обезьяны были в увольнении и покупали свое любимое лакомство – каленые орешки в сахаре. Девушек-наездниц с ними не было. Пилотам до конца контрактной службы запрещалось покидать казармы, расположенные на вершине труднодоступной Орлиной скалы. Свободный выход в город имела только командир. Впрочем, пилоты особенно и не рвались в увольнение в Лукоморье, поскольку давно привыкли обходиться своим обществом. Общение с гражданскими расслабляет, а девушки пришли в армию, чтобы стать настоящими мужчинами, в смысле – воинами…

Воздушный патруль напрямую подчинялся Святогору, мэру Лукоморья. В случае опасности авиакрыло должно было осуществлять противовоздушное прикрытие города. Но так как никто на заповедную зону с неба не нападал, их служебные обязанности сводились к борьбе с бандами гарпий, периодически обчищавших яблоневые сады. Когда поспевал урожай, состязания в скорости в воздушных догонялках повторялись с завидной регулярностью.

В свое время Святогор предложил гарпиям централизованно и бесплатно получать яблоки, чтобы те не ломали веток и не пугали садоводов. Воздушные пираты вежливо отказались: «Так будет никому не интересно. Кому будет нужен ваш воздушный патруль? Куда девушек-пилотов с такими страшными лицами пристроите? В „Лукоморские авиалинии“? Замуж выдадите?» С их доводами согласились, посчитав разумными на все сто процентов.

Догонялки на крыльях оставили. Хотя пойманных с поличным отпускали на следующий день, азарта это не убавляло…

Так вот, столкнувшись с летучими обезьянами на ярмарке, Алеша не смог с ними разойтись в нешироком проходе между лотками коробейников. Он столкнулся с павианом. История умалчивает, кто кого толкнул первым. В тот день Алешенька по случаю праздника напился браги по самые десны. После этого в нем со страшной силой забродил квасной патриотизм. Он не придумал ничего более умного, как сказать: «Понаехало в наше Лукоморье гамадрилов краснозадых. Пройти по городу спокойно нельзя!»

Иннокентий сделал вид, что это к нему не относится, тем более что считал себя чистокровным павианом. Кому охота связываться с пьяным богатырем? Себе дороже! Но Поповича павиан запомнил. По неписаному богатырскому кодексу, настоящему витязю полагалось толкать всех встречных и поперечных, пробуя силушку, показывая удаль молодецкую да дурь неизбывную. Неизвестно, на что больше обиделся Иннокентий: на «гамадрила» или «краснозадого».

До банального мордобоя не дошло. Любое рукоприкладство на ярмарке было запрещено и строго каралось лично Святогором, невзирая на ранги, сословия, социальный статус и принадлежность к людям или нечисти. Исключений он ни для кого не делал. Ярмарка – прибыль в казну города, а значит, святое.

Накалившуюся обстановку элегантно разрядила подошедшая к ним капитан Элли. Она со всей силы осторожно постучала командирским жезлом со звездочкой на конце по медному рыцарскому шлему на голове богатыря. Только и сказала: «Эх ты!.. Алешенька!» Эта фраза и звонкий гул в голове привели Поповича в полное ошеломление, чего раньше за ним не наблюдалось. Стараясь сгладить неловкость, звезданутый по голове витязь гаркнул во все богатырское горло: «Да здравствуют равенство, пьянство и братство!», но было уже поздно. Командир воздушного патруля затерялась в галдящей праздничной толпе вместе с подчиненными. Попович давно хотел поближе познакомиться с золотоволосой красавицей. Он трепетал перед женщинами со строгими лицами, находя в них своеобразный шарм, но сойтись поближе с подобной королевной не было случая. В этот раз шанс выпал, но из рук уплыл. Конечно, во всем виноваты гамадрилы, будь им трижды неладно, краснозадым…

Когда Попович заступил на дежурство по заставе, на него неожиданно спикировал из поднебесья павиан. Воздушная бестия с блистательной точностью оскорбила богатыря, изгадив начищенные до самоварного блеска доспехи. Летучий обезьян с завидным упорством, достойным лучшего применения, прилетал на контрольно-пропускной пункт и кружил в небе, наматывая бесконечные круги. Богатырь не мог носа высунуть из здания, чтобы не подвергнуться унизительной бомбардировке.

По совету опытного Кузнецова Алеша раскрасил кольчугу и латы в зелено-коричневые камуфляжные пятна и воткнул в шлем и наплечники пучки травы. Зелень на солнце быстро вяла, и ее часто приходилось менять. После принятия экстренных мер по маскировке богатырь полностью слился с земным ландшафтом. Теоретически он должен был стать незаметен с воздуха, но воздушный ас небесных трасс все равно не знал промахов. Как он обнаруживал полностью слившегося с окружающим миром Поповича? Подсказывало обезьянье сердце-вещун? Говорят, у обезьян анатомия неотличима от человеческой, всего пара хромосом разницы. Может быть, эти две хромосомы и выводили павиана на цель?

Проблема решилась просто и незамысловато. На заставу пришел Муромец. Илья с земли показал воздушному хулигану двухметровый лук с тетивой из бычьих жил и стрелу с широким наконечником. Павиан намек понял, и с той поры высотника-безобразника в воздушном пространстве отряда не видели. Алеша перестал таскать с собой шампунь «Яичный. Для удальцов!», которым отмывался после гадких воздушных налетов. Шампунь хорошо отбивал вонь авиаударов и обладал стойким запахом, так что Попович еще долго благоухал, распространяя вокруг аромат свежего гоголь-моголя.

Попович повесил у себя в теремке календарь и каждое утро отмечал, сколько дней осталось до осенней ярмарки. Богатырь в злопамятности ничуть не уступал павиану…

Приятели вошли в город. Самое обширное и шумное из предместий Лукоморья западное. Там главная улица, торговые ряды и лучшие каменные дома.

Из калитки широких деревянных ворот вышел единственный на весь город лепрекон по имени Густав. Лепрекон был малорослым существом, похожим на гнома. Родиной Густава была Ирландия. Никто не мог бы объяснить, каким ветром странствий его занесло в Лукоморье. Поговаривали, что у лепрекона есть бездонный горшочек золота, который он постоянно перепрятывает. Если получится проследить за ним, то можно найти место, где спрятана заветная кубышка. Сделать это нелегко: Густав славился хитростью и умением отводить глаза. Стоит вам только мигнуть, и он сразу исчезнет. Поэтому ни в коем случае не смотрите в глаза лепрекону!

Щурясь от яркого солнечного света, Густав подозрительно оглядел улицу и надвинул на лоб высокую зеленую шляпу. Он стоял рядом с воротами и держал в руках окованный красной медью тяжелый ларец.

Задов хищно подобрался и громко поздоровался через всю улицу, не сводя глаз с сундучка:

– Приветствую, уважаемый!

Лепрекон судорожно прижал ларец к груди, но в ответ вежливо кивнул, а затем весело подмигнул Леве. Тот автоматически подмигнул в ответ Густаву, для чего был вынужден посмотреть ему в глаза. Лепрекон исчез…

Задов с досады плюнул. Не задерживаясь, товарищи двинулись дальше. Им еще предстояло найти непутевого Емелю.

На улице стало уже не так жарко. Выступы балконов каменных домов закрывали свет. В воздухе пахло дымом: где-то неподалеку жарили мясо. Лева потянул носом и авторитетно заявил:

– Недомариновали шашлычок.

У порога гадального салона сидела на колченогом табурете старая ведьма. Она раскладывала на низеньком столике пасьянс из карт Таро.

– Дай погадаю, бриллиантовый ты мой! – прокаркала она Задову и перевернула две карты.– Ждет тебя дорога дальняя!

– Хорошо, что не казенный дом! – произнес Лева и сплюнул с облегчением через левое плечо.

– Позолоти ручку.

– Потом. Все потом.

В пыли возились малыши. Человеческие дети играли вместе с мелкой нечистью. В юном возрасте социальные предрассудки еще не имеют силы закона.

Из дворов и домов доносилось постукивание молотков по железу, сип кузнечных мехов, гулкие удары молотов, поскрипывание гончарных кругов. Над дверями и калитками висели на массивных крюках железные вывески с изображением молотков, наковален, подков и мечей. В основном ремесленный квартал был заселен гномами – горным народом, известным своими мастерами по металлу.

Улица, ведущая к центру города, поворачивала то в одну, то в другую сторону. В Лукоморье все кривые улицы сходились к центральной площади.

Задов и Попович проходили мимо дома, над дверью которого висела вывеска с изображением глиняного кувшина и кружки. В глубине крошечного дворика под навесом сидел у гончарного круга маленький мужичонка, по самые глаза заросший густой сивой шерстью. По виду обыкновенный домовой или банник, получивший вольную.

Лева толкнул богатыря в бок и шепотом произнес:

– Знатный гончар! Во всех питейных заведениях города его продукция нарасхват. В кружку входит ровно пол-литра, ни больше, ни меньше. Посуда часто бьется, поэтому он постоянно завозит в кабаки новые кружки. Гончар точно должен знать про нашего рыбака!

Мужичонка левой рукой флегматично вертел горизонтальный круг, а правой формовал кружку, накладывая спиралью жгуты глиняного теста и обтачивая поверхность изделия деревянным ножом.

Задов на цыпочках подкрался к нему со спины и гаркнул:

– А шо это вы здесь делаете?!

Гончар от неожиданности вжал голову в плечи и вцепился в почти законченное творение. Готовая кружка превратилась в бесформенный ком глины. Он обернулся к смеющимся приятелям и заверещал тонким голоском:

– Черти проклятые! Вы что творите, ироды! Чуть душа от тела не отлетела!

– Тихо! У тебя души отродясь не было,– жестко сказал Попович, напуская на себя строгий вид.– Криком нас не возьмешь. Лучше сказывай, видел Емелю? Говорят, сгинул мужик?

– Да что ему сделается? Второй день из «Копченого голландца» не вылезает. Крепко там завис с друзьями-приятелями,– с досадой ответил домовой, снимая глину с пальцев.– Ну, что глаза вытаращили?! Это в двух кварталах отсюда. Там на закуску подают морские блюда. В «Копченом голландце» собираются моряки и рыбаки. Всё байки друг другу травят, никак не наврутся. У них соревнование: кто кого переврет.

– Знаем мы эту рюмочную.– Лева хлопнул богатыря по плечу, и они зашагали в указанном направлении.– У нас по дороге ломбард будет. Заскочим на минутку…

Из здания ломбарда с коваными решетками на окнах Задов выскочил как ошпаренный. Спускаясь по ступенькам высокого крыльца, он рассуждал вслух:

– Ничего себе процентики накапали! Суток не прошло!.. С такими кровососами мы никогда не построим цивилизованное общество.

Хозяином ломбарда был старый вампир по прозвищу Кровопуз. Упырь решил на старости лет открыть маленький бизнес. Как он витиевато выражался, «для поддержания штанов и детишкам на… гм-м… молочишко». Предприятие процветало. Кровопуз лелеял тайную мечту: открыть банк донорской крови. Не надо по ночам ни за кем бегать. Сами принесут! Денежки всем и всегда нужны. Надо жить полнокровной жизнью. Пониженный гемоглобин в крови – это очень плохо для здоровья.

Лева повертел в руках именной никелированный дамский браунинг и сдунул с него невидимые пылинки.

– Ободрал как липку! Кол осиновый тебе в сердце! Дождешься у меня,– исходила злобой жертва азартных игр.

– Ругаешься?! – уточнил богатырь у разбушевавшегося товарища. Он во всем любил ясность.

– Нет, благословляю! – Лева почесал пятерней затылок.– Без денег в кабаке делать нечего. Есть идеи?

– Командир же нам червонец выделил! – насупился витязь.– Один на двоих.

– А-а! Как пришло, так и ушло,– отмахнулся одессит.

– В какой глаз хочешь? В левый или правый? – поинтересовался Попович и уже жалобнее напомнил: – Если задание провалим, Владимиров нас в нарядах сгноит. Из внеочередных караулов и патрулей вылезать не будем!

– Гениально! Почти эврика! – обрадовался Задов.– Я называю это «мозговой штурм». Алешка, ну почему я в тебя такой влюбленный! – Он закатал тельняшку на левой руке и вытащил из кармана бриджей синий химический карандаш, старательно послюнявил обломанный грифель и корявыми буквами написал на плече: «ПАТРУЛЬ КОЧЕСТВА».

– Правильно писать через «а»,– сделал замечание Алеша, наблюдая за пыхтевшим товарищем, от усердия высунувшим язык в синих разводах.

– Откуда такой грамотный выискался? – не отрываясь от росписи по коже, уточнил Лева.

– Проверочное слово – качок,– раздулся от гордости Попович. Он согнул руку в локте. Под звякнувшей кольчугой перекатились бугры мышц.– Не забывай, я ж поповский сын. Папенька с малолетства грамоте обучал.

– Готово.– Задов осмотрел косую надпись с исправленной буквой, подумал и в конце надписи поставил жирный восклицательный знак.– Теперь никто не отвертится.

Направляясь в таверну «Копченый голландец», Задов и Попович прошли мимо кряжистого неохватного дуба, обвитого золотыми пудовыми цепями. Вокруг сновали стайки туристов, щелкали фотоаппаратами у развесистого дерева. На широкой ветке вальяжно лежал кот Баюн – местная достопримечательность, национальный герой Лукоморья, изображенный на гербе и воспетый в фольклоре. Увидев оперативников, наглый котяра изогнулся дугой и, вздыбив шерсть на загривке, истошно провыл:

– Покайтесь, грешники!

Отрядники недоуменно переглянулись. Когда Баюн нажирался жидкой валерьянки, его начинало нести по делу и без дела. Неистовому коту могли позавидовать все ораторы и прорицатели, вместе взятые. Вот и на этот раз, с трудом удерживая равновесие, Баюн отхлебнул валерьяны из невесть откуда взявшегося пузырька. Указывая на Леву и Алешу трясущейся лапкой, он продолжил:

– Почернеет малина и осыплется кора!

Толпа вокруг дуба разинула рот и испуганно притихла. К пророчествам мохнатого сказителя относились всерьез. Правда, не всегда его правильно понимали.

– Деформированное время будет мстить за непочтительное обращение с ним. Манипулируя реальностями, вы подкладываете мину под фундамент Вселенной! Беда не за горами! – тут Баюн испуганно прикрыл лапой рот.

Он был в курсе, что к его речам окружающие относятся всерьез. Но в этот раз смысла некоторых произнесенных слов он сам не понимал. Баюн предпочитал мурлыкать только хорошие пророчества. О плохих событиях он не любил распространяться. Никому не нравятся горестные новости и те, кто их приносит. А вот сейчас прорвало. «Закусывать надо. И что это на меня нашло? – с запоздалым раскаянием подумал кот, с трудом сползая с дуба.– Авось обойдется».

Отрядники не стали выяснять отношения со спивающейся в ускоренном темпе знаменитостью на глазах у туристов. Потом. Все потом. Не оглядываясь, они зашагали дальше по своим делам.

Завернув за очередной угол, новоиспеченные патрульные уперлись в дом, на фасаде которого висела вывеска «Копченый голландец». Рядом красовалось изображение одноглазого капитана с трубкой в руке. Изображение было выполнено в нежно-коричневых тонах, навевая ассоциации с аппетитной корочкой курицы-гриль, вынутой из жаровни и поданной сразу на праздничный стол.

– За мной! – безапелляционно заявил Лева и толкнул дверь харчевни. Весело тренькнул колокольчик, висевший над входом.– Не забыл, что нам сказал командир? Будьте по-то-та-ли-тар-не-е.

– Это чё такое? – озадачился богатырь. Свое образование он закончил на правописании, которое домучил перед побегом из родительского дома. Поповский сын справедливо рассудил, что для совершения подвигов этого должно хватить за глаза. Смышленый мальчуган оказался прав.

Задов долго не раздумывал и сразу выдал ответ:

– Тоталитарный – значит сильный, жестокий, нахрапистый! То же самое, что и авторитарный!

– Ага,– озадачился богатырь. Переспрашивать не позволяла гордость.– Понятно.

Громко топая по скрипучим половицам, они поднялись в зал.

Моряки и рыбаки любили заходить в «Копченого голландца», пить брагу, пиво и закусывать морскими разносолами, просиживая до самого вечера. Всякие новости распространялись по Лукоморью с молниеносной быстротой, и их надежными источниками и проводниками часто были посетители таверны.

За стойкой рядом с винными бочками стояли хозяин заведения Тритон и его закадычный приятель Водяной, смотритель городского водопровода. Они вели беседу, неспешно потягивая медовуху из высоких глиняных кружек.

На двоих вошедших никто не обратил внимания, и они начали оглядываться по сторонам. Стены зала были задрапированы рыбачьими сетями и канатами, завязанными хитроумными морскими узлами. В ячейках сетей висели раковины моллюсков, морские коньки, причудливые ветви кораллов и засушенные морские звезды. Окнами служили иллюминаторы, снятые с затонувших кораблей. На почетном месте возвышался изъеденный донными червями деревянный штурвал с позеленевшей медной табличкой, на которой было выгравировано «Мария Целеста». Под потолком на цепях висело внушительных размеров чучело не то акулы, не то русалки-убийцы с облезшим хвостом. Чучело было старое и сильно завяленное, к тому же покрытое толстым слоем пыли. В углу приткнулся тяжелый скафандр водолаза со следами зубов. Везде стояли, лежали и висели подводные диковинки. Их название точно мог знать только настоящий ихтиолог. На столах вместо пепельниц стояли глубокие устричные раковины. Стулья заменяли бочонки, сильно вонявшие ромом.

Официантки-берегини сновали между столами. Они разносили кружки и тарелки с рыбой и хлебом из водорослей. Сегодня в харчевне было людно. В дальнем углу гуляла шумная компания. Потрескивающее пламя высокого камина бросало пятна света на сидящих в зале посетителей. Корявые тени плясали по стенам и сводам потолка, пахло жареной рыбой и заморскими приправами.

– Что заказывать будете? – Тритон обратил внимание на вошедших в заведение приятелей.

– Будем разговаривать! – нагло заявил Задов, плюхаясь на бочонок. Он положил руки на стойку, старательно выпятив плечо с надписью.– Мы при исполнении. Наливай! Как дела в финансовом плане? В патруль качества поступил острый сигнал. Говорят, у тебя рыбу подают второй свежести. Народ жалуется.

Пуча глаза от возмущения, Тритон потерял дар речи и начал булькать что-то невразумительное. На свободный бочонок взгромоздился Алеша. Богатырь решил сразу вести себя, как наказывали,– тоталитарно. Он вытащил из сапога булатный кинжал и начал кромсать деревянную стойку. Во все стороны летели щепа и стружки. Со стороны могло показаться, что работает переносной токарный станок. Водяной схватил перепончатой рукой кружку и поспешно отошел от стойки.

– Хорошо идут дела,– промямлил владелец «Копченого голландца».– Настолько хорошо, что я даже предположить не мог, пока вас не увидел.

Богатырь поднапрягся и удвоил тоталитарные усилия. Пол рядом с ним покрывал толстый слой стружек. Стойка еще держалась, но было видно, что это ненадолго.

Хлопнула входная дверь, радостно тренькнул колокольчик. По лестнице в зал поднялся гончар, указавший, где искать Емелю. У него за спиной висела объемистая корзина, наполненная глиняной посудой. Завидев у стойки патрульных, ремесленник испуганно остановился и, пользуясь тем, что гости сидели к нему спиной, начал делать знаки Тритону. Он указал рукой на дружинников, а потом выразительно покрутил пальцем у виска. После этого гончар поставил корзину на край одного из столов и вытащил глиняную кружку с нарисованной пышногрудой сиреной. Продукция народного промысла своей глянцевой новизной вызвала восторг одного из матросов в синей робе, сидящего за столом. Он ласково погладил рукой изделие гончара, любуясь и восторженно прищелкивая языком, протянул мастеру монету и перелил медовуху в новую кружку. Незамысловатый рисунок повторялся на всех кружках, отличаясь только размерами бюста морских чаровниц. Товар шел нарасхват. Моряки никогда не были избалованы женским вниманием в многомесячных походах к мысу Доброй Надежды и платили не торгуясь.

Домовой переносил корзину с товаром от стола к столу. Дошла очередь и до шумной компании. Там у него сразу купили все оставшиеся кружки. Глиняных дел мастер поспешил покинуть таверну, косясь на сидевших у стойки.

Все это не укрылось от внимательного Тритона. Хозяин заведения был тертым малым. Он успел побывать во всех морях-океанах и насмотрелся на всякое. Тритон наполнил кружки янтарной медовухой и аккуратно поставил перед необычными посетителями, злобно зыркнув на Леву.

Задов сразу припал к кружке. Сделав пару мощных глотков, он сказал, смешно шевеля пенными усами:

– Еще раз так на меня посмотришь – и кабак закрыт на санобработку.

При этих словах из-под стойки выскочили несколько откормленных крыс. Они наперегонки, толкаясь и обгоняя друг друга, устремились к выходу. Крысы покидали «Копченого голландца».

Тритон в приметы верил. Он со вздохом вытащил из-под стойки звякнувший кошель и положил перед Задовым. Тот мгновенно накрыл его рукой. Мешочек с монетами перекочевал в бездонный карман бриджей. Лева осторожно скосил глаза в сторону богатыря. Тот так увлекся резьбой по дереву, что ничего не замечал вокруг, даже стоящую перед ним кружку с опавшей пеной проигнорировал. Почти вся столешница была покрыта картинами на морскую тематику: обстановка навеяла сюжеты. Алеша заканчивал вырезать спрута, утягивающего под воду корабль. Моряки спасались бегством, спуская с противоположного борта шлюпки на воду. Тоталитаризм дал необычный побочный эффект с уклоном в настольное искусство. Леве любоваться было недосуг. Он любил маринистику, а перед Айвазовским готов был снять папаху, но сейчас задумчиво крутил пустую кружку.

– Вы пьете? – осторожно поинтересовался хозяин, подвигая к нему новую порцию.

– Постоянно.– Задов поднес кружку ко рту.– Что за дрянь ты мешаешь в это пойло? Кислоту?!

– Это для цвета,– смутился Тритон.

Еще один кошель перекочевал из перепончатых рук в Левин карман.

– Говорят, у тебя Емеля ошивается? – вспомнил о задании Задов.

Тритон многозначительно посмотрел в дальний угол, где гуляла шумная компания. Оттуда донесся новый взрыв хохота. Громкий сиплый голос, перекрывая шум, продолжал байку: «…по щучьему велению, по моему хотению, стань, дева, крабом! Так лев стал козерогом…» Чем закончилась история про астрологические знаки зодиака, Лева не расслышал. Все заглушил новый взрыв смеха. Хохот рос. К нему прибавились возгласы моряков и рыбаков, перешедшие в гиканье и свист.

Тритон продолжал пучить глаза в том направлении, рискуя заработать косоглазие. Открыто «стучать» ему не позволяло воспитание, но доложить представителю власти он был обязан. Как ни крути, а гражданский долг надо выполнять. Убегающие крысы произвели на него очень сильное впечатление.

Лева хлопнул богатыря по бронированному плечу. Алеша досадливо стряхнул руку. Он не успел вырезать хвост дельфину, выпрыгивающему из воды. На поверхности стойки оставалось еще много свободного места для художества. Попович с тяжелым вздохом встал и поплелся за Левой, поигрывая кинжалом в руке. Задов пробирался к весельчакам, обходя столы. Он выпятил грудь, обтянутую тельняшкой и для важности надул щеки. На него не обращали внимания, принимая за своего. Лева шел с кружкой в руке, как флагман Черноморского флота. В установившейся тишине доспехи Поповича лязгали особенно громко. Он полностью соответствовал тоталитарному имиджу – краса и гордость Звездной Руси! На богатыря, прущего буром напролом с кинжалом в руке, косились и замолкали, когда он проходил рядом.

Попович задержался у столика, за которым сидели прудовые лобасты и шишиги. Перед ними стояло блюдо со свежими лягушатами. Богатырь лягушатников откровенно недолюбливал. Во время последнего купания в пруду кто-то засунул ему в порты бородавчатую жабу. Визгу было на весь отряд, а смеха – на неделю. Он подозревал, что без участия водяной братии не обошлось. Один из шишиг, глядя исподлобья, спросил богатыря: «Чаво уставился? Иди, куда шел».

Щелк. Щелк. Ой! Щелк. Попович не скупясь отвесил каждому по полновесному щелбану. Каждой сестре по серьге. Никого не обделил. Закончив профилактику будущих пакостей, витязь двинулся дальше. В спину, сквозь кряхтенье и оханье донеслось: «В следующий раз жабой не отделаешься. Защекочем до икоты и на дно уволочем». Алеша сделал зарубку на память: «Купаться только в длинной кольчуге. Пускай коготки пообломают».

Они подошли к самому дальнему столу, за которым сидела захмелевшая компания с красными рожами. При приближении дружинников и за этим столом многоголосица и смех сменились тихим шепотом. Но быстро и шепот затих.

Стол был заставлен тарелками с обглоданными рыбьими костями и кусками осетрины; горками высились пустые раковины мидий и панцири омаров, освобожденные от мяса. Отдельно стояло блюдо с копчеными угрями, дымились ароматным паром миски с супом из акульих плавников.

В компании выделялся ражий белобрысый детина с веснушками на конопатом носу. Из разодранного рукава дорогой красной шелковой рубахи торчал мосластый грязный локоть.

Судя по засохшим пятнам и подтекам на груди, он гулял давно, наглядно демонстрируя народную мудрость «неправильное похмелье ведет к запою». Под глазами запали глубокие черные тени, пшеничная челка прилипла к потному лбу. Рядом сидел моряк с боцманской дудкой на груди. Странник морских дорог положил локти на стол и, опустив голову, дремал, периодически макая вислые усы в кружку с пивом. Не открывая глаз, он время от времени отфыркивал белую пену, как морж в полосе прибоя.

Лева нацелил палец в сторону белобрысого и угрюмо поинтересовался:

– Это ты льва козерогом сделал? Твое счастье, что товарища Троцкого рядом нет! Он бы всем показал козью рожу! Что вы тут делаете в рабочее время? А?

– Гуляем! – с вызовом ответил детинушка и высыпал на стол пригоршню золотых монет.– Всех угощаю! Пущай знают, Емеля умеет культурно отдыхать!

– А-а-а! Попался! – Дружинник со всей силы воткнул кинжал в центр стола. От дрожащего лезвия зазмеилась трещина.– Долго мы по твоему следу шли. С самого утра!

Тоталитаризм набирал обороты со страшной силой, торопя события и вовлекая окружающих в свою орбиту.

Раздалось невнятное бормотание. От удара кинжалом в стол проснулся боцман и захлопал заспанными полуоткрытыми глазами. Он никак не мог понять, где находится. Опираясь руками о стол, моряк старался подняться. Тут его взгляд сфокусировался на все еще вибрирующем лезвии кинжала, а потом на перекошенном от приступа тоталитаризма лице богатыря.

Переход от сна к действиям был стремителен. Боцман засвистел в дудку, выдувая пронзительные трели команды «свистать всех наверх». С криком «Полундра, братишки! Открыть кингстоны! Задраить люки!» он опрокинул стол, заставленный закусками и выпивкой, и рванул к выходу. Все выполнили команду, повинуясь рефлексам, выработанным в долгих плаваниях. У дверей образовалась куча-мала. Таверна стремительно пустела. Только из-за стойки выглядывала зеленая макушка Тритона. Он на ощупь убирал со стойки кружки и бутылки, в слабой надежде минимизировать ущерб.

В зале остались патрульные и застрявший между ними Емеля. Он слабо трепыхался, как древнегреческая галера, зажатая между Сциллой и Харибдой. Попович усадил его одной рукой на бочонок, другой перевернул опрокинутый стол.

– Рассказывай, браконьер, как чудо-щуку ловил! И про главное не забудь: где, чем, когда и с кем? – Задов вытащил из кармана замусоленный блокнот и огрызок химического карандаша. Он всем своим видом изображал официальное лицо и грозно хмурил брови.

Попович сел напротив них и, выдернув кинжал из стола, начал вырезать на столешнице зубастую акулу с высоким плавником.

– Вы из налоговой инспекции? – заискивающе спросил Емеля. Он судорожно сжимал в кулаке красную тряпку. В суматохе ему оторвали рукав рубахи.– Бить будете?

– Хуже! – рявкнул Задов и оторвал ему второй рукав. Получилась майка в спортивно-революционном стиле. Лева во всем любил симметрию.

Алеша, услышав треск рвущейся ткани, отвлекся от резьбы. Богатырь перегнулся через стол и одним движением разорвал на груди Емели рубаху. Майка превратилась в игривую блузу с вырезом до пупа.

– Мы – стилисты! – продолжил Задов.– Щас мы тебя красавчиком делать будем.– Он оборвал фразу и начал игриво наматывать свой роскошный чуб на мизинец.

Алеша подыграл товарищу и послал Емеле воздушный поцелуй. Для верности глумливо подмигнул пару раз.

В Лукоморье о стилистах шла дурная слава. Хуже не придумаешь. После воздушного поцелуя Емеля сразу «раскололся» до самого бочонка, на котором нервно ерзал. Он заканючил, размазывая слезы по щекам:

– Не трогайте меня дяденьки! Я еще к этому не готов… Все расскажу-у-у!

– У-у-у! Чух-чух! – передразнил Задов, одновременно изображая паровоз.– Ту-ту-у-у!

Емеля воспринял эту какофонию, как прелюдию перед глумлением страшных незнакомцев. Он стыдливо запахнул на груди остатки рубахи и частой скороговоркой начал исповедоваться во всем:

– Не ловил я никакую щуку. К Заповедному озеру даже близко не подходил. Нет никакого щучьего веления и моего хотения! Ее вообще поймать никому не под силу. Наврал я с три короба, чтобы налог на азартные игры не платить. А деньги у Ивана-дурака в карты выиграл. Ему на днях очередное полцарство обломилось. Не то он кого-то спас, не то избавил. Я толком не разобрал. Короче, подвиг совершил в тридевятом королевстве. Местный королек его золотом и осыпал. Сначала играли на интерес, потом – по маленькой. Мне сразу масть пошла, а он только ставки повышал, чтобы отыграться. Продулся в пух и прах. Сами, наверное, знаете, как бывает…

– Знаю не понаслышке. Цыган сына бил не за то, что в карты играл, а за то, что отыгрывался.– Леву передернуло от неприятных воспоминаний. Последний раз он пытался отыграться в казино у Кощея этой ночью. Хорошо хоть браунинг смог вернуть.– Во что играли? В очко?

– Ну, что вы? Как могли такое подумать? Мы ж приличные люди! В подкидного.– Емеля отодвинулся с бочонком подальше от Левы, вплотную к стене.

– Получается, никакой щуки нет? – Задов спрятал блокнот в карман. Задание оказалось пустышкой. «Так и доложим командиру, а по дороге в отряд можно будет заскочить в казино „На острие иглы“. Отыграться, ну хоть чуточку…»

– Почему же нет? Еще как есть! – встрепенулся Емеля.– За горячими ключами находится Заповедное озеро. В нем и живет Царь-рыба. Только дураков туда ходить нету! Даже Ивану не под силу.

– Почему озеро Заповедное? – вяло поинтересовался Лева.

– Старики заповедовали туда нос совать. Ни один ходок оттуда еще не возвращался. Всяких тварей богопротивных в тех лесах хватает. Тайга густая – ни пройти, ни проехать. Местные жители из кочующего племени Волков-без-имени рассказывали, как она выглядит.– Емеля ткнул пальцем в очередное художество богатыря, вырезавшего акулу.– Похожа. Только плавник поболе будет. Как парус. А вот тут Медные горы.

Попович немедленно вырезал рядом с акулой несколько горных пиков.

– Тута горячие ключи.– Емеля сдвинул палец немного в сторону.

Алеша несколькими точными штрихами лезвия нанес на дерево бьющие из-под земли фонтаны.

– Ключи, а не гейзеры! Здесь – лес и болота.

Вокруг изображения морской хищницы появились новые картинки. Особенно Поповичу удались три дуба, обозначающие лес.

– Подходы к озеру стерегут хранители: трое братьев. Не люди и не звери, чудь непонятная. Про них геологи рассказывали. Они на вертолете к озеру прилетели. И так же быстро улетели. Те твари им машину из обрезов раскурочили. Пришлось на вынужденную посадку садиться в тайге. На их счастье, пилотам попалась поляна, где древний курган с каменной бабой наверху. Рядом с курганом племя стойбищем стоит. Курган – святилище. Геологи им про трех незнакомцев вредителей и Царь-рыбу рассказали. Так байка дальше пошла.

Алеша тщательно вырезал рассказ на столе. Не забыл он изобразить и курган с каменной бабой. У него она получилась как живая, притягивала взгляд, вызывая душевный трепет и неясное томление. У Задова глаза подернулись поволокой. В голове зашевелилась мысль: «Давно я к Василисе не захаживал. Надо навестить, а то обидится».

Деревянная карта получилась просто замечательная. Можно прямо сейчас – в раму и на стену повесить. Только кому она нужна в кабаке? Осталось определиться со сторонами света: где север, а где юг. С этой задачкой пусть начальство голову ломает или те, кого в командировку отправят. А так любой топограф обзавидуется. У них на картах – убогие значочки и закорючки непонятные. А здесь настоящее произведение народного богатырского промысла. Любой столяр-краснодеревщик от зависти лопнет.

– Щука – это что! Мы ее не видели, только слухи про нее идут. А в нашей речке завелся крокодил! Да-да, весь такой из себя зеленый-презеленый! – Емеля разволновался, боясь, что ему не поверят.– Наша речка из Заповедного озера вытекает. Слухи о таинственной зверюге давно ходили, но в нашей деревеньке мы слухам не верим. Прошлой осенью мой кум купался в речке около колхозного утятника, колхоз «Виктория», слыхали, может? Кум услышал, как утки зашумели, да и поплыл назад. Недалеко от берега кто-то схватил кума за ногу и потащил вниз. Чудом ему удалось вырваться, а нога оказалась у него прокушенной до кости. И были на ней отпечатки зубов, вроде собачьих, только гораздо больше. Мой крестник играл на берегу с собакой, кидал ей палку в воду и смотрел, как псина тащит ее на берег. Был там и мой кум. Вместе с крестником они видели, как из воды появилось зеленое бревно с зубами, схватило собаку и утянуло на дно. А потом на поверхности реки кровь показалась. Нашего барбоса мы больше не видели. Работницы утятника, которым мы об этом рассказали, сказывают, что у них часто пропадают утки. А потом на воде – следы крови да перья утиные. Иногда птицы начинают вроде бы беспричинно крякать и выскакивать на берег, словно в воде за ними кто-то гонится. Соседский мальчик Дима Мамонтовский, нырнув в речку, увидел под водой такое, что чуть не утонул от страха, а потом начал заикаться. Нашим рассказам о крокодиле никто в деревне не поверил, а зря: вскоре тварь утащила на дно еще двух собак и одного инвалида. Наверное, сильно отожрался крокодил на колхозных утках-то. Что дальше было, не знаю. Я подался в город на заработки.– Емеля громко шмыгнул носом. Плакать он перестал и теперь выжидательно смотрел на Задова.

– Ты с кумом хоть закусывал? Знаю я эти посиделки на пленэре. Водка рекой течет, свежий воздух голову кружит,– вяло уточнил Задов. Командир про крокодила ничего не говорил. Этот представитель местной фауны Леву мало волновал.

– Огурчик малосольный был,– повинился Емеля.– Правда, один, но большой и в пупырышках.

– Ничего больше не хочешь сказать в свое оправдание? – Задов окончательно утратил интерес к лжерыбаку и спрашивал скорее для проформы. Сейчас его терзал другой вопрос: какой дорогой возвращаться в отряд? Мимо казино или через дом Василисы? Победила великая сила искусства, и Лева мысленно проложил маршрут через терем премудрой красавицы.

– Все, все рассказал! Ничего не забыл! Как на духу! – Емеля проникновенно прижимал руки к груди.

– Запомни на будущее: врать нехорошо,– расщедрился на совет Лева.– Но если надо, то можно. Алеша, двинули! Карту не забудь.

Богатырь убрал кинжал за голенище сапога и ухватился руками за столешницу. Один рывок – и деревянная карта перекочевала витязю под мышку. Патрульные двинулись на выход, пинками раскидывая стулья-бочонки.

Тритон громко пробулькал из-за стойки:

– У осетров тоже есть свой «царь». Его жилище убрано самоцветами и жемчугом и находится в глубоком омуте на самом дне реки. Там он живет со своей женой-русалкой. В ясные лунные ночи она выходит на берег, садится на камень и чешет золотым гребнем свои зеленые, как тина, волосы. Царь-осетр плещется возле нее и трется о ее белую ногу. Если кто-нибудь увидит ночью эту картину, то ни одного осетра ему больше не поймать.

– Осетры, говоришь. Ха! Самоцветы-жемчуга! Эт-то хорошо,– Задов забрал со стойки глиняную кружку с нарисованной сиреной.– Сувенир на память.

Тритон так и не соизволил вылезти из-за стойки и проводить дорогих гостей. Попович набычился: богатырь трепетно относился к таким мелочам. В двери он вышел первым, выставив перед собой широкую столешницу и своротив с петель обе створки. По ним они сошли на улицу, как по сходням. Этим Алеша лишний раз подтвердил прописную истину: если ты герой, то тебе все дозволено.

Приятели отправились в обратный путь. По просьбе Левы они сделали небольшой крюк. Пройдя мимо фруктовых садов, отрядники остановились у симпатичного теремка, спрятавшегося за красным забором в глубине небольшого дворика. Здесь жила Василиса Премудрая, привыкшая ходить по осколкам разбитых сердец. А ведь это были сердца настоящих героев…

Алеша остался у калитки, а Задов прямиком двинулся через двор по дорожке, обсаженной по обе стороны яркими цветами. Поднявшись на крыльцо, он постучал в дверь. За дверью послышались шаги, и заспанный женский голос спросил:

– Кто там?

– Открой, Василисушка! Это я, Левушка, по делу важному, неотложному! – почти пропел Задов, пританцовывая на месте от нетерпения.

– У меня сегодня нет приема. Приходи завтра,– ответила из-за двери красавица.– А сейчас, Задов, иди, куда шел, со своим важным делом! Кто мне семечку под перину подложил? До утра промаялась, глаз сомкнуть не смогла. Шутник! Скатертью дорожка! – Теперь из-за двери донеслось шлепанье босых ступней по половицам, затихшее в глубине терема.

Задов вышел со двора на улицу. Попович ничего не стал спрашивать, глянув на понурившегося товарища. Без слов было ясно: полный облом. Лева сам внес ясность в ситуацию:

– Меня, Алеша терзают сомнения, это… типа… скатертью… Надо побыстрее доложить о выполнении задания! Некогда рассусоливать!

Богатырь понимающе хмыкнул, но смолчал. Он поудобнее перехватил рукой столешницу. Действительно, пора было возвращаться. Приятели запылили по дороге в обратный путь.

– На Заповедное озеро отправим спецгруппу. Задача – найти чудо-рыбу.– Командир отряда ткнул указкой в столешницу, прислоненную к стене. В самом центре деревянной карты весело раскрывала пасть с несколькими рядами зубов матерая тигровая акула. У сидевших на экстренном совещании в штабной палате, расписанной суровыми ликами ветеранов отряда а-ля-Палех, по спинам пробежали холодок. Природа в исполнении богатыря была слишком реалистична. В Поповиче пропадал талантливый дереворез (не путать с головорезом).

– Необходимо предотвратить поимку щуки вражеской поисковой экспедицией. Надо их опередить, перехватить и вломить. Вламывать будем от души.– Владимиров сжал руку в кулак и внимательно осмотрел со всех сторон. Сбитые костяшки пальцев после последней командировки успели зажить, но все еще ныли. Командир взял со стола стопку фотографий и передал дежурному, который раздал снимки членам отряда.– Есть определенные нюансы. Я сейчас введу вас в курс предстоящей операции.

Глянцевые снимки оказались аэрофотосъемкой. На отснятой пленке было хорошо видно, как неизвестное существо пересекает Заповедное озеро. Эксперты единодушно утверждали, что это животное. Принимая в расчет чисто технические соображения, специалисты отметили следующее: в результате движения объекта съемки на поверхности озера возникала волна, но без пузырьков, пены или барашков. Моторные суда такого же размера и выполнявшие те же самые маневры оставляют за собой подобную волну, но со множеством видимой пены.

Вспомнили любопытный случай. После Гражданской войны, один из местных жителей, Витька Гагара, занимался сбором кедровых орехов. Заплутав, он вышел к озеру. С берега Витька заметил громадную рыбину, всплывшую из воды. «Она была метров двадцать в длину,– рассказывал промысловик в сельсовете.– Темно-зеленого цвета, с конусообразным телом. У нее был огромный спинной плавник, а глаза сверкали, как серебряные доллары». Очень скоро его забрали крепкие парни в кожаных тужурках, подпоясанных портупеями. Чекисты забрали гражданина Гагару для выяснения, откуда простой таежник мог знать, как выглядят доллары. Витька, проживший всю жизнь в лесу, оказался американским шпионом. Больше о нем не было ни слуху ни духу. Наверное, обменяли на нашего разведчика-нелегала.

– Филиппов, что вы строчите? – ядовито поинтересовался командир.

Пока все внимательно разглядывали фотографии, Петруха что-то старательно записывал в школьной тетради, положив ее на коленку. Иногда он мечтательно смотрел в потолок. Среди коллектива сосредоточенных сослуживцев Филиппов выглядел инородным телом, как березка в дубовой роще. Вопрос застал красноармейца врасплох. Петруха вскочил по стойке «смирно» и, одергивая гимнастерку, смущенно доложил:

– Стихи пишу.

– Наверное, про любовь? – Командир уже не спрашивал, а почти шипел.

– Нет, про конников,– еле слышно пролепетал начинающий поэт.

На помощь пунцовому от стыда юноше поспешил на выручку Дуров. Он всегда старался сглаживать неловкие ситуации:

– Я тоже балуюсь пером, правда, только на досуге. Замечательная книжечка, доложу вам, получается!

– О чем, если не секрет? – На командира было страшно смотреть. Казалось, Владимирова вот-вот хватит удар.

– Пока только название придумал: «Мой отряд и другие животные»,– гордо ответил дрессировщик.– Поверьте, это немало. Хорошее название – половина дела.

– Лучше пиши былины. Там конников завались,– посоветовал Муромец. Стишата – баловство.

– Не скажите! – вскинулся штабс-капитан Нестеров.– Это не каждому дано. Скажу больше: это дар свыше!

– И ты туда же! – оживился Хохел. Начальник склада недолюбливал авиатора и не мог упустить случая подковырнуть его.– С Петрухой все понятно. Кто не строчит в восемнадцать лет? Но ты уже давно вышел из его возраста!

– Конечно-о-о! У вас на уме одна тушенка.

– Поглядите на него, люди добрые! – завелся Щирый.– Да шо вы без моей тушеночки делать будете? Ноги с голоду протянете!

Совещание стремительно превращалось в свару. Про щуку успели забыть.

– Тихо! – гаркнул командир – Стоять! Бояться!

Личный состав, с грохотом отодвигая стулья, застыл навытяжку. Лишь Задов нагнулся, делая вид, что завязывает шнурки на сапогах.

– Вольно! Садись!

Все сели. Только Лева с грохотом упал на пол. Пока он возился с обувью, Добрыня носком сапога тихонько отодвинул его стул назад. Задов оглянулся. Три богатыря одновременно показали ему кулаки с оттопыренными вверх большими пальцами. Лева покривился, но смолчал, не рискуя сыграть в богатырскую «угадайку». Пододвинув к себе стул и придерживая его обеими руками, Лева осторожно сел, выказывая спиной презрение к вульгарным шуткам.

– О службе думать надо! – Командир обвел тяжелым взглядом сидящих перед ним сотрудников.

Он не переставал удивляться разношерстности личного состава. Кадровая политика Главка оставалась тайной за семью печатями. Владимиров с тоской смотрел перед собой. Кем приходится командовать?! Любое серьезное дело превращают в балаган. Вздохнув, он подумал, что подчиненные всегда найдут дюжину веских причин, почему нельзя добиться никаких результатов, а тебе обычно надо привести дюжину столь же неопровержимых аргументов, из которых следует, что победа неизбежна. Хорошо еще, что у служивых гораздо больше храбрости, чем ума, а то так можно любое задание провалить. Всё! Его беспредельное терпение иссякло!

Владимиров пространно объяснил, что у слова «чудовище» есть два вполне конкретных значения. Первое намекает на престрашный облик, второе – на преогромную величину. Дуров не удержался, уточнив, что есть третье значение, определяющее уже не само чудовище, но свойственные ему поступки. С этими словами он выразительно посмотрел на Задова. Старый дрессировщик никак не мог простить Леве его чудовищную выходку. На Старый Новый год тот напился до поросячьего визга и выпустил из вольера стадо морских свинок. Поймать удалось далеко не всех. Несколько неуловимых особей на воле одичали и периодически совершали набеги на огороды селян. Те завалили жалобами командира, который потом безжалостно упрекал Дурова за небрежное обращение с прожорливыми грызунами.

Староста деревни, из которой родом был Емеля, признался, что про щуку и крокодила не стал докладывать начальству в район. «Наши жители очень религиозные, тихие люди, и они не желают, чтобы их обвинили в пьянстве»,– говорил он в свое оправдание.

Тот факт, что большая часть необъяснимых событий происходила прямо у начальства под носом, лишил дознавателей дара речи. Старосту больше не стали допрашивать. А зря! Он мог много чего рассказать о чудесах и диковинках родного края.

Земли вокруг озера принадлежат трем братьям, личностям загадочным и неадекватным. С ними никто связываться не хотел, и в те края предпочитали не ходить.

Местный пастух утверждал, что неизвестных науке зеленых существ видел неоднократно: они постоянно его преследовали, угрожали, пакостили и пинали острыми копытцами. На днях украли из клозета рулон туалетной бумаги. На вопрос, где он ее взял в таежной деревушке, пастух промычал что-то невразумительное.

В Главке нашлось много информации о чудовищах, живущих именно в озерах. Стоит отметить, что факт их существования в одних реальностях подтвержден документально, а в других – предмет мифологии и смелых гипотез. Дыма без огня не бывает, если это только не дымовая шашка. В латышских озерах живут то ли змеи, то ли драконы кукисы. Англичане опасаются грампов, которые время от времени шумно плещутся в теплой воде у берега и похожи на длинных и блестящих тупорылых дельфинов. Очень красивы французские тараски, те, что время от времени употребляют в пищу рыбаков. Мерзким и склочным характером славится китайский ю-лун: он рвет сети и ворует из них рыбу. Этот полузверь-полурыба похож на дракона с маленькой красной головой на длинной изогнутой шее. Говорящие рыбы, исполняющие любые желания, ни в одной реальности не зафиксированы. Там, куда планировалось отправить спецгруппу, чудовища встречались только как сказочные персонажи. Но вот что интересно: почти во всех историях речь идет об озерах, имеющих древнее ледниковое или метеоритное происхождение. При этом величина зеркала водоема значения не имела, роль играла исключительно глубина. Косвенным подтверждением того, что Заповедное озеро образовалось благодаря падению метеорита, может служить форма водоема – правильный круг, а также большая глубина и наличие камней в окрестностях. Кстати, о камнях. На одной из фотографий был виден довольно четкий и глубокий рисунок на скале, изображающий падающую звезду. Отрядный священник Шаманов заявил, что на снимках отчетливо виден полосатый энергетический столб, невидимый обычным зрением. Такие видения называют тонким планом, четвертым измерением. Только видящие, просветленные люди допущены к его созерцанию. Судя по общему смеху в штабной палатке, просветленным был один. Латын надулся и замолчал, демонстративно скрестив руки на груди. Командир предложил вниманию собравшихся точку зрения аналитиков из Главка о происхождении волшебной щуки.

Во-первых, чудо-щука могла появляться через «аномальное окно». Возможно, образовалась хроноаномалия, или червоточина, пространства. Быть может, разумная щука на самом деле живет в далеком прошлом или в будущем, а к нам перемещается через пространственно-временную воронку-дыру. Отсюда легко объяснить ее таинственную неуловимость: сегодня она здесь, в озере, а завтра – там, «вчера»… Однако по этой же причине практически невозможно проверить эту гипотезу.

Во-вторых, щука могла быть плодом фальсификаций с целью создания в деревне Верхние Сопелки разветвленной туристической инфраструктуры. Всего за год туристический бизнес смог бы принести фантастический доход, превратив жителей деревни в миллионеров, а хитроумного старосту – в олигарха. Емеля по этой версии – простой агент влияния.

В-третьих, была версия, что щука – выжившая благодаря спонтанному долголетию кистеперая рыба. Как она научилась избегать смерти – это как раз и предстояло у нее узнать. Для этого было нужно, считали аналитики, изловить монстра живьем. Как? Это дело оперативных сотрудников.

Стало понятно, что яйцеголовые из Главка выдохлись и несли первое, что пришло им на ум.

В-четвертых, щука могла быть посланцем пришельцев. Во время аэрофотосъемки рядом с самолетом кружил НЛО в форме «утюга». Нам, людям, трудно представить себе рыбу в роли пилота звездолета… Впрочем, соседство щуки и НЛО могло оказаться вообще случайным.

В-пятых, волшебная рыба могла быть побочным продуктом эксперимента неизвестных Внешних Сил…

И, в-шестых, последняя и, возможно, единственная версия, позволяющая объяснить феномен волшебной щуки. Чудовище в озере – мираж, проекция давно вымершего животного. Действительно, в небе время от времени наблюдают видения давно прошедших событий, в основном – кровопролитные сражения. Изображение устойчивое, с хорошим объемным звуком.

На этой версии начальство истощило полет своей фантазии и в простой, незамысловатой форме приказывало разобраться на месте.

Информацию Емели о крокодиле специалисты тоже не пропустили мимо ушей и восприняли всерьез. В тридцатом томе Полного собрания русских летописей нашли удивительную запись от 1582 года: «В лето изыдоша коркодили лютии звери из реки и путь затвориша, людей многих поядоша, и ужасашася людие, и молиша Бога по всей земли, и паки спряташася, а иных избиша. Того же году преставился царевич Иван, в Слободе, декабря в 14 день». Что это за «коркодили» вышли из реки и напали на людей? Дело происходило недалеко от тех мест, куда намечается командировка. Может, летописец преувеличил происшествие для красного словца? Но вот еще одна запись того времени, выуженная из архива. Она сделана агентом Английской торговой компании Джеромом Гарсеем Джеромовичем. В 1589 году он в очередной раз ехал в Россию и стал свидетелем невероятного: «Я вечером переехал через реку, где на берегу лежал ядовитый мертвый крокодил, которому мои люди разорвали брюхо копьями. При этом распространилось такое зловоние, что я был им отравлен и пролежал неделю больной в ближайшей деревне, где встретил такое сочувствие и христианскую помощь, какую нечасто встретишь и в цивилизованных странах».

Нечто напоминающее крокодилов нашли и в воспоминаниях посла Папы Римского в России Сигизмунда Герберштейна, приезжавшего в те края в 1526 году нести свет католической веры. Вот запись из его дневника: «Эта область изобилует лесами и болотами, в которых можно наблюдать страшные явления. Именно там и поныне много идолопоклонников, которые кормят у себя дома змей с четырьмя короткими ногами, наподобие ящериц, с черно-зеленым жирным телом… с благоговейным страхом поклоняются им, выползающим из воды к поставленной пище». Дневник, рясу и остальные вещи папского посланника нашли на берегу. Видимо, Сигизмунд решил искупаться. В воду вошел, а на берег не вышел. Что с ним приключилось, так и осталось невыясненным…

Итак, три независимых исторических источника повествуют об очень похожих феноменах. Хоть они и не вписываются в привычную картину таежного края, отмахиваться от них не стоит. Уже не раз убеждались, что информация не возникает на пустом месте. Нет ничего удивительного в возможном существовании отечественных «крокодилов» на Земле-347. Холода им не страшны – как и все гады, они скорее всего впадают в зимнюю спячку. Зато главные условия для жизни: защищенный ареал обитания, наличие пищи и отсутствие естественных врагов – налицо. А раз так, то в один прекрасный день ящеры могут размножиться и выползут на свет божий: «…изыдоша коркодили лютии звери из реки…» Крокодилов живьем брать не предлагали.

От геологов ничего путного узнать не удалось. Приземлялись они совсем в другом месте, у другого озера, за пару сотен километров от Заповедного. Начальник геологической партии лежал в больнице. Он увидел в воде необычное существо и начал кидать в него булыжниками. Монстр выскочил на берег, догнал бедолагу и сломал ему челюсть. Не надо бросать тяжелые предметы в водолазов, они этого не любят.

Командиру группы должны были выдать карту, где отмечены особенно опасные места, которые следует обходить стороной. Это Медвежья гряда недалеко от Медных гор – там ежедневно летают шаровые молнии по одним и тем же маршрутам. На северо-востоке от гор находится «проклятое место», куда местные мужики боятся ходить и о котором предпочитают даже не говорить. Рядом с деревней Верхние Сопелки находятся болото и прилегающий к нему лес. Местные прозвали его «наш треугольник». Здесь без вести пропадают туристы. Призраки пропавших иногда появляются на окраине деревни, где покупают в продуктовой лавке водку. Потом из леса слышны крики, вопли и другие звуки… Почему у деревни такое название? Вы не поверите, но рядом есть деревня Нижние Сопелки. Чем они в ней сопят, вслух говорить не принято. Среди болот затерялось «чертово кладбище» – поляна, покрытая выгоревшей травой и обугленными костями животных. Видимо, испарения из-под земли убивают все живое. В центре находится конструкция непонятного происхождения – идеально гладкая каменная сфера. К этим местам, закрашенным на карте серым цветом, приближаться запрещено.

– Верхним чутьем чую: никакой волшебной щуки там нет и быть не может,– пробормотал Задов. Ему не терпелось найти применение деньгам, «заработанным» в «Копченом голландце».– Только зря карусель гонять будем. Зуб даю!

– Когда судьба столкнет тебя нос к носу с чудищем, не вздумай говорить ему, что его нет.– Латын громко щелкнул пальцами.

– Задов, хватит зубоскалить! – раздраженно сказал командир.

– Да я сама серьезность! Даже когда смотрюсь утром в зеркало, никогда не улыбаюсь.– Лева за словом в карман не лез. Он умел одновременно отвечать за все и ни за что.

– Вы куда-то спешите? – Было плохим признаком, когда командир обращался к Задову на вы.

– Вообще-то да,– насторожился Лева.– Есть планы на вечер.

– Уже нет! В вашей полосе серых будней наметился просвет.

В прошлый раз, определяя состав группы, командир поинтересовался, «если ли добровольцы». В памяти сразу всплыла шумная свара, возникшая на совещании. Принцип единоначалия никто не отменял. Пора припасть к истокам.

– Старшим пойдет Кузнецов.– Владимиров протянул Николаю карту с серыми отметками «гиблых» мест.– Вместе с ним Задов, Ермак и Филиппов. На сборы два часа. Экипировку, снаряжение, боеприпасы и все необходимое получить на складе у товарища Хохела. Все свободны.

Первым из штабной палаты выскочил Задов. Из коридора донеслось: «Злой мир! Чужой я в этой реальности!» За обозленным одесситом, перекидываясь шуточками о том, сожрет ли неведомое чудовище всех или кто-то вернется, потянулись остальные.

Командир проводил взглядом мелькнувшую в дверях спину в тельняшке и с грустью подумал: «Не умеем мы к войне готовиться: сапоги не начищены, рожа небритая. Ей-богу, перед врагом неудобно».

У карусели в полном составе стояла спецгруппа во главе с Кузнецовым. Все убывающие были в сборе. Опоздать на запуск карусели себе дороже. Командир за такой проступок три шкуры сдерет. Кузнецов курил папиросу. Ермак правил оселком хромированную алебарду. Филиппов переминался с ноги на ногу. Лева хлопнул его по плечу и весело сказал:

– Не дрейфь, стажер! Мы с тобой парни ураган!

– Да я и не дрей… не дрейфую. Не дрейфю, товарищ Задов.

– Зови меня Лева Лютый! – Одессит гордо расправил плечи и подкрутил чуб, спадающий на лоб.

Кузнецов хмыкнул, но ничего не сказал. А вот Владимиров, незаметно подошедший сзади, громыхнул:

– Скромнее надо быть в присутствии командира! По возвращении из командировки подстричься. На строевом смотре лично проверю. Вот еще что… – Владимиров замолчал. Мысль вылетела из головы.

– О чем бы ни шла речь, я тут ни при чем,– по привычке начал заранее оправдываться Лева. На складе, получая экипировку, он втихаря прихватил пару «бесхозных» гранат. Больше в карманы не влезло.

– Карусель вас заберет после выполнения задания. Вызовете по связь-блюдцу. Надо пароль позаковыристее придумать,– наморщил лоб Дмитрий Евгеньевич.

– Здесь продается славянский шкаф? – равнодушно предложил Кузнецов.

– Про шкаф в прошлый раз было,– отмахнулся командир отряда.– В этот раз спросите про комод ручной работы. По местам! – скомандовал Владимиров.

Спецгруппа влезла на карусель и разбрелась по круглому помосту, занимая места. Последним поднялся Задов, громко буркнув:

– Кома-а-ндир! На лбу написано: восьмилетка и ускоренные курсы младших командиров.

Владимиров сделал широкий шаг к не в меру болтливому подчиненному. Он уже протянул руку, но тут карусель, скрипнув, начала вращаться, стремительно набирая скорость. Над плечом зазвучала музыка. Мужской баритон с иронией многозначительно пропел: «А рыбы подлые, как лошади, смеялись, что наши ведра к вечеру пусты». Вместо карусели закружился свистящий вихрь в смазанных цветных пятнах фигурок. Напором ветра с Владимирова сорвало фуражку, и он бросился ее ловить.

…Первые тридцать километров от места высадки с карусели прошли легко. По пути искали ориентиры, обозначенные на карте. Несколько раз сворачивали не туда: просека, сосновая роща,– вроде все совпадает, а все равно попадали не туда. Вернулись на полянку с примятой травой в форме правильного круга от карусели и снова искали дорогу к Верхним Сопелкам. Несколько раз Петруха взбирался на высоченные кедры, смотрел в бинокль, мечтая увидеть деревню или, если повезет, озеро.

Кузнецов начал сначала тихо, а потом громко материться, поминая родителей и всех родственников военных топографов – творцов карты. Заночевать пришлось в тайге. Палатку установили под раскидистой пихтой.

Наступила ночь. Темнота укутала лес. В палатке разведчики улеглись вповалку. На разговоры сил не осталось, заснули почти мгновенно. С дерева несколько раз явственно раздался чей-то громкий нечеловеческий смех. Петька перебудил всех, вылезая наружу.

Осмотр местности не дал ничего. Вылетевший из палатки котелок попал Петьке по лбу… Стажер успокоился только после того, как ему объяснили, что вся суматоха из-за филина, ночного пересмешника. А он, Филиппов,– самый натуральный дятел.

…Забрезжил мутный рассвет. Утро было теплое и сырое. В такую погоду весь мир кажется огромной отсыревшей тряпкой. Остатки тумана ползли по лесу, на глазах истончаясь под робкими лучами солнца.

Разведчики свернули палатку и на скорую руку перекусили остатками бутербродов. После завтрака наконец-то увидели, а точнее сказать, услышали речку, обозначенную на карте. Совсем близко, за кустами, рядом с которыми они обустроили лагерь, громко журчала вода, шумя на перекатах.

…Вот и найден спуск к воде с крутого берега. Резиновая лодка накачана. В путь!

Плыли медленно – речка хоть и широкая, но мелкая. В этой реальности стояло жаркое лето, и река сильно пересохла и обмелела. По небу медленно ползли редкие лохматые облака. Берега были еще затянуты утренней туманной кисеей, исчезающей на глазах. Течение было медленное, вода текла тихо и размеренно. Мимо берега лениво проплывали потемневшие от воды коряги, крупная щепа и комки спутанных водорослей. Иногда волна, всплескивая, ударялась в резиновый борт. Пару раз мелькнули и пропали протоки, укрытые ветвями плакучих ив, склонившихся над водой. Кончики ветвей робко касались поверхности реки. Несколько раз налетали резкие порывы ветра, старавшегося сорвать фуражку с головы Кузнецова. Николай только потуже натянул на макушку головной убор, взявшись пальцами за козырек. Ветер через минуту налетел с новой силой и, убедившись, что ему не завладеть новой игрушкой, больше не беспокоил. Справа мимо лодки проплыл островок, открывая желтую песчаную отмель, тянувшуюся вдоль берега. Волны лениво наползали на нее, оставляя после себя небольшие клочья пены и мелкий мусор. У зарослей камыша разведчиков атаковали полчища гнуса. Воздушные эскадры комаров на мгновение зависали над лодкой, выбирая себе жертву, и пикировали на людей волна за волной. Кровопийцы отстали только тогда, когда зеленая стена камышей осталась далеко за кормой.

Постепенно речка становилась более узкой, извилистой. За очередным поворотом реки Кузнецову почудилось, что завтра уже не надо будет нигде пробираться, выполняя очередное задание командования. Ему вдруг стало жаль офицерской жизни перекати-поля. Всю свою службу Николай верил, что наступит заветный завтрашний день, в котором его будет ждать что-то очень хорошее. Вера в этот день провела Кузнецова через белорусские болота, окружения в украинских лесах и бесконечные рейды по вражеским тылам. Он мог бы еще долгие годы брести, голодный и оборванный, почти без боеприпасов, с одним штык-ножом, веря, что когда-нибудь оно наступит, это «завтра»… Но оно никак не наступало.

Если верить карте, до Заповедного озера было полтора часа хода. Уже через полчаса плавания впереди показалась плотина бобров. Пришлось обходить. Десантники насилу перетащили лодку по берегу. Продвижение вперед давалось все труднее. Где-то отталкивались от дна веслами, где-то тащили волоком. Развелось бобров! Понастроили!

Серые утки вылетели из прибрежных кустов. Они с громким кряканьем покружились над лодкой и взяли курс на восток, синхронно хлопая крыльями. Петька вскинул автомат и повел стволом вслед за стаей птиц. У него и в мыслях не было стрелять по пернатым, он просто хотел отработать прицеливание и сопровождение летящей воздушной цели. Наткнувшись на внимательный взгляд голубых глаз командира группы, стажер смутился. Быстро опустив ППШ, Петруха сделал вид, что проверяет, не сбита ли мушка прицела; протер ствол рукавом гимнастерки, который тут же залоснился от оружейной смазки. Николай только хмыкнул и снова уткнулся в карту.

Речка извилистая, берега высокие. Нет возможности заглянуть вперед. За каждым поворотом видится разлив озера. Через три часа мытарств энтузиазма поубавилось даже у оптимиста Кузнецова.

– Если верить карте, осталось максимум полтора часа хода, даже с нашей скоростью! – Николай вертел в руках топографический листок, обернутый в целлофан. Он старался сориентировать его по сторонам света при помощи наручного компаса.

– Так мы уже проплыли все три! – сплюнул за борт сидевший на веслах Задов.

– Если плыть до упора, мы все-таки найдем озеро? – робко уточнил Петруха.

– Должны! – Ермак отличался краткостью и доходчивостью речи.

– А может, озеро всего лишь сказка, и нас заслали, чтобы это проверить? – не унимался стажер.– Держитесь, Лютый! Скоро откроется второе дыхание.

– Уже смешно. Ша! Бензин кончился.– Лева поднял весла над водой, намекая на то, что его пора сменить.

Ответить ему не успели, да и сменить тоже. Резиновая лодка, надутая до волейбольного звона, налетела на острый сук топляка. Она стравливала воздух через пробитый борт, шипя, как рассерженная гадюка.

– Ну, в добрый час,– выплюнул воду изо рта Кузнецов и двинулся в сторону ближайшего берега. Фуражка держалась на его голове, как приклеенная.

Разведчики, держа вещмешки над головами, выбрались за ним на песчаный береговой откос. Теперь никто не огорчался, что речка обмелела. Резиновую лодку бросили в воде. Подкачивать ее не было смысла, ремонтировать – нечем. Кроме того, все помнили, что именно в этой речке может обитать крокодил.

На берегу выжали одежду и развесили сушиться на ветках деревьев. Гранаты Лева положил рядом – так, на всякий случай. Десантники разлеглись на бережку, подставляя белые тела ласковому солнышку. Никто не возражал против незапланированного привала.

Не принимал солнечные ванны один Петруха. Он с ног до головы обмазался голубой глиной. Грязниться стажер стал после того, как Задов глубокомысленно изрек, рассматривая вымазанные сапоги: «Грязью исцеляют заболевания суставов, нервной системы, болезни кожи и многие другие недуги. Свиньи не дураки, а умнейшие животные». Правда, сам мазаться не стал. На шутку в стиле «я из Одессы, здрасьте» купился только стажер.

Филиппов, пока возился в глине, нашел челюсть животного с клыками. Кость была устрашающих размеров. Если ее поставить вертикально, то под ней мог свободно проехать всадник на лошади. Разведчики в гробовом молчании разглядывали находку. Задов не удержался и ударился в воспоминания:

– Помню, купались мы в детстве на Марьином лимане. Там еще мой дед резвился в молодости. Вода в нем грязная, почти черная. Место гиблое, сколько там народа потонуло. Мне дедушка говорил: «Там водяной живет. Под вечер выползает он оттуда и загулявшие парочки утаскивает. Поутру начнут искать людей – нет их, только трава помятая, бутылки, окурки, банки, бумажки»… Некоторые говорили – вранье это, а я вот верил, что водяной там живет. Родители наказывали: «Не гуляй, Лютый, у Марьиного лимана, а тем более не купайся, а то затянет тебя нечисть под воду»… – Задов замолчал, приглядываясь к здоровенному бревну, лежащему в воде у противоположного берега. Он приложил ладонь козырьком над глазами, чтобы солнце не слепило.– Слышь, Петя! Ты бы ополоснулся в речке. Глина засохнет, потом не отдерешь. А водичка – парное молочко.

Кузнецов пристально посмотрел на Задова. Разведчики не сразу отогрелись на берегу после вынужденного купания, и Лева определенно что-то затевал. Предприимчивый одессит ничего не делал просто так.

Петруха послушно зашел по пояс в воду и начал смывать глиняную корку с тела. Бревно медленно развернулось и теперь дрейфовало в сторону стажера.

– Бог ты мой! Гляньте! – заголосил Ермак и бросился за алебардой.

Бревно стремительно набирало скорость и приближалось к любителю грязевых ванн. По обе стороны от зеленой торпеды вскипели буруны. Расстояние между хищником и его обедом сокращалось.

– На берег! Быстро! – закричал Кузнецов, хватаясь за бок. Вот досада! Вместо привычной кобуры пистолета пальцы нащупали резинку от трусов.

– Ась? Чего? Не слышу, говорите громче! – Филиппов повернулся к товарищам.

Одну руку он приставил к уху, чтобы лучше слышать. Мизинцем другой он выковыривал глину из уха. Услышав от Левы про целебные свойства грязи, он решил заодно улучшить свой слух. Настоящий разведчик должен хорошо слышать.

За его спиной крокодил уже начал раскрывать широкую пасть, полную клиновидных зубов. Задов впал в ступор и только моргал, глядя из-под ладони. События развивались гораздо быстрее, чем он предполагал.

Кузнецов прикинул расстояние до оружия. До кобуры с пистолетом он не успевал добежать. Николай схватил с берега гранату и выдернул кольцо чеки. Ребристый стальной шар полетел в крокодила.

У обычного человека скорее всего ничего бы не получилось, а Николай на фронте играючи забрасывал гранату в амбразуру дота, размером не больше форточки. Пасть крокодила больше напоминала распахнутое настежь окно. Лимонка точно угодила в зубастый рот. Крокодил захлопнул челюсти.

Бу-у-ум!.. Над рекой гулко пронеслось эхо взрыва. Из камышей взлетели перепуганные утки. Зеленую тварь разнесло в клочья. Останки речного монстра с бульканьем погрузились в воду.

Взрывной волной Петруху, чистого и отмытого, выбросило на берег, под ноги к Кузнецову. Он очумело стоял на четвереньках и по-собачьи тряс головой, вытряхивая из ушей воду и остатки глины.

– Николай Иванович, что вы сказали? Ничего не слышу! – взывал стажер к ступням командира группы. Теперь, после легкой контузии, он действительно слегка оглох.

– Одевайся! – Кузнецов сложил ладони в рупор и проорал еще раз в стриженый затылок.– Оде-вай-ся!

– Ты что наделал! Надо было подождать, пока на берег вылезет,– пришел в себя Лева.– Из него можно было сделать два роскошных чемодана! Я, промежду прочим, в отпуск собирался!

Прибежал Ермак с алебардой в руках. Он хмуро спросил:

– Задов! Ты кого-нибудь любишь, кроме себя?

– Я знаю, что такое любовь,– набычился Лева.– У меня аллергия на мед. От него сердце колотится как бешеное.

Кузнецов молча поднял с песка зеленый лоскут кожи.

– На, держи! Портмоне себе сделаешь! – в голосе слышалась неприкрытая издевка.

Все пошли одеваться. Загорать на берегу расхотелось. Пора было отправляться дальше. Время не ждет.

– Э-эх! Понимал бы чего! – Лева размахнулся и забросил кусок кожи с остатками мяса на середину реки. Шкуру крокодила сильно посекло осколками. Из этого лоскута кожи не то что портмоне – обложку для записной книжки не сшить.

К небу тянулись огромными ветвями редкие кедры на песчаном берегу. Вдали стоял темной стеной густой еловый бор.

Все оделись и теперь прилаживали на плечи лямки вещмешков. Кузнецов повертел в руках карту и произнес: «Напрямик через лес до озера рукой подать. Правда, иногда путь в обход короче». Он первым начал взбираться на пологий берег. Вслед за ним цепочкой двинулись остальные. На ходу спугнули в прибрежной траве какую-то большую птицу. Она вспорхнула и, шумно хлопая крыльями, влетела в лес, задевая густые ветви и сбивая шишки.

– Тетерев,– авторитетно заявил Петька.

– Дятел! – донеслось сзади. Колонну замыкал хмурый Задов. Он никак не мог смириться с потерей чемоданов.

Разведчики вошли в чащобу. В тайге стояла влажная духота, пропитанная лесной прелью. Переход из яркого солнечного дня в сумерки был резок, как щелчок невидимым выключателем. Переплетенные ветви деревьев пропускали мало света. Под лесным пологом царил полумрак. Деревья росли близко друг к другу. Из буйной поросли папоротников и колючих кустарников вздымались острые сучья бурелома.

Петруха перевесил автомат с плеча на шею. Так он чувствовал себя намного увереннее. Стажеру за каждым кустом мерещился крокодил, а за некоторыми деревьями – по два. Он шел след в след за Кузнецовым. Командир группы настороженно прислушался. В лесу стояла необычайная тишина. До этого десантников на всем пути сопровождал густой шум тайги: голоса птиц, мелких зверюшек, шорохи веток, гул ветра. Сейчас не было ни звука. Когда Николай резко остановился, Петька со всего маху ткнулся стволом ППШ ему в спину. Кузнецов обернулся и удивленно поднял брови. Автомат у Филиппова был снят с предохранителя, а палец лежал на спусковом крючке. Николай хорошо помнил, что может сделать с человеком выпущенная в упор автоматная очередь. Он осторожно отвел руку стажера вниз, а потом аккуратно поставил автомат на предохранитель. Только после этого он рискнул повернуться к Петрухе спиной.

Остановка движения произошла из-за того, что командир группы наткнулся на гнилой пенек, изъеденный муравьями. Пенек был разворочен в труху медвежьими лапами: на ближайших деревьях зияли свежие отметины когтистых лап хозяина тайги. Дальше пошли с предельной осторожностью.

Неожиданно разведгруппа вышла на поляну. Даже не поляну, а так, аккуратный пятачок посреди зеленого моря тайги.

На большом камне посреди лесной проплешины сидела женщина. Хоть и шли разведчики «волчьим шагом», а не заметить их было трудно.

Женщина, скорее девушка, разговаривала сама с собой, оживленно жестикулируя. То на ноги вскочит, руками помашет, а потом обратно на камень усядется. Огонь, а не девка!

На деревенскую непохожа. Да и одежда на ней не для прогулок по дремучему лесу. Девушка была одета в сарафан из шелковой зеленой ткани в малахитовых разводах, такой переливающийся и гладкий, что его хотелось погладить рукой. Длинная коса словно приклеена к спине, не шелохнется.

– Чем дальше в лес, тем интереснее становится наш поход! – присвистнул Задов, поправляя сползшую на глаза папаху.

Услышав посвист, девушка от неожиданности подпрыгнула и стремительно обернулась. Увидев нескольких здоровых мужиков, красавица не испугалась. На ее лице появилась широкая улыбка. Посмотрела девка весело и говорит:

– Здравствуйте, добры молодцы! Подходите поближе. Поговорим.

– Некогда нам разговаривать! – Задову не нравилось, когда слабая половина действует нахрапом. Таких особ он опасался.

– Идите, дело есть! Авось пригожусь вам… или вы мне.– В голосе незнакомки прорезались командирские нотки.

Петруха сразу вспомнил ротного старшину товарища Сухова, а Задов – батьку Махно. Ермак никого не вспомнил из командиров, только жену, и сразу же пригорюнился.

– Не бойтесь! Плохого вам не сделаю! – Неуловимое движение, и девушка оказалась рядом. Мгновение назад она стояла у камня, а теперь подступила почти вплотную. Юркая, как ящерица. Зеленые глаза. Платье точно в тон, такое же изумрудно-зеленое. Встала, подбоченясь.

– Кого нам бояться? Мы хлопцы из заград… спецотряда,– за всех ответил Задов.

– Вот и славненько,– усмехнулась незнакомка.– Мне как раз такие мужчины и нужны, которые никого не боятся. А то все шарахаются, как увидят. Что у меня, шрамы на лице али морщины? Может, кожа лягушачья?

Кузнецов щелкнул каблуками и, коротко наклонив голову, представился:

– Пауль… Николай Кузнецов. Можно просто Коля. А вас, фрау?..

– Фройляйн! – кокетливо поправила девушка, теребя кончик косы.– Можно просто: Хозяйка Медных гор. Меня можно как угодно… звать-величать, добры молодцы! Один вообще Настенькой зовет.– Незнакомка понурилась.

– Мать честная! Хозяйка полезных ископаемых! Нелюдь, ящерка, каменна девка! – ахнул Ермак и поднес сложенные пальцы ко лбу, собираясь перекреститься.

– Только попробуй, старый хрыч! В камень обращу, мало не покажется! – Девушка зло зыркнула из-под бровей и сказала, внезапно сменив гнев на милость, воркующим голосом: – Ничто человеческое мне не чуждо.

– Малышка полна сюрпризов! – опешил Задов.

Кузнецов уже понял, о чем дальше пойдет речь. Он устало спросил:

– Настенька, что ты хочешь? Точнее, что тебе от нас надо? Говори быстрее, не томи.

– Колечек обручальных у вас на пальцах я не вижу,– затараторила девушка.– Приданое у меня царское: алмазные трубки, рубины, топазы, медь, никель, алюминий…

Перечисляла она долго. Кузнецов успел вспомнить всю таблицу Менделеева, благополучно забытую сразу после школы.

– Ну, так как насчет женитьбы? – Она безостановочно строила глазки всем по очереди, игнорируя Ермака. Было видно, что Петруха ей глянулся особо.

– А лицензия на вывоз слитков есть? – поинтересовался Лева, с тоской оглядываясь по сторонам. Ежу понятно: кроме драгметаллов, у Хозяйки за душой ничего нет.

– Вы прямо говорите, не юлите. Берете меня замуж или нет? – Лицо девушки стало мрачнее грозовой тучи.

– Кто тебя Настенькой зовет? Друг сердечный? – полюбопытствовал дотошный Кузнецов.

– Он! – совсем спала с лица Хозяйка.– Он, Данило-мастер.

– Не люб? – встрял Ермак.

– Еще как люб! – топнула ножкой Хозяйка.– Да только он с утра до вечера и с ночи до утра от станка не отходит. В горе сидит, каменную чашу, дурман-цветок режет. Весь малахит извел. То ему стебелечек не нравится, то листочки кривые вышли. В последний раз узор не понравился. Все красоту в камне ищет, ничего и никого вокруг не замечает. Все пещеры каменными чашами заставлены. В спальню бочком протискиваюсь.– При упоминании о спальне она расплакалась. Слезы так и закапали. Словно камешки зеленые прозрачные на землю падают. Дзинь-дзинь!..

– Нашла из-за чего реветь! – Задов начал успокаивать истомившуюся плаксу, благоразумно не подходя на расстояние вытянутой руки.– Все понятно. Чувства притупились, быт засосал. Надо всколыхнуть сердце. Чтоб как в первый раз!

– Легко сказать! А как сделать? – Девчушка хлюпнула носом. Лицом молода, а сколько лет, не угадаешь. Может, без года вечность? Глаза на мокром месте, как у обыкновенной девки.

Тут Лева удивил всех: и незнакомку, и товарищей по оружию.

– Чтобы оживить чувства,– он назидательно поднял вверх палец,– тебе, красавица, вместе с Данилой-мастером надо попробовать сыграть в ролевые игры.

– А-а?..– не поняла потенциальная невеста.

– Ролевая игра – это когда все участники принимают и исполняют определенную роль в воображаемой ситуации. Действуют соответственно своим фантазиям в рамках отведенной роли.

– О-о-о! – Красавица томно закатила глаза.– У меня много потаенных задумок.

– Каждый участник ведет себя как хочет, играя за своего персонажа. Например, тебя зовут Хозяйка. Статус соответствующий. А в игре ты будешь госпожой. Властной и доминирующей!

– Дом… домна? Сталь варить? – захлопала длинными ресницами красотка.– Не-а, я не сталевар. Не подходит!

– Лучше! Намного лучше! Закачаешься! Доминировать – значит повелевать и унижать!

– Ну-ка, ну-ка! – Она хищно подалась всем телом к Леве.– С этого места поподробнее.

– Можно и даже нужно обижать, связывать, хлестать, переодевать в девчонку…

– А березовыми розгами, вымоченными в соляном растворе, можно?! – на белых, как мрамор, щеках Хозяйки, а может, уже Госпожи, выступили красные пятна румянца.

– Можно хоть плеткой-семихвосткой! Можно в кандалы! Все можно! Имена себе новые придумайте, позвучнее.– Разошелся не на шутку Задов. Спохватившись, добавил: – Сильно не увлекайтесь. Делайте перерывы. А то до членовредительства дело может дойти.

– Подходит! – О женитьбе девушка уже не вспоминала.– Это по мне.

Не попрощавшись, она ломанулась в лес, не разбирая дороги. Из чащобы донесся срывающийся звонкий голос, затихающий в тайге: «На цепь! В железо! В девчонку-у-у!»

– Лева! Вы открылись для меня с неожиданной стороны.– Кузнецов не скрывал удивления, что было необычно. Непроницаемая маска невозмутимости давно стала единственным лицом профессионального разведчика с довоенным стажем.

– Приговорил мужика! – Ермак сплюнул под ноги одесситу.– Ты представляешь, какие тараканы у нее в голове водятся? Во-о! – Он развел руки широко в стороны, показывая размер предполагаемых насекомых.

– Лютый – это ваше роле-роликовое имя? – к Петрухе вернулся дар речи.

– Нет. Василиса меня по-другому кличет… Лютиком.– Лева, потупившись, смотрел в землю.– В отряде никому не рассказывайте. Ладно? – еле слышно попросил он.

– Смотри, доиграешься.– Ермак переложил алебарду с плеча на плечо.– Лю-у-утик!

Разведчики наискосок пересекли поляну и скрылась в лесу. На камне сидела, провожая их взглядом, большая изумрудная ящерица с оторванным хвостом, больше похожая на малолетнего варана. В темных глазах-бусинках плясали веселые искорки.

Далеко путешественники не ушли. Выдерживая направление по стрелке компаса, группа уткнулась в стену бурелома. Поваленные деревья лежали сплошной стеной, ощетинившись обломками острых, как пики, сучьев.

Кузнецов сдвинул фуражку на затылок. Он задрал голову, рассматривая верхний край возникшей перед ними естественной преграды… Или засады? Очень грамотно повалены деревья, но переплетены силой нечеловеческой.

– Пойдем в обход? – подал голос Петруха.

– Уже пришли! – раздался бас.– Стоять, зорька!

Бурелом напротив них вспух бугром хвороста. Сучья зашевелись и раздвинулись в стороны. На свет божий вылезли три угрюмых мужика на одно лицо. Они представляли собой диковатое зрелище. Длинные спутанные волосы спадали на плечи. Лица заросли бородами до самых глаз. Из волос торчали засохшие травинки, сучки и клочья сухого мха. Одеты они были в кафтаны, латаные-перелатаные. Дыры зашиты неровными мужскими стежками. С первого взгляда было ясно: незнакомцы давно привыкли обходиться без женского пригляда. Дремучий таежный люд.

Мужики сжимали в узловатых руках корявые, под стать их владельцам, дубины. Концы дубин щетинились ржавыми гвоздями. Явно военно-инженерная мысль давно не посещала эти глухие места. Смотрелись мужички не лихими разбойниками, а бомжами, заблудившимися в лесу. Один флегматично жевал кисть кислой рябины. Лицо перекашивало судорогой так, что глаза съезжались к переносице. Но мужик продолжал упрямо двигать челюстями и громко чавкать. Видать, оголодал в лесу.

Тот, что постарше, шагнул вперед и повторил:

– Приехали, говорю! – и обернулся назад, проверяя, на месте ли подельники. Группа поддержки хранила молчание.

Разведчики скептически рассматривали троицу. Они привыкли к достойным противникам. Незнакомцы своим внешним видом вызывали не страх, а скорее жалость пополам с брезгливостью.

– Эва, убогие! Как вас звать-величать? – насмешливо спросил Задов.– Учтите, я сегодня милостыню не подаю.

– Ишь ты, какие любопытные попались,– удивился главарь. На «убогих» он не обиделся, пропустив обидный эпитет мимо ушей. Видать, так их называли не в первый раз, а может, главарь был согласен с таким обращением.– Зачем вам знать? Порчу навести удумали, ироды?

– Не-а! Мы не колдуны. Вы, товарищи, совсем здесь одичали,– встрял стажер.

Ермак снял с плеча алебарду и тихо, спокойно пояснил:

– Когда вас похороним, надо что-то на могилках написать. Типа «лежит раб Божий Пупкин»! Чтоб все по-людски, чин-чином.

– А-а-а! – Главный оперся на дубину, степенно оправил бороду и представился: – Наф Фаня! – потом ткнул рукой по очереди в остальных.– Средний брательник Нуф Фаня и наш младшенький Ниф Фаня.

– Братья! – удивился Ермак и спросил: – Хунхузы? Больно имена у вас чудные.

– Когда маманя нам метрики выправляла, писарь пьяный был. Мы привыкли.

– Путники, кого хоронить-то собрались? – полюбопытствовал средненький. Он доел рябину и теперь вытирал пятерню о волосы. Даже в лесу надо соблюдать гигиену.

Ответить ему не успели. По тайге пошел гул. Сквозь деревья ломился кто-то огромный и сильный, только треск стоял. Невидимый нарушитель тишины приближался. Петруха снял автомат с предохранителя и спрятался за спину Кузнецова. Николай отточенным движением расстегнул кобуру. Ермак поплевал на ладони и половчее перехватил алебарду. Задов сжал в правой руке никелированный дамский браунинг, в левой – последнюю гранату. Треск приближался. Уже слышно было тяжелое дыхание, а временами – рычание с подвыванием. Братья-разбойники пятились к деревьям. Кого собирались хоронить, было уже неинтересно.

Из кустов вывалился детина ростом с каланчу, косая сажень в плечах. Светлые волосы перехвачены на голове тонким кожаным ремешком, на ногах новые лапти из свежего лыка. Одет он был в зеленый сарафан. Женское платье было явно с чужого плеча: подол даже не доставал до коленей волосатых ног. Рукава топорщились, не прикрывая предплечий. На лодыжках и запястьях гремели остатки порванных цепей. На шее переливалось всеми цветами радуги ожерелье из крупных самоцветов. В кулаках Данило-мастер сжимал зубило и внушительных размеров молот, более годный кузнецу, чем камнерезу. На оголенных руках вспухли свежие красные полосы от ударов розгой или плеткой. Свежие следы на глазах багровели, отдавая в синеву. Значит, били недавно. Только что. На щеке подсыхали царапины от когтей ли, ногтей – не разобрать. Видно было, что досталось от души.

Пребывал он явно в растрепанных чувствах. Тяжело дыша, детина переводил взор с одного на другого стоящих перед ним людей. Лихорадочно блуждающий взгляд стал наконец осмысленным. Он заревел на весь лес, вопрошая:

– Кто надоумил? Твари! Кто-о-о?!

Задов не мог оторвать глаз от многопудового молота. Он лихорадочно соображал, что предпринять. Кувалдой его пока еще ни разу в жизни не били, и особого желания это испробовать Лева не испытывал. Выход из ситуации тут же нашелся. Он вытянул руку в сторону вжавших головы в плечи братьев:

– Они!!!

– Мы?! – возмущенно переспросил старший.

Правильно, а главное, вовремя заданный вопрос может спасти, а может, наоборот, погубить. Разбойничек туго разбирался в семантических особенностях родной речи. Учите русский язык! Пополняйте словарный запас, если решили выйти на широкую и скользкую дорогу лесного бандитизма. Гоп-стоп – это не одно и то же, что гопак.

– А-а-а! Су-уки! – рванулся к ним детина в зеленом сарафане. Вопросительное «мы» он принял за утверждение. На интонации он не обратил внимания. Душа бурлила и клокотала.– Сволочи! Порешу!..

На их счастье, он бил кулаками, а не зажатыми в них инструментами. Несколько ударов, пара пинков – и разбойнички валялись на истоптанной земле. О своих дубинах они и вспомнить не успели.

– Хорошо-о-о! – Мужик, зло улыбаясь, разглядывал поверженных.– Три новых игрока. Вот пойдет потеха! – Он осторожно подул на предплечья. Ссадины болели и ныли.

– Вы так из-за платья расстроились? – осторожно поинтересовался Задов. Пистолет и гранату он предусмотрительно не убирал.

– Нормальный сарафан! Перешить малость придется. В плечах тесноват, в бедрах широк. Ничего, приталим! – Данило-мастер поправил ожерелье на шее и подозрительно спросил: – Вы с этими?

– Первый раз видим! – горячо заверил Лева.– Вылезли из бурелома. В засаде сидели. Ни «здрасьте», ни «как поживаете», сразу стали предлагать всякие гадости. Давайте поиграем, то да се, подмигивают. Срамно слушать! Они тут в лесу совсем одичали. Оторвались от заповедей. Может, больные, сбежали из госпиталя?

Один из лежащих на земле шевельнулся и слабо застонал.

– Ничего! Подлечим! Я буду доктором! – Данило подбросил молот в воздух и легко поймал. Немного подумав, камнерез бросил и молот, и зубило на землю. Затем сгреб в охапку бесчувственные тела. На прощание он коротко бросил разведчикам: – Инструмент не трогайте. Потом вернусь, заберу… Ходят тут всякие, а потом вещи пропадают!

С этими словами и разбойниками на руках он скрылся в густом кустарнике, там же, откуда появился с таким шумом.

– Дела! – Кузнецов поправил фуражку.– Не лес, а проходной двор. Шагу ступить нельзя, чтобы на кого-нибудь не наткнуться.

Шли гуськом, стараясь двигаться бесшумно. Все, что могло греметь, тщательно подвязали и подогнали. Особой стала и походка: ступня ставилась перекатом с пятки на носок, чтобы не хрустели ветки под ногами.

Кузнецов разбил группу на пары. Если верить карте, они должны быть на подходе к озеру. Мелкие группы наименее уязвимы для обнаружения. В том, что лес полон сюрпризов, десантники уже успели убедиться.

Себе в напарники Николай выбрал стажера, за которым надо было постоянно присматривать, чтобы тот не попал в очередной переплет. Задов и Ермак составили вторую пару. Ерофей Павлович от назначенного напарника оказался не в восторге, но смолчал, только пригорюнился и сжал ни в чем не повинную бороду в кулак. Лева только хмыкнул, не рискуя обсуждать приказы командира.

Кузнецов вполголоса сообщил товарищам: дальнейшее передвижение по двое может происходить в произвольном порядке: как в колонну, так и шеренгой. Главное – не терять из виду своего напарника и хотя бы одного человека из другой двойки. При движении обязательно делать остановки через три-четыре минуты, чтобы оглядеться и послушать лес.

Закончив короткий инструктаж, Николай указал направление движения. Разведчики безмолвными тенями шагнули в зеленый сумрак леса.

Через несколько километров во время очередной остановки Николай заметил, что Ермак призывно машет им рукой, схоронившись за пышным кустом боярышника. Рядом с ним на земле лежал Лева, замаскировавшийся под кочку. Маскировка заключалась в том, что он воткнул себе в папаху несколько сорванных по пути развесистых веточек клюквы с ягодами. Кузнецов жестами подозвал Петруху. Они, пригнувшись, подошли ко второй двойке, распластавшейся на земле, и залегли за кустом. Кузнецов вопросительно посмотрел на Ермака.

– Глянь-ка! – Ерофей осторожно наклонил ветку боярышника.

В просвете между веток стал виден берег. Двойка Ермака первой обнаружила Заповедное озеро. Они добрались до конечной точки маршрута, обозначенного на карте. Хорошая новость, если бы не одно «но»: их опередили, причем намного. На песчаном пляже было установлено несколько больших палаток. Между ними в берег были врыты грубо сколоченные столы из неоструганных досок. Рядом горел костер, над которым висел большой пузатый котел с закопченными боками. За кашевара был тролль в грязном засаленном фартуке. Он флегматично помешивал боевой шипастой палицей пахучее варево.

На столах были составлены в стопки немытые алюминиевые тарелки, свалены в кучу ложки и несколько разделочных ножей. Все это было похоже на рыбацкий лагерь с той лишь разницей, что вокруг было полно мусора, как на помойке. Да и тролли – настоящие сухопутные крысы. Дети суши всегда стараются держаться подальше от любого водоема и никогда по доброй воле не подойдут даже к луже. Значит, кто-то смог их заставить находиться рядом с озером? Кто-то грозный и влиятельный, кому отморозки не посмели отказать?

Палатки не представляли собой ничего интересного. Обыкновенные брезентовые тенты на веревочных растяжках, привязанных к колышкам, почти белая ткань, выгоревшая на солнце. Вдалеке по озеру лениво плыла цепочка лодок, низко сидящих в воде. Между ними тянулся невод. На поверхности была отчетливо видна его верхняя граница, обозначенная белыми буйками. Они плыли над водой, как чайки, изредка резво ныряя в глубину, но тотчас всплывая на поверхность.

У обреза воды на шестах из срубленных тонких стволов березок сушились сети, образуя причудливый лабиринт, колышущийся на ветру. Колья втыкали без всякого порядка, как бог на душу положит, а потом натягивали между ними сети. Рядом с сетями лежала перевернутая вверх дном шестивесельная лодка с большой пробоиной по центру днища.

Тем временем тролль вытащил из котла импровизированную поварешку. Он решил снять пробу с еды, осторожно облизав острые шипы. Налетевший порыв ветра донес до разведчиков тошнотворный запах пахучего варева. Сразу же захотелось зажать нос и бежать без оглядки. Задов уткнулся носом в траву и начал дышать ртом. Остальные разведчики терпели, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не выдать себя. Ветер поменял направление, и дышать стало легче, только в горле немного першило. Лева поднял лицо из травы. Он перевернулся на бок и вальяжно лежал, опершись на локоть и жуя травинку. Петруха протянул к нему руку. Стажер хотел сорвать ягоду клюквы с веточки, воткнутой в папаху, но, наткнувшись на Левин принципиальный взгляд, передумал.

Кузнецов с удивлением рассматривал открывшуюся взору картину. Он привык, что во вражеском тылу десант работает бесшумно и скрытно, не оставляя после себя следов. Его вообще как бы не существует в природе. Никаких костров, пустых консервных банок, сломанных веток, сорванной паутины. О том, чтобы закурить, не могло быть и речи. Об этом можно было только помечтать, но не вслух, а про себя. Чужаки же орудовали на берегу как у себя дома, без оглядки или намека на осторожность. Разведгруппа Кузнецова, наоборот, была вынуждена вести себя на своей территории как в глубоком вражеском тылу. Английская поисковая экспедиция чувствовала себя вольготно и обустроилась на берегу с незамысловатым намеком на комфорт. То, что это были англичане, не вызывало сомнения. Тролли были исконными обитателями Туманного Альбиона.

Увиденное вызвало у Николая легкую оторопь и глухое раздражение. Расклад не устраивал разведчиков, и надо было срочно менять обстановку в свою пользу.

Заросший густой шерстью повар снял с головы давно не чищенный шлем и зачерпнул им густое варево. Шумно отфыркиваясь, он начал хлебать тошнотворную похлебку, запрокинув голову. Было хорошо видно, как двигается кадык на мохнатой шее. В несколько мощных глотков импровизированная посуда была опорожнена. Грязные миски на столе тролль проигнорировал, наверное, побрезговал. Удовлетворенно рыгнув, кашевар водрузил шлем обратно на макушку. Склонив голову набок, он с блаженной улыбкой прислушивался к своим ощущениям, ласково поглаживая широкой пятерней пузо, выпирающее из-под фартука. Тролль, похоже, собрался опять снять шлем, чтобы побаловать себя очередной порцией добавки, но его планы нарушил высунувшийся из ближайшей палатки рыцарь в полном боевом облачении. Доспехи сверкали, как хорошо начищенный самовар у хозяйки, ожидающей гостей.

Лагерь не был безлюден, как могло показаться со стороны. Тролль заметил рыцаря и поспешно отдернул лапу от шлема. Он схватил палицу, которой мешал варево и попытался браво отсалютовать. Приветствие чуть не закончилось увечьем. Повар чудом не выколол себе правый глаз острым шипом, отделавшись громким гулом в ушах от молодецкого удара палицей по шлему.

Рыцарь собрался что-то сказать и даже успел открыть рот, но тут шаловливый ветерок шибанул в лицо благородного воина ядреным запахом полевой кухни. Бронированный командир поспешно опустил лязгнувшее забрало и, зажимая прорези шлема латными перчатками, поспешно скрылся в палатке. Судя по звукам, доносившимся изнутри брезентового домика, его тошнило. Успел он снять шлем или нет, неизвестно.

Лагерь поражал безлюдьем. Не было видно ни часовых, ни патрулей. Похоже, вражеская экспедиция была уверена в своей безнаказанности. А может, остальных, свободных от лова чудо-рыбы, разогнал запах стряпни? Сомнений в том, кого ловили конкуренты в Заповедном озере, у разведчиков не было. Судя по всему, волшебную щуку поймать пока не удалось.

Взгляд Кузнецова зацепился за необычное сооружение. Из песка торчала выложенная из небольших валунов двойная спираль, около десяти метров в диаметре, образуя примитивный лабиринт. Со стороны было хорошо видно, что, если двигаться между извивами каменного серпантина, идущий пройдет почти полный, но так и не замыкающийся круг и попадет в центр лабиринта – в тупик, откуда уже нет выхода, кроме как повернуть обратно. Точно посередине возвышалась подкова из пяти черных камней высотой в человеческий рост, стоящих вертикально. Черные монолиты да и все остальные валуны густо поросли цветущим вереском и медовым лишайником. Такая растительность никогда не водилась в местных широтах и была характерна скорее для Англии или Шотландии. Камни и облюбовавшая их флора были чужеродным вкраплением в природу Заповедного озера, внося своим присутствием диссонанс в красоту таежного края. Незамысловатая конструкция из булыжников как бы вбирала, втягивала в себя взгляд. Кузнецов тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он заметил, что Ермак и Задов тоже стараются не смотреть в сторону лабиринта. Для чего он был устроен? Какую задачу ставили перед собой неведомые военные архитекторы? Вопросов накопилось много. Осталось найти того, кто все объяснит.

Подробные ответы на остальные вопросы им мог дать только «язык». Кузнецов лихорадочно прокручивал в голове варианты захвата. Полевой лагерь только на первый взгляд выглядел пустым. В обманчивости безлюдья они успели убедиться, когда из палатки выглянул рыцарь в полном латном облачении. Чтобы вступить в бой, ему достаточно вытащить меч из ножен. А хорошая броня легко выдержит очередь из автомата. С такими ввязываться в ближний бой – себе дороже. Еще не факт, что тролль, готовивший вонючую баланду, не являлся приманкой. Не стоило сбрасывать со счетов возможность замаскированных «секретов» в густых зарослях, окружавших лагерь со стороны леса. Чтобы импровизировать, Николаю был нужен шаг со стороны врага. Ну, хотя бы шажок. И этот шаг сделал незадачливый повар. Тролль уже собрался зачерпнуть снятым с головы шлемом вторую порцию, как его скрутило в три погибели. Выпавший из лап шлем, заменявший посуду, откатился по песку в сторону от котла. До разведчиков, схоронившихся за кустом боярышника, донесся печальный звук «у-урр». Определить, урчит ли это похлебка в животе у тролля или это стон сквозь стиснутые клыки, было нельзя. Наблюдая картину переваривания, Задов вполголоса прокомментировал: «Посолить забыл. Так всегда с Хохелом бывает, когда он еду в офицерской столовой готовит. Главное в этом деле – специй и перца побольше сыпануть, тогда есть можно. Во-о-от, сейчас в сортир побежит».

Николай приложил палец к губам. Он не мог позволить Леве нарушить маскировку группы. В голове обер-лейтенанта созрел план. Осталось только воплотить его в жизнь, но это уже было делом техники и сноровки.

В подтверждение Левиных слов жертва собственной стряпни и обжорства метнулась в сторону леса. Тролль быстро ковылял на трех лапах, четвертой бережно придерживая живот. Потом он выпрямился и перешел на неровный бег, срывая по пути широкие лопухи. Не сбавляя скорости, повар вломился в кусты, над которыми виднелась остроконечная крыша шалаша, служившего походным туалетом.

Командир группы махнул рукой товарищам, подавая условный сигнал «за мной», и пополз в сторону шалаша, где уединился незадачливый повар.

– Будем резать? – деловито осведомился Задов, вытаскивая из кармана бриджей маленький перочинный ножик. Вместо лезвия Лева выдвинул штопор. Иногда руки у него действовали самостоятельно, повинуясь глубинным сигналам мозга. Дрессировщик Дуров называл это условным рефлексом.

– Будем брать! – прошипел Кузнецов, недовольный излишней болтливостью подчиненного.

Командиру группы часто приходилось брать «языка» еще во время войны. Он выполнял эту важнейшую для разведчика работу и самостоятельно, и вместе с партизанами. Самыми урожайными местами были мусорники и отхожие места. Несмотря на строгие предупреждения, записанные в инструкциях и изучаемые во всех армиях мира, военнослужащие постоянно повторяют одну и ту же ошибку: об этих самых местах вспоминают по мере возникновения потребности в них, забывая немедленно после использования. Невозможно подсчитать, сколько вояк было похищено при посещении мест общего пользования. Служивый человек отлучался на пять минут и исчезал навсегда.

«Языка» брали в плен бесшумно, живым и по возможности невредимым, то есть не сильно покалеченным. Захват можно было проводить не обязательно методом непосредственного нападения. Во все времена в ходу были чисто охотничьи способы: петли, капканы, волчьи ямы и другие изощренные ловушки – всех не перечислить. На берегу озера на ловушки не было времени.

Разведчики бесшумно ползли в сторону шалаша, сливаясь с травой. Если хрустнет под ними хоть одна хворостинка, то вся операция пойдет прахом. Главное в работе разведчика – бесшумность и расторопность. Напасть на тролля надо было внезапно, действуя наверняка. Замешкается один – подведет всех.

Десантники затаились недалеко от шалашика. Потянулись томительные минуты ожидания. Тяжело ждать, когда в душе горит охотничий азарт. Общались друг с другом при помощи мимики. Задов корчил страшные рожи, соответствующие, по его разумению, обстановке. Петруха сводил глаза к переносице, стараясь увидеть собственный нос и рискуя заработать косоглазие. Это ему быстро наскучило, и он высунул язык, пытаясь им достать кончик носа. В руке он сжимал носовой платок, будущий кляп для затыкания рта, точнее, пасти. Ермак вытащил из вещмешка моток веревки для связывания пленного. Все были наготове.

Наконец томительное ожидание закончилось. Повар, тяжело отдуваясь, вылез из шалашика. По выражению его морды стало понятно, что тролль находится в гармонии с окружающим миром. Жертва обеда собственного приготовления, блаженно пофыркивая, вломилась в заросли малинника. Тролль начал объедать красные ягоды, стряхивая их в широкую лапу. Несколько крупных малинок упало мимо, на землю. Тролль не поленился нагнуться за ними. Его усердие было вознаграждено: он увидел перед своим носом две огромные синие ягоды голубики. Тролль потянулся к лесному лакомству.

Ягоды мигнули. Кузнецов, спрятавшийся в кустах малины, не удержался и еще раз моргнул. Любой на его месте не выдержал бы, когда к лицу тянется мохнатая грязная лапа, измазанная красным соком.

Тролль замер, натужно сопя. Ему еще ни разу в жизни не попадались моргающие ягоды… Но это были цветочки, все самое интересное было впереди…

Николай не собирался долго играть с поваром в гляделки. Тот мог опомниться в любую минуту и заголосить, поднимая тревогу.

Можно было ударить противника лбом в морду, но на нем был шлем, о грязный край которого легко рассечь собственную голову. Николай захватом руками под колени сшиб тролля на спину. Бросая, он поддернул ноги врага вверх, чтобы тот крепче приложился затылком о землю, но шлем смягчил удар. Повар тут же перевернулся на живот и попытался лягнуть командира группы. Пятка попала в пустоту. Кузнецов в последний момент увернулся. Тролль попытался подняться. Николай ударил его сапогом в подколенный сгиб, заставив осесть обратно на землю, одновременно прижав противника к себе. Затем он обхватил его корпус ногами и соединил обе стопы у тролля на животе, зацепив их друг за друга. В это же время командир перехватил мохнатое горло правой рукой так, что локоть оказался под подбородком, и начал душить. Для усиления приема свою левую руку он наложил на запястье правой. Примерно через пятнадцать секунд тролль должен был потерять сознание. Секунды истекли, но мохнатая туша продолжала упрямо ворочаться под разведчиком, норовя стряхнуть его с себя, игнорируя приемы и захваты. Повар снова попытался встать на лапы, но был опрокинут ударом лезвия алебарды плашмя по голове. Ермак приемов не знал, поэтому действовал, как обычно,– просто и наверняка.

На этот раз шлем незадачливому кашевару не помог.

Разведчики заткнули открытую пасть кляпом из Петькиного платка, причем не очень глубоко, чтобы не задохнулся. Пленного прижали лицом к земле, сидя на нем верхом, загнули ему за спину руку и затянули на ней петлю, обмотав веревку пару раз вокруг запястья. После этого подтянули вторую руку, наложили ее сверху на связанную и обмотали разъединенные концы петли вокруг обеих рук. Чтобы не рисковать, ноги тоже связали, стянув петлей «набросом». «Языка» подхватили под мышки и поволокли в глубь леса. Замыкающим в группе захвата шел Кузнецов. Он поднял с земли сбитую во время схватки фуражку и настороженно огляделся по сторонам. Вокруг было тихо.

Лева и Ермак волокли связанного. Следом бесшумно двигались Кузнецов и Филиппов, заметая следы. Они аккуратно распрямляли примятую растительность. Петруха отдавал предпочтение цветочкам. Кузнецов, недовольно косясь на стажера, отличавшегося тягой к прекрасному, поднимал примятую траву. Разведчики с троллем в руках оставляли после себя настоящую просеку, сразу же бросающуюся в глаза. Кузнецов незаметно поморщился. Впрочем, была надежда, что у англичан, оставшихся на берегу, нет опытного следопыта. Да и горе-повара, наверное, хватятся не сразу. До обеда, который он готовил, было еще далеко. У разведчиков должна была быть хорошая фора. Оставалось оттащить пленного подальше от лагеря и допросить.

Когда за спиной остался почти километр бурелома, Кузнецов подал команду остановиться. Это расстояние он посчитал достаточным, да и возиться с примятой травой и ромашками уже не было сил.

Связанного тролля посадили спиной к широкому, в два охвата, дубу. Задов и Ермак тяжело дышали. Пот тек с них ручьями.

– У-у, боров! Отожрался на казенных харчах,– с ненавистью произнес Лева, вытирая рукавом тельняшки пот со лба.

– Пудов девять весит вражина, не меньше! – подтвердил Ермак.

Тролль ворочался на земле под деревом, невразумительно мыча с кляпом во рту. Ермак на всякий случай подергал веревки, проверяя узлы. Удовлетворенно хмыкнув, сунул повару под нос пудовый кулак. Тролль перестал дергаться и затих. Ему оставалось только злобно зыркать из-под сросшихся над переносицей бровей. Он по очереди переводил недобрый взгляд с одного разведчика на другого, силясь понять, кто это и что от него хотят.

Кузнецов сорвал травинку и теперь задумчиво жевал ее, пристально глядя на пленного. Он вспоминал все, что ему было известно о троллях. Всегда надо знать, с кем предстоит иметь дело, чтобы не совершить ошибок во время допроса и не добавить себе лишней работы. Знание особенностей психологии врага ускоряет оперативный процесс и делает его результативным. Вот Петруха стоит рядом, забыв от усердия закрыть рот. Его тоже надо поднатаскать. Стажеру пока не довелось сталкиваться с грязью жизни, которая присутствует всегда и везде, практически на каждом задании.

Пленного надо было допросить немедленно, пока тот не опомнился от стресса. Троллю надо дать понять, что его задача – уцелеть вот здесь и сейчас, пока его не пришибли на месте. На войне нет запрещенных приемов. Как показывал жизненный опыт командира группы, практически все пленные, за очень редким исключением, начинают говорить. Стучат, как дятлы, только успевай задавать нужные вопросы. Главное – запустить диалог.

Память услужливо подсказала основные характеристики пленного – типичного представителя троллей, низшего класса нечисти Островного графства. Николай вспомнил занятие по оперативной подготовке, когда внимание слушателей обращали на особенности психологического портрета представителей потенциального противника в смежных реальностях.

Тролли не так примитивны, как остальная нечисть. Они скрытны, изворотливы и хитры. Главная задача тролля любой разновидности – это выжить. Выжить любой ценой при самом неблагоприятном раскладе. Все заварушки рано или поздно заканчиваются, а тролли – нет, если, конечно, остаются целыми и невредимыми, а главное – живыми. Они инстинктивно собирают абсолютно всю информацию, попавшую в поле их внимания. Из нее эти мохнатые существа делают быстрые и безошибочные выводы. Тролли наблюдательны от природы, несмотря на маленький размер мозга, обладают способностью быстро сопоставлять факты и мигом просчитывать ситуацию. Их память феноменальна.

Пленный располагает информацией, полезной десантникам, но говорить правду скорее всего начнет только после применения к нему неспортивных методов, известных всем разведчикам. С троллем нельзя играть в психологические игры, особенно если он почувствует хоть малейший намек на то, что инициатива находится на его стороне. Психологически переиграть тролля невозможно – его мышление происходит не столько на логическом, сколько на интуитивном уровне. Его можно обмануть, но провести – никогда. Это особенно подчеркнул преподаватель с механическим протезом вместо правой руки. Когда лектор доверительно сообщил слушателям, что слабое место тролля, как и любого пленного, страх, он так шарахнул по столу, что столешница треснула. Видимо, в протез был вмонтирован мышечный усилитель, а сам педагог имел веские причины для личной неприязни к троллям. Именно страх перед равнодушной жестокостью обстоятельств делает всех сговорчивыми. Чем больше бравады у тролля снаружи, тем больше животного страха внутри. Эти создания не прочь повоевать, но только не с равным противником, и ни в коем случае – с более сильным. В любое время они готовы пограбить и поразбойничать, если чувствуют свою безнаказанность. Заскорузлое мышление жадного от рождения тролля определяется текущим моментом – выгодно ему или нет. В случае выгоды он всегда пойдет на сотрудничество. Еще можно сыграть на его обидчивости, мелочности и обычной пакостности, присущих не только нечисти, но и большинству людей. Слабые места и недостатки есть у всех. Они найдутся всегда и везде. Их надо только поискать. А вот эта задача как раз по плечу подготовленному оперативнику. Кузнецов больше ничего про троллей вспомнить на смог. Настало время переходить от размышлений к делу. Прорубаться сквозь чащу воспоминаний, признаться, надоело.

Пауза затянулась. Пришла пора приступать к «потрошению» пленного. Остальные члены разведгруппы были того же мнения. Николай выплюнул изжеванную травинку под ноги связанному троллю. Это было воспринято десантниками как сигнал к началу допроса.

– Ты боишься смерти, тварь? – спросил «языка» Ермак и смачно прихлопнул комара на шее. Не обращая внимания на сдавленное мычание тролля сквозь кляп, он продолжил размышлять вслух, одновременно снимая шлем с лохматой головы: – Отличная походная кастрюлька. Тебе уже без надобности, а нам в хозяйстве пригодится.

Тролль заворочался на земле, напрягая бугристые мышцы рук. Веревки держали крепко, только еще сильнее впились в тело.

В увлекательную игру включился Задов. Лева не любил оставаться на вторых ролях. Он вплотную подошел к троллю, приставил к выпирающему из-под засаленного фартука брюху штопор, выдвинутый из перочинного ножика, и внушительно произнес:

– Не трепыхайся, рыбка. Ты знаком с моим другом? – Штопор замаячил перед глазами пленника.– Нет?! Сейчас познакомишься поближе!

– Предлагаю договориться. Здесь и немедленно! – встрял Петруха, для важности выпятив грудь колесом.

Командир группы одобрительно кивнул. Стажер на глазах матерел. Взрослел юный волчонок, впитывая жизненный опыт.

Задов распалялся, специально доводя себя до состояния исступления:

– Никаких гарантий! Только мое слово держит тебя на земле. Соглашайся. Альтернативы нет! Ты наш со всеми потрохами и съеденным обедом. Рассказывай все как на духу. Ты с нами в одной лодке. Потонем вместе! Ты первый пойдешь ко дну… – На этом месте Лева осекся и удивленно замолк, размышляя, почему его занесло на морскую тему.

На помощь товарищу пришел Ерофей Павлович. Он проникновенно спросил тролля:

– Тебе приятно напоследок смотреть на наши рожи? («Язык» отрицательно затряс головой.) – То-то! Перспективы у тебя мрачные,– кивок в сторону Задова, угрожающе размахивающего штопором.– Мой ученый коллега обычно засверливает врагов насмерть. Эта маленькая слабость доставляет ему большое удовольствие!

– Вот и нет! – опешил Лева и спрятал перочинный ножик за спину.

– Вот и да! – Ермак выразительно подмигнул.– Все знают об этом.

– Клевета и ложь! – Лева уже успел позабыть о пленном. Ему никогда не нравилось, когда его обвиняли в военных преступлениях.– Мне доставляет маленькое удовольствие рыбалка, а большое – Василиса.

Ермак начал подмигивать одновременно двумя глазами. Со стороны это напоминало нервный тик. Кузнецов с возрастающим интересом наблюдал за подчиненными, флегматично жуя очередную травинку. Наконец до Левы дошло…

– Я просто следовал традициям, а заодно проверял «правило буравчика» из физики.– Добавив пафоса в голос, он процитировал: – Как гласит кодекс партизана, если враг молчит – его можно засверлить! И вообще, жестокость – понятие относительное!

– Неужели?! – Всегда непрошибаемый командир слегка опешил.

– Как здоровье вашей мамы? – встрял Петруха, давя на потаенные жалостные струнки.

Тролль горько заплакал, громко хлюпая носом. Слезинки успевали скатываться только до середины щеки, впитываясь в густую шерсть. Кузнецов доброжелательно кивнул. Клиент дозревал на глазах. Пришло время приступать к заключительной фазе допроса. Одним движением командир вынул кинжал из ножен, висящих на поясе. Николай в два шага оказался рядом с троллем. Пленный попытался отползти от разведчика, извиваясь связанным телом, как угорь на берегу. Не получилось, ему мешало дерево. Он уперся спиной в ствол, дальше хода не было. «Язык» замер, зажмурив глаза и втянув голову в плечи, полностью покорившись судьбе. Николай поднес кинжал к лицу тролля и неуловимым движением перерезал кожаный ремешок, фиксирующий кляп в пасти, чтобы его нельзя было выплюнуть или на крайний случай сжевать. Это зависело от фантазии или сытости пленного.

Тролль осторожно открыл один глаз. Убедившись, что встреча с вечностью откладывается, он с облегчением выплюнул изжеванный носовой платок Петрухи. Глубоко вздохнув, пленный набрал полную грудь воздуха и затараторил без остановки:

– Не брал, не участвовал, не ловил, не видел, не слышал, не знаю, не помню, не привлекался…

Он замолчал, после того как Задов вытащил из-за спины руку и показал ему штопор. Заткнувшийся тролль умоляюще смотрел на Петруху, безошибочно определив в нем самого доброго. Молчаливый Кузнецов интуитивно внушал ему безотчетный страх. Остальных он просто опасался. Особенно ученого в полосатой майке и с маленьким ножичком в руках. Зачем нормальному человеку таскать с собой ненужную вещь? Такая игрушка ни в бою, ни в плотницком деле не пригодится. Этой штукой можно причинять исключительно боль и страдания.

– Рассказывай по порядку. Начни с того, как вы здесь очутились,– наметил русло беседы Кузнецов.

Он пока не спешил убирать кинжал обратно в ножны, ободряюще поигрывая лезвием у лица связанного. Хищная полоска стали, весело сверкая на солнце, перепрыгивала из одной руки в другую. Со стороны могло показаться, что она живая, а человек в зеленой немецкой форме безуспешно пытается поймать ее ладонями.

Тролль не смог устоять перед обаянием ловкого собеседника, напомнившего ему вертлявого циркового фокусника из далекого детства.

Информация лилась из пленного без остановки. Кузнецов с трудом успевал вставлять уточняющие вопросы. Надо уметь отсекать ненужное. У «языка» в прямом смысле слова развязался язык. Он говорил и говорил, словно боясь, что его перебьют, не дав выболтать главное. Тролль тараторил, глотая окончания и перепрыгивая с одного на другое. Из всего услышанного у разведчиков сложилась ясная картина происходящего, украшенная всевозможными ненужными подробностями.

Оказывается, сооружение из камней на берегу является аналогом карусели. Проще говоря, это средство перемещения вражеского отряда коррекции реальностей Островного графства.

Давным-давно в Англии нашли каменный лабиринт, оставленный древним народом. После него в истории ничего не сохранилось, кроме этого полуразрушенного сооружения и нескольких невнятных мифов и легенд. Каменный серпантин был вкопан в земляной пол древнего святилища, посвященного миру мертвых. По этим спиралям, приближаясь к центру и совершая все новые и новые повороты, должны были проходить не люди, а души умерших, чтобы потерять ориентировку и уже никогда не найти выхода назад, в мир живых. Проще говоря, каменный лабиринт являлся жертвенником, открывавшим душам вход в иной, потусторонний мир (так мы привыкли говорить, понимая его как мир иных пространств и измерений). Это проход в другие реальности. Чтобы переместиться, достаточно пропеть старинную балладу. Для каждого мира – своя песня. Их определяли методом «научного тыка», то есть подбора. Раньше не обходилось без накладок. То ледяные великаны попрут из лабиринта, то хлынут полчища людоедов. Сейчас составлен официально утвержденный список баллад, открывающих проходы. Во время перемещения все держатся за руки, а поет один из шести разгулов, начальников английского отряда. Кто из них главный – непонятно. Они сами постоянно ругаются между собой, выясняя старшинство.

Чтобы попасть сюда, пели сагу о Джонни Кровавом Помидоре. Запевал разгул, остальные подпевали. Все имущество перли на себе, лодки в том числе. На берегу уже четвертый день. Не поход, а почти отдых. «Почти» – потому что с утра до вечера ловят рыбу. Надо поймать самую большую щуку в озере. На мелководье соорудили загон для пойманных рыбин. С ними занимается прикомандированный к экспедиции практикующий ученый маг. Чего он хочет добиться от щук – непонятно. Ходит по колено в воде, бормочет какую-то ахинею, трясет головой. И больше ничего. Сегодня с утра он даже из палатки не вышел. Говорят, мается желудочными коликами. Ученый слабак, не привык к походной еде. Работенка не пыльная: поставил сети, потом проверил их, пойманных щук определил в загон. И так целый день. На случай нештатной ситуации или опасности предусмотрен план экстренной эвакуации. У каждого члена экспедиции есть амулет на шее, начиная с командиров-рыцарей и заканчивая последним троллем-рыбаком. Достаточно повалить один из пяти камней в центре лабиринта, как сразу же откроется проход и всех, у кого есть амулеты, перебросит обратно в то место, откуда прибыли.

Половина личного состава на лодках рыбачат. Оставшиеся на берегу тролли под присмотром разгулов сидят в палатках. Их них составлена группа быстрого реагирования. В ее состав входят лучники, арбалетчики и легкобронированная пехота на случай неожиданного нападения. Повар не рыбачит вместе с остальными, потому что его сразу же укачивает, как только он садится в лодку. Поваром его назначили из-за врожденного косоглазия, что очень опасно в бою, в первую очередь для соплеменников.

Дальнейшие расспросы ничего нового не прояснили. Все ответы сводились к занудному скулежу тролля, что он больше ничего не знает, но готов сказать все, что ему прикажут. Допрос закончился, уткнувшись в логический тупик.

Пока Кузнецов размышлял над тем, как поступить дальше, Лева Задов, уворачиваясь от клыков рычащего тролля, нащупал у него под засаленным фартуком амулет в виде спирали из золотистого металла. Он уже собрался сорвать шнурок с шеи, но в последний момент передумал, встретившись с тяжелым взглядом командира. Кузнецов не одобрял мелкого мародерства. Задов сорвал веточку и начал, как ни в чем не бывало, отгонять от себя комаров, безошибочно летевших на запах теплого тела.

Разведчики переглянулись. Если бы они рискнули, то непременно попали бы в ловушку. Безлюдный на первый взгляд лагерь оказался хорошо подготовленной засадой. Одинокий повар у костра был приманкой.

Десантники отошли посовещаться в сторону от дерева, под которым лежал связанный пленник.

– Командир, что дальше делать будем? – Нетерпеливому Задову хотелось побыстрее выполнить задание и отправиться в законный отпуск.– Куда будем бить?

Кузнецов пожал плечами:

– В жизни главное не то, как ты можешь ударить, а какой силы удар сможешь выдержать. Все остальное намного проще, чем я думал. Втроем выдвигаемся к берегу. Петруха остается недалеко от тролля, но скрытно. Так, чтобы его не было видно…

– Зачем? – перебил Задов. Казалось, еще немного, и он начнет подпрыгивать на месте от нетерпения.

Николай поднял бровь. Он не любил, когда перебивают, не дослушав. Лева демонстративно прикрыл рот ладонью и замычал, изображая немого. Кузнецов продолжил:

– Товарищ Филиппов будет пугать из кустов тролля до тех пор, пока тот не начнет кричать от страха и звать на помощь. Группа быстрого реагирования услышит вопли и поспешит на выручку. По дороге она напорется на засаду, в которой будете вы оба. Задача простая – задержать англичан. Главное, выманить их из лагеря. Я тем временем сверну камни-перемещалки лабиринта. Откроется проход, и всю эту свору автоматически вышвырнет из нашей реальности. Победа будет за нами. Я очень на это надеюсь. Вопросы есть? – Командир группы обвел взглядом товарищей.

Лева открыл рот, собираясь задать вопрос, но Николай его опередил:

– Если вопросов нет, пошли, объявим приговор троллю. Петр, будете сидеть рядышком в кустиках и рычать, изображая хищное животное, когда мы уйдем. И чтоб понатуральнее, с душой. Справитесь, Филиппов?

Стажер, смущенно помявшись, ответил:

– Я очень хорошо мяукаю. В деревне никто меня не мог отличить от настоящего кота. Один раз чуть поленом не зашибли.

Командир мысленно выругался. Ставить в засаду необстрелянного стажера не входило в его планы. Оставалась слабая надежда, что тролли панически боятся кошек.

Четверка остановилась напротив тролля. Для нагнетания трагизма паузу держали почти по Станиславскому. Нужно было, чтобы грубый, низменный тролль проникся всем трагизмом ситуации, в которую попал, сунувшись мохнатым рылом на чужую территорию. Десантники разглядывали «языка» с некоторым удивлением, словно видели в первый раз.

Кладбищенскую тишину первым нарушил тролль. Он шкурой почувствовал, что сейчас решится его судьба, и жалобно заныл:

– Мои лапы чисты. Я простой повар,– заискивающе продолжал лепетать пленник.

По сценарию ответом должно было быть презрительное молчание, но торопыга и болтун Задов не выдержал и немедленно возразил:

– Видали мы таких поварят, в шлемах и с шипованными булавами. Между варкой и жаркой подрабатываешь гоп-стопом. А если в рану от твоей дубинки попадут остатки стряпни? Ты об этом подумал? Между прочим, отравленное оружие запрещено в этой реальности специальной конвенцией отрядов коррекции…

– Это во-первых,– прервал Леву Кузнецов.– Во-вторых, ловля рыбы без лицензии – государственное преступление. И, в-третьих, за нарушение двух перечисленных законов вы приговариваетесь к растерзанию дикими зверями под этим чудесным раскидистым дубом. Без права на помилование и подачу апелляции. Всего доброго, желаем напоследок насладиться острыми ощущениями.

– Смиренно и покорно прошу пощады,– завыл тролль.– Я больше не буду-у-у! Если развяжете, могу побожиться по-вашему, по-людски.

– Верим, что сможешь,– проникновенно согласился Ермак и, притворно вздохнув, развел руки в стороны,– но развязывать не будем. И вообще, как ты смеешь тратить наше время, заставляя слушать твой гнусный голос? Нытик! – фыркнул Ермак.

Разведчики повернулись и, не оглядываясь, зашагали в сторону лагеря на берегу. Пришло время вплотную заняться рыболовами. Напоследок тролль крикнул им в спину:

– Вы еще пожалеете!

– Да, да! Мы уже жалеем,– весело отозвался Задов, не оборачиваясь.

– Чтоб тебе учиться на одни двойки! – Тролль проклял напоследок стажера как самого молодого.

Петруха вздрогнул и втихаря перекрестился. На следующей неделе у него предстоял зачет по высокому моральному духу. Экзамен принимал комиссар отряда, известный зануда, славившийся мелочными придирками и отменным злопамятством.

Прежде чем скрыться в густых зарослях, разведчики услышали приглушенные расстоянием стенания пленника: «Моя жизнь и судьба постоянно в чужих лапах!»

Когда пленный уже не мог их видеть, разведчики разделились. Кузнецов приказал Петьке поменяться с Ермаком оружием. Для запугивания тролля автомат был не нужен, а алебарда годилась в самый раз. Стажер с тяжелой алебардой скрылся в кустах. Тимофеевич перекинул ремень ППШ через плечо, а подсумок с запасными дисками повесил на поясной ремень. Командир определил сигнал для сбора разведгруппы – два дымных столба на берегу.

Петруха шел назад, забирая в сторону по дуге. Он подбирался к троллю с тыла – так, чтобы тот ничего не заподозрил. Задов театрально хлопнул себя по лбу рукой и с возгласом: «Чуть не забыл свой ножик! Я на минутку»,– тоже повернул назад. Действительно, очень скоро он нагнал товарищей. Кузнецов ничего не сказал, хотя хорошо помнил, что Лева сунул перочинный ножик в карман бриджей, когда они уходили от дуба, под которым оставили пленника. Потом он корил себя за эту небрежность. За одесситом надо было присматривать не меньше, чем за неопытным стажером. Но это было потом, а сейчас нельзя было терять ни минуты драгоценного времени. Пропавшего повара могли хватиться в любой момент.

Разведчики не успели далеко уйти от места допроса, как до них донеслось пронзительное мяуканье с подвывом. Оно раздавалось на высокой ноте, недоступной нормальному человеку. Петруху, конечно, нельзя было считать обыкновенным, раз он был в отряде. Кошачий мяв жаловался на горькую долю и одновременно взывал к небесам, требуя не то парного молочка, не то теплой крови. Лева машинально подхватил с земли суковатую палку, но, опомнившись, разжал пальцы. Котов Задов не то чтобы не жаловал, просто недолюбливал. Животные мешали спокойно спать весной и постоянно воровали у Левы улов, который заядлый рыбак развешивал вялиться над крыльцом.

– Надо беречь психику окружающих,– дал оценку деревенскому самородку-имитатору Задов.

– Котик мартовский мяучит, взгляда вашего канючит,– промурлыкал под нос Кузнецов, с улыбкой сдвигая на глаза козырек фуражки.

Кошачьи крики сменили тональность и стали более требовательными и сердитыми. Тролль пока голоса не подавал, не реагируя на Петькину какофонию.

На подходе к вражескому лагерю разведчики обнаружили место, идеально подходящее для засады, рядом со старой звериной тропой.

Засаду готовили быстро, но тщательно. Место для нее выбрали так, чтобы английская группа быстрого реагирования была «зажата» рельефом местности. С одной стороны врага ограничивали колючие заросли облепихи, с другой – неглубокий овраг с крутыми скатами. После нападения англичане не смогут быстро рассредоточиться и тем более развернуться в боевой порядок.

Засаду приготовили с правой стороны по ходу предполагаемого движения противника. Разведчикам предстояло вести огонь с правого плеча, не мешая друг другу. Классика военного жанра. Представьте себе стрелка, чья позиция находится по левую сторону от колонны: как неудобно ему будет стрелять с правого плеча с разворотом вправо. Десантники выбрали место, где тропа сворачивает по ходу движения влево. Еще не вступив в бой, Задов и Ермак обеспечили себе большую свободу маневра при отходе. При этом меньше вероятность выйти на открытое место и попасть под обстрел вражеских лучников и арбалетчиков. Задача «двойки» Ермака заключалась не в том, чтобы победить, а в том, чтобы сковать и отвлечь основные силы врага и выиграть время для Кузнецова. Командир аккуратно срезал охапку папоротника и кинул Леве.

– Прикройся! Лежишь, как зебра на пляже. За километр видать.

– Пусть смотрят. Будут знать, что столкнулись с черноморцами,– бурчал Задов, неохотно превращаясь в часть лесного ландшафта.

Николай убедился, что разведчики хорошо замаскировались на своих огневых точках. Теперь их можно было обнаружить, только подойдя вплотную.

Наконец из глубины леса донеслись долгожданные вопли тролля: «А-а-а, спасите! Помогите!» Слова он менял местами, но смысл от этого не менялся.

Николай удовлетворенно кивнул. С небольшой задержкой план начал разыгрываться как по нотам. Жаль, что засаду пришлось расположить не так далеко от лагеря, как хотелось. Но тогда не было бы слышно криков тролля. Небольшие издержки есть в любом деле. На всякий случай он назначил запасное место сбора на поляне, где они встретились с Хозяйкой. Закончив последний инструктаж, командир группы направился к берегу, хоронясь за деревьями и стараясь не наступать на сушняк под ногами…

Николай не стал искать новое место для наблюдательного пункта. Время было дорого. Вместо этого он прополз по-пластунски на старую лежку разведчиков под пышным кустом боярышника. В просвете между веток лагерь рыболовной артели был как на ладони. Сейчас он был похож на муравейник, в который сунули горящий факел. Роль факела играл котел над костром и чадный смрад от сгоревшей похлебки. Все искали повара-вредителя. Между палаток сновали тролли, вооруженные арбалетами, луками и копьями с широкими наконечниками. Особняком стояли разгулы в сверкающих доспехах. Они в шесть голосов отдавали разные приказы, еще больше запутывая ситуацию. Из леса доносился крик, приглушенный расстоянием и деревьями: «Помоги-и-и-те-э-э! Живьем сжира-а-а-ют!»

Один из рыцарей подошел к костру и пинком кованого сапога опрокинул котел. Остатки варева вылились на угли. Вонь на берегу стал невыносима даже для армейского обоняния, которое, поверьте на слово, может выдержать многое. Англичане, подгоняемые командами и ужасным смрадом, быстро построились в походную колонну. Отряд под командованием разгулов двинулся в лес, ориентируясь на безостановочные вопли тролля.

На берегу осталось двое копейщиков для охраны лагеря. Когда последняя шеренга отряда скрылась в лесу, копейщики поспешили убраться подальше от палаток и тлеющего костра, распространяющего вокруг удушливый запах горелой стряпни. Тролли встали с подветренной стороны, не отрывая глаз от того места, где скрылся отряд. По их скудному разумению, потенциальная опасность может исходить с той стороны, откуда раздаются крики. Другая часть экспедиции продолжала выбирать сети, поставленные на середине Заповедного озера. Те тролли, что были на лодках, не обратили никого внимания на переполох, происшедший на берегу. Рыбаки, наверное, подумали, что повара наконец решили наказать, а изворотливый поганец пустился в бега. Все давно шло к этому. Судя по запаху сегодняшнего обеда, слышимого даже на середине Заповедного озера, это стало последней каплей, переполнившей чашу солдатского терпения.

Все это было на руку Кузнецову.

Лежать неподвижно, сливаясь с ландшафтом, уже не было сил. Выдержка разведчика дала трещину. Лежа в прибрежных кустах, Кузнецов подвергся нападению врага номер один для каждого десантника, действующего в лесу. Это были не усталость, не голод и даже не вражеские солдаты, а комары. Николай, стараясь не шевелиться, поднял воротник кителя, чтобы прикрыть зудящую от укусов шею. Рядом с озером носились мириады мелкого гнуса с остренькими хоботками. Кузнецов тоскливо вспоминал: немецким диверсантам выдавали гвоздичное масло – лучшее на то время средство против кровососущих насекомых, у американцев во Вьетнаме тоже что-то было. Русским спецгруппам не выдавали никогда и ничего. Терпеть укусы голодных полчищ больше не было сил.

Кузнецов ужом выскользнул из кустов и по-пластунски пополз в сторону камней, возвышающихся на берегу. Николай двигался, стараясь плотнее вжиматься в песок. Правая рука вперед, оттолкнулся левой ногой. Правая – левая, правая – левая…

Черные монолиты, тянущиеся верхушками к небу, стали на несколько метров ближе. Командир группы порезал ладонь об осколок раковины, торчащей из песка, и даже не заметил этого. Он полз дальше, оставляя за собой красные кляксы.

Тролли-стражники неотрывно смотрели в сторону леса, находясь по другую сторону лабиринта. Скоро охрана при всем желании не смогла бы увидеть разведчика, даже глядя в его сторону: Николай находился в мертвой зоне, надежно скрытый от копьеносцев невысокой стенкой каменной спирали. Когда командир подобрался к валунам вплотную, он осторожно выглянул из-за края. Все оставалось по-прежнему. Николай перевалился через стенку и оказался внутри первого круга.

Внутри был все тот же прибрежный песок. Теперь командира группы нельзя было увидеть, пока он не выпрямится во весь рост.

Со стороны леса донесся взрыв гранаты, следом за ним, с интервалом в пару секунд – второй. Тут же раздалась дробь автоматной стрельбы. Один ППШ бил короткими очередями в три-четыре выстрела, второй – одной безостановочной очередью. Кто-то из десантников для создания большей плотности и результативности огня применил пулеметный способ стрельбы из автомата. Чтобы оружие при стрельбе очередями не трясло и не разбрасывало пули, автомат ремнем прихватывают за ствол дерева. Просто и эффективно. Обычно расстреливают один магазин, не больше. И в этот раз огневой налет на колонну длился секунд двадцать. Теперь задача «двойки» Ермака – мгновенно исчезнуть, отступив в чащу леса.

Кузнецов с низкого старта помчался на четвереньках со всей возможной скоростью по спирали лабиринта. Короткий спринт по-собачьи закончился у подножия подковы из пяти черных плоских камней. Он встал спиной к поверхности одного из монолитов – так, чтобы не видели охранники. Плита неприятно холодила тело сквозь ткань кителя. Спину стало ощутимо примораживать, хотя стоял жаркий солнечный день.

Николай уперся ногой в ближайший камень и, поднатужившись, начал жать на преграду за спиной. Камень шевельнулся. Кузнецов поднажал изо всех сил. Казалось, сейчас порвутся от натуги мышцы, а вместе с ними и сухожилия. Монолит поддался еще на несколько сантиметров и начал медленно заваливаться на песок. Он упал с глухим шумом, вывернув холмик песка и глины.

Сверху на нем распластался Кузнецов. Он прислушался к внутренним ощущениям: вроде все цело. Ничего не происходило, только приближающиеся крики охранников становились все громче с каждой секундой. В голове устало шевельнулась мысль: «Если „язык“ наврал, то все напрасно».

Над лежащим Кузнецовым в воздухе возник черный шар, размером не больше теннисного. Он на глазах стал расти, увеличиваясь в размерах.

Небо, ярко синевшее над каменным лабиринтом мгновение назад, сразу стало серым. Кузнецов понял: ему надо как можно быстрее делать ноги. Он с трудом поднялся и начал перелезать через невысокие стенки из валунов. Пришло время убираться из цента лабиринта. Когда Николай преодолел последнюю преграду, у него над головой просвистело копье. Тролли заметили разведчика и спешили к нему, неуклюже и косолапо перебирая ногами. Охранник, метнувший копье, вытаскивал короткий меч из ножен, висевших на поясе. Встреча представителей враждующих отрядов коррекции обещала быть горячей.

Командир группы встал к ним боком, расстегивая кобуру с парабеллумом. Так в него будет труднее попасть, если бросят второе копье. До схватки дело не дошло…

На том месте, где раньше стояли подковой пять монолитов, а теперь – четыре, бешено клубилась темно-бурая масса пыли, из которой выпирала черная воронка. Воздух вокруг нее уплотнялся, становясь похожим на прозрачную патоку. Из черной воронки во все стороны потянулись по земле мощные воздушные струи-щупальца. Энергетические потоки других измерений искали амулеты и тех, кто их носит. Два полупрозрачных отростка обвили троллей, мчавшихся на всех парах к разведчику. Мгновение – и охранников затянуло в пульсирующий черный провал-проход.

Потоки извивались, подобно клубку змей. Тонкие их концы поворачивались из стороны в сторону, выискивая цель. Определив направление, они начали вытягиваться и потекли из центра воронки в две стороны: в лес, где скрылась колонна, возглавляемая шестеркой разгулов, и к озеру, к маленькой флотилии, качающейся на волнах. Кузнецова, стоящего рядом, с парабеллумом в руке, потоки игнорировали. Человек без амулета не представлял для них интереса. Одно из щупалец равнодушно обтекло его сбоку и устремилось к рыбацким лодкам.

Следующими после охранников лабиринта, до кого дотянулась воронка, стали рыболовы. Воды Заповедного озера не стали для энергетических потоков преградой. Они втягивались обратно в воронку уже с трепыхающимися троллями. Один из щуколовов несся по воздуху с веслом, зажатым в руках. Пролетая мимо Кузнецова, он попытался огреть его по голове, но не рассчитал замаха и попал по соплеменнику, болтавшемуся рядом вниз головой. Удар пришелся по мохнатой спине. Тролли с криком и руганью один за другим исчезли в открывшемся проходе. Николай погрозил кулаком вслед агрессивно настроенному рыбаку.

Через несколько минут появились щупальца, рыскавшие по лесу. Они тоже не остались без добычи, уловив троллей-солдат, так и не пожелавших расстаться с оружием. На всякий случай Николай отбежал в сторону, от греха подальше. Он не спешил убирать пистолет в кобуру. Воздушный строй замыкала шестерка разгулов, ранее составлявших авангард боевой колонны. У троих доспехи были посечены взрывами гранат. Мефриловая броня держала удар. «Вот бы нам заказать из такого сплава бронежилеты у гномов,– размечтался Николай.– Так нет, опять скажут: дорого. Нет денег!»

Одинокое щупальце, шарившее в палатке, выдернуло из-под брезентового полога старичка в синем халате с золотыми звездами и пергаментно-желтым лицом. Старичок последовал вслед за остальными в клубящийся черный провал.

На берегу колыхался последний энергетический поток, протянувшийся в лес. Из чащи раздалась беспорядочная стрельба. Грохотали частые автоматные очереди, перемежаемые одиночными пистолетными выстрелами. «Браунинг Задова,– определил на слух командир группы.– Интересно, во что вляпался Лева на этот раз?»

Вдоль поверхности потока пробежала рябь. Утолщаясь на глазах, он стал втягиваться в воронку. Пыль потихоньку оседала. Кузнецов с возрастающим беспокойством ждал, что будет дальше. Худшие опасения подтвердились. На конце энергетического щупальца болтался Задов с браунингом в одной руке и перочинным ножиком в другой. Ермак держал одессита за ноги мертвой хваткой. Он никак не мог помочь товарищу, но рук не разжимал. Дополнительный пассажир никак не отразился на скорости щупальца. За собой они оставляли борозды на песке от сапог Ерофея Павловича.

Командир сообразил, в чем дело и рванул наперерез. Надо срочно выручать вороватого подчиненного! Лева свое мародерство гордо называл реституцией или трофеями, добытыми в неравном бою.

Николай успел. Он в последний момент сорвал у одессита с шеи золотистую искорку спирали-амулета. Щупальце отпустило Леву и молниеносно сцапало блеснувший кусочек металла, оставив Кузнецову на память ожог на ладони от выдернутого обрывка шнура, на котором висела золотая спираль.

Воронка вспухла, резко увеличилась в размерах и полностью накрыла лабиринт. С громким хлопком явление исчезло, оставив после себя пустой берег.

От вражеской экспедиции остались лодки на озере, палатки на берегу и кучи мусора, как после нашествия туристов. Да неподалеку сушились сети и из воды торчали жерди загона для пойманных щук.

– Как погода, летная?! – вкрадчиво поинтересовался у Задова Николай, дуя на ладонь. Он всегда предпочитал начинать разнос с ничего не значащих вопросов. Издалека.

– Темно, как у негра… в могиле! – Лева привычно приукрашивал действительность. До воронки он не успел долететь метров двадцать. Задов вмиг сообразил, куда дует ветер командирской мысли и торопливо добавил: – Я взял загогулинку не для себя. Собирался сдать в спецхран. Скуратов на совещании сказал: «Все необычное несите мне». Ему, в смысле, Малюте. Еще он говорил, что надо быть безжалостным ко всем. Не только к врагам.

Кузнецов осекся и больше ничего спрашивать не стал. С контрразведкой ему связываться не хотелось. Талант Левы выходить сухим из воды при самых невыгодных для него обстоятельствах вызывал чувство, отдаленно напоминающее восхищение. Размышления командира на тему: «Кто виноват? И при чем здесь дороги?» – прервал Ермак. Он хлопнул Задова по плечу так, что того перекосило.

– Пошли искать автомат, шляпа! Иначе всю душу вымотают расследованиями и объяснительными.

В лес идти не пришлось. Из кустов на берег выскочил, как ошпаренный, Петруха. Лицо у него было расцарапано об ветки. Буденовка сползла набок. В руках он держал ППШ без диска и алебарду.

– Наш пострел везде поспел! – съязвил Лева вместо благодарности, забирая у стажера автомат.– Здорово мяукаешь. Сделай нам красиво: мявкни пару раз на бис!

– Не-а! – Филиппов оглянулся в сторону леса.– А вдруг она услышит и сюда прибежит?

– Кто придет? Кого услышат? – вяло поинтересовался Ермак. После всего пережитого тело и разум расслабились и не желали работать в прежнем режиме.

Продолжая всматриваться в заросли, подступающие вплотную к берегу, Петруха пояснил:

– Как я начал мяукать, тролль ноль внимания, фунт презрения.

– Кто тогда звал на помощь? Ты? – наивно предположил Задов.

– Слушайте дальше. Потом появилась она. Пришла на мой голос, серая такая, в пятнышках, с кисточками на ушах. Меня, слава Богу, не заметила, сразу к троллю бросилась. Тут он и начал орать благим матом, как вы и приказали.– Петруха повернулся к командиру группы и неловко козырнул.

– Вольно! Кто «она»? – не выдержал Кузнецов.

– Я же говорю: серая, с кисточками на ушах. Рысь! – в свою очередь, удивился непонятливости товарищей стажер.– Только у рысей есть кисточки на ушах.

– У некоторых есть лапша на ушах,– отозвался неугомонный Задов.– У тебя алебарда в руках, а ты драпака задал. Пленного бросил. Непорядок!

– Рысь трогать нельзя. Она занесена в «Красную книгу». А насчет пленного приказ был один: должен орать, да погромче.

– Все правильно,– поддержал Петьку Ермак.– Визжал грязнуля – будь здоров! Тем более, тролли в «Красную книгу» не занесены. У них никаких охранных грамот в помине не было.

– А что будем делать с чудо-рыбой? Искать? Ловить? – робко поинтересовался стажер.– Нам же надо будет докладывать о выполнении задания.

В воздухе повисла неловкая пауза. Ермак залюбовался ровной гладью озера. Задов, щурясь от солнца, рассеянно разглядывал облака на небе.

Кузнецов ответил, как припечатал, чеканя каждое слово:

– Тролли протралили тралами на тросах весь тростник вдоль траверса. Короче, все озеро перепахали своими сетями вдоль и поперек. Если бы здесь обитала гигантская щука или любое другое крупное существо, то его давно бы поймали. Что из этого следует? – Командир обвел взглядом примолкших подчиненных и продолжил: – Делаем вполне логичный вывод: ничего необычного и экстраординарного в озере нет. Не может же водоем быть бездонным! Так и доложим.

– Вот это по-нашему! – обрадовался Задов. Отпуск становился ближе.

– Товарищам Филиппову и Ермаку объявляю благодарность! – громко сказал Кузнецов, встав по стойке «смирно». Леву он демонстративно игнорировал. Боль в порезанной и обожженной ладони не утихала.

Лева обиженно отвернулся и стал бросать камешки в набегавшие на берег волны.

Он попытался спиной, обтянутой тельняшкой, изобразить всю глубину справедливого негодования. Получалось неубедительно. Тельняшка давно требовала стирки. Сливающиеся в один серый фон белые и черные полоски показывали только то, что их владелец был равнодушен к гигиене и заодно всем прочим гиенам.

– Остался последний штрих – выпустить пойманных щук из загона.– Кузнецов двинулся в сторону жердей, торчащих из воды на мелководье с натянутой между ними металлической крупноячеистой сеткой. Он на ходу снял с себя портупею с кобурой и теперь расстегивал китель.– Все за мной!

Разведчики пошли вслед за командиром, загребая ногами песок. Один стажер старался идти след в след. Задов сразу же отстал и со словами: «Я на минуточку» – юркнул в ближайшую палатку. Через минуту стало слышно, как он там чем-то гремит и разочарованно возмущается: «Тоже мне, оккупанты. Цыгане и те с собой больше полезных вещей таскают. Называется, в поход собрались!»

– Палатки после осмотра сжечь! – не оглядываясь, приказал Кузнецов.

– Слушаюсь, мой генерал! – отозвался повеселевшим голосом Лева. Значит, он таки нашел что-то интересное и поднимающее настроение.

Командир группы поморщился. Он не любил грубую лесть.

Пока трое разведчиков возились в иле, вытаскивая из дна жерди загона, одессит успел обшмонать весь лагерь. После этого он соорудил самодельный факел из древка копья и теперь возбужденно метался между палатками, поджигая брезентовые стенки. Ткань, просушенная летним солнцем, занималась сразу. Дольше всех не хотел загораться длинный обеденный стол, стоящий на открытом воздухе. Факел капнул горящей смолой на руку Задову. Сперва зашипела смола, а потом и сам Лева, болтая пальцами в воздухе. Прыгающий, вопящий во все горло и размахивающий руками одессит казался со стороны огнепоклонником в костюме зебры, исполняющим ритуальный танец.

Разведчики одевались на песке. На берегу гудело пламя, пожирая остатки полевого лагеря английской экспедиции. Петруха забыл застегнуть ширинку на галифе; дикая сила играющего перед ним огня остановила его, приковывая внимание. Позабыв о форме, стажер зачарованно глядел на грандиозный костер. Черные клубы дыма вздымались к небу, как пена на пивной кружке, срывались, опадали, и тогда вихрь пламени вырывался вверх. На фоне стены огня стоял весь в копоти Задов с полыхающим факелом в руке. Он радостно улыбался, а карманы знаменитых бриджей грозили лопнуть от трофеев. Тельняшка подозрительно оттопыривалась спереди. К Левиному несказанному сожалению, вместительность карманов была ограничена нерадивым портным, у которого он шил на заказ чудо-бриджи.

– Закурим, что ли? Махорочки не найдется? – спросил профессиональный трофейщик и экспроприатор.

Кузнецов удивленно посмотрел на него своими синими глазами. Лицо Задова сияло таким заразительным весельем, что обер-лейтенант невольно усмехнулся и полез в нагрудный карман кителя за портсигаром.

– Спички нужны?

– Не-а,– пробурчал Лева, осторожно чмокая губами и прикуривая от факела.– Благодать-то какая!

Под песню «Мы рождены, чтоб сказку сделать пылью…» на берегу появился песчаный вихрь, сквозь который проступали контуры карусели. Четверка разведчиков двинулась в сторону круглого настила. Задов, шедший последним, решил подразнить Петруху. Он начал противно мяукать с подвывом, подражая помоечному коту. Не дождавшись аплодисментов, Лева собрался закончить концерт, но его бесцеремонно прервали. Из леса донеслось ответное мяуканье, перемежаемое грозным рыком. Дальнейшая посадка прошла в ускоренном темпе. Одессит, шедший последним, на карусели очутился первым. За ним последовали остальные. Никому из разведчиков не хотелось связываться с серым хищником семейства кошачьих, тем более занесенным в «Красную книгу».

Карусель закружилась, набирая обороты, и растаяла в летнем мареве. Центральный столб последней палатки, обнажившийся в последний момент в капризном метании дыма, рухнул. Шипящий столб искр взлетел фейерверком. И теперь только сваи пустого загона, торчащие из воды, да черное пожарище напоминали о пребывании враждующих отрядов коррекции в этой реальности.

Все стихло. Даже легкий ветерок улегся, уснул.

И вот тогда тихая гладь бездонного озера внезапно вспенилась, по ровной воде пробежала одинокая волна. Из глубины показался огромный плавник и начал чертить зигзаг по поверхности озера. В его движении было столько неукротимой свирепой ярости и силы, что Кузнецов, несомненно, взял бы свои слова обратно и отменил вызов карусели. Плавник исчез в глубине так же внезапно, как и появился.

На берегу недовольно втягивал ноздрями воздух зверь с пушистыми кисточками на ушах. Запах гари ему не нравился и неприятно щекотал ноздри. Серая тень мелькнула среди стволов деревьев и исчезла в чаще…

## Глава 4 НАД ОБЛАКАМИ

Командир отряда решил заглянуть к внештатному консультанту отдела контрразведки Дзержинскому. Его маленький кабинет больше походил на большую конуру, забытую кем-то в обширных подвалах Скуратова.

Осторожно спускаясь по ступенькам, Владимиров не забывал смотреть по сторонам. Каменные стены и своды покрывал зеленый ковер плесени. Из темного закоулка доносилось монотонное капанье. Водяной метроном отсчитывал вечность. Ничто так не выводит подследственных из душевного равновесия, как методичное «кап-кап», особенно когда капает на выбритое темечко.

Неделю назад Хохел закончил ремонт подземелий, о чем незамедлительно отрапортовал. Владимиров прекрасно помнил астрономические счета сметы, которые подписывал. Смешанные бригады гномов и лесовиков-шабашников трудились в две смены не покладая рук. И к чему все безумные траты? Командира опять встречает выщербленный кирпич в зеленых разводах. Фурманов докладывал: «Малюта мажет стены кефиром. Специально разводит плесень. На молочных продуктах она, голубушка, растет как на дрожжах». Выходит, комиссар говорил правду. Малюту тоже понять можно: тяжело отказываться от старых привычек. Привычка – вторая натура, да и специфика службы требует соответствующего антуража. Спрашивается, зачем ремонт было затевать?

Так думал Владимиров, отыскивая дверь в кабинет Феликса. Тусклые лампочки горели через одну и света почти не давали. Вход в кабинет был обшит железом с косо приваренным щитом и кривым ятаганом. Попробуй привари ровно в таких потемках! Командир отряда с натугой открыл тяжелую дверь. Дзержинский сидел за столом и увлеченно рассматривал толстый журнал. Послюнявив палец, он аккуратно перевернул страницу. Крохотный кабинет был ярко освещен лампой, висевшей под железным абажуром на длинном черном шнуре.

Дзержинский, застигнутый врасплох, успел захлопнуть журнал и попытался спрятать его в верхний ящик стола, но не успел. Командир вежливо, но твердо ухватил железными пальцами выцветшую от времени обложку. Дима не любил, когда у подчиненных были тайны.

Дзержинский затравленно смотрел снизу вверх на командира, но рук не разжимал и журнал держал цепко. Обложка затрещала, грозя порваться. Глядя в глаза Владимирову, Феликс сказал:

– Журнал «Красный ворон». Только для служебного пользования.

– Мне все можно! – осклабился командир.– У меня нулевой допуск во всех реальностях. Я даже ядерное оружие имею право применять по собственному усмотрению. Только у меня его пока нет. Пока!

Феликс обреченно разжал пальцы. Дмитрий Евгеньевич профессионально быстро начал перелистывать страницы. С удивлением он обнаружил, что в середине не хватает несколько листов. Их выдрали с мясом, оставив только тоненькую вкладку с потускневшими фотографиями. («Красный ворон», ведомственный журнал ОГПУ, издавался до 1926 г.)

Владимиров давно считал, что его трудно, почти невозможно чем-то удивить. По долгу службы ему частенько приходилось сталкиваться с явлениями иррациональными и необъяснимыми. Внимательно вглядываясь в фотографии «Красного ворона», он присвистнул от удивления. На них были изображены мужчины в длинных, до пят, кожаных плащах. Вся одежда: перчатки, фуражки, штаны – все было из лакированной черной кожи. Даже галстуки и рубашки, выглядывающие из-под отворотов плащей. На других картинках плащ трансформировался в перепончатые крылья с металлическими проволочными вставками для жесткости. Стрелочками был аккуратно указан их размах: пять метров двадцать сантиметров. На последнем снимке был виден четкий черный клин, летящий на бреющем полете над лесом. Крепкие мужики в кожанках летели, внимательно всматриваясь вниз, словно выискивали кого-то среди деревьев. У каждого в руках было зажато по паре наганов, впрочем, некоторые из бойцов отдавали предпочтение маузерам.

Действительно, люди в черной коже напоминали огромных летучих мышей. Владимиров вспомнил, что видел похожее в комиксе про Бэтмена, изъятом комиссаром у Петрухи. Фурманов еще долго стыдил стажера за попытку морального разложения. Владимиров, в свою очередь, отобрал глянцевый журнал у комиссара. Если разлагаться, то уж всем и по очереди. В комиксе главный герой Бэтмен был без нагана, зато в таинственной маске, подчеркивавшей волевой подбородок. На этом принципиальные различия заканчивались. Тот тоже боролся со злом, определяя его по собственной шкале ценностей.

Фотографу удалось «оставить мгновение». Строгий треугольник грозно резал воздух. Суровые лица из поднебесья мрачно взирали на грешную землю. Среди деревьев не было видно ни одной души. Видимо, вся контра драпанула без оглядки. Все живое затаилось и разбежалось. Даже лесной храбрец – крошка Енот не показывал носа из норы у озера. Вдруг запишут во врагов революции? К классу трудящихся звери не относились, впрочем, как и многие другие живые существа.

«Однако! Стрелять по-македонски умеет далеко не каждый даже у нас в отряде,– подумал Владимиров, разглядывая фотографии.– А тут – все как на подбор». Вслух он спросил:

– Это что за дельтапланеристы? Новый вид военно-прикладного спорта?

– Летучий отряд Всероссийской Чрезвычайной Комиссии! – сухо, но с плохо скрываемыми нотками гордости в голосе ответил Дзержинский.

– Почему я о них ничего не слышал? Чем они занимались?

– Летучий отряд был создан для выполнения спецзаданий. В него отбирали чекистов из бывших спортсменов-авиаторов, проявивших лютую ненависть к врагам трудового народа. В их задачи входила зачистка труднодоступных районов: борьба с белыми партизанами в Сибири и на Дальнем Востоке, уничтожение басмачей в Туркестане, точечные ликвидации главарей подполья. Их форма в доли секунды превращалась в планер. Они разбегались и ловили кожаным крылом восходящий воздушный поток, бесшумно взлетая в небо. Настоящие соколы революции! Ни жалости, ни снисхождения к врагам! В союзниках только небо и ветер. Чекистам выдавали подробные карты ветров той местности, где приходилось выполнять задания. Если грамотно использовать восходящие и нисходящие воздушные потоки, можно планировать на расстояние до двадцати километров, не касаясь земли. Никто не мог от них укрыться. Ни одной потери, ни одного тяжелораненого в Летучем отряде за все время его существования! Для них не было невыполнимых задач. Потом чекистов-планеристов в авральном порядке передислоцировали в один очень отдаленный район, что практически соответствовало расформированию. Всю документацию о Летучем отряде уничтожили или засекретили.– Дзержинский удрученно замолчал, глубоко задумавшись.

– В чем причина такой кадровый расточительности? – заинтересовался Владимиров. Он прекрасно знал по своему опыту: высококлассными проверенными бойцами просто так разбрасываться не станут.

Было видно, что тема Феликсу неприятна, но он ответил:

– Бойцы Летучего отряда вкалывали от рассвета до заката и от заката до рассвета. Особенно много работы выпало на их долю в Туркестанском походе. Храбрецам нужна была душевная анестезия от ярких видений Гражданской войны, преследовавших их в ночных кошмарах.

Местный проводник-афганец, составлявший для них карты ветров, посоветовал принимать лекарственное зелье, чтобы грусть отступила и печаль прошла. Белый порошок по виду ничем не отличался от зубного, разве что запахом. Так в жизнь Летучего отряда вошел «добрый доктор Кокаин». Элитные бойцы, чтобы усилить действие наркотика, мешали его с привычной водкой.

Переброска Летучего отряда была не напрасна. Волнения в Фергане, начавшиеся при активном участии английских эмиссаров, не переросли в крупное восстание. Бунт был подавлен в зародыше, а потом началось воздушное сафари за басмачами. С тех пор много воды утекло в арыках, а матери до сих пор пугают непослушных детишек: «Не будешь спать – прилетит ночной человек-птица, схватит тебя за бочок и унесет навеки в свое гнездо».

Когда соколы покончили с бандитизмом в Средней Азии, они уже балансировали между алкоголизмом и наркоманией. Об этом пришлось доложить в Центр. Проштрафившихся в полном составе вызвали в Москву. Там их отчитали и пригрозили отправить в резерв, а то и уволить, но потом решили не обижать. Заслуженных воинов наградили и отправили в командировку в Африку – на исправление.

Геройских соколов наградили репродукциями картин художника Верещагина из цикла «Грезы пулеметчицы». Они были выполнены в карманном формате и удобно умещались под плащами-трансформерами. Военные психологи сочли, что картинки смогут скрасить суровые будни спецотряда. Пусть соколы верят, что где-то есть нормальная жизнь, не регламентируемая рамками приказов и уставов.

Бойцы Летучего отряда остались довольны. Суровые чекисты радовались как подростки, сразу уговорившись время от времени меняться репродукциями, не обращая внимания на то, что каждая картинка была именной, а на обороте стояла красная гербовая печать. К чему все эти условности? Впереди ждала Африка – неизвестная, и от того более притягательная и манящая. Британских колонизаторов в расчет не принимали: после каппелевских атак буржуи в пробковых шлемах вызывали усмешку. Африканской операции было присвоено кодовое название…

– «Трест»?! – перебил старого чекиста Владимиров. Щегольнуть знаниями не получилось.

Феликс Эдмундович досадливо поморщился: одиозное название давно успело набить оскомину.

– Нет же, нет! Назвали операцию «Из России с морковью». Летучий отряд должен был оказать интернациональную помощь племени Полосатых бегемотов… или Волосатых гиппопотамов? Не помню. Соколы блистательно помогли аборигенам побороть английских интервентов. После прибытия интернационалистов о колонизаторах больше никто не слышал. Ни слуху ни духа, без пыли и шума!

– Я читал про это племя в «Вестнике белого человека» Национального географического кружка. Вы отправили их к людоедам! – укоризненно заметил командир отряда.– Там аборигены зубы напильником подтачивают, чтобы были похожи на клыки. Местный обычай.

– Отдельные перегибы на местах! Клевета! – с жаром возразил Феликс.– Вражеская пропаганда раздувает единичные случаи до небес. Любят они из мухи делать цейлонского слона. Там их приучили пить кровь. Исключительно в медицинских целях. Местный знахарь прописал.

– А рецепт выписал на банановом листе,– подковырнул командир отряда.– Говорю же: людоеды. Из-за этого их расформировали? Вот так пасынки революции стали сыновьями темной ночи?

– Чью кровь они пили – неизвестно. Может, животных или… еще чью? – уклонился от прямого ответа контрразведчик.– Ни один из связников не вернулся обратно. Официально бойцы Летучего отряда числятся в отставке. Писать, печатать, даже говорить о них запрещено,– понуро сказал Феликс. Было видно, что ему жаль соратников, сгинувших на необъятных просторах Черного континента. А может, и не особо жаль? У каждого настоящего контрразведчика найдется пара тузов в рукавах гимнастерки и колода за пазухой.– Если бы вы слышали, как они пели на фоне кроваво-красного заката, на два голоса «Полет нетопыря-а-а в ночном лесу-у-у…» Неофициальный гимн Летучего отряда. Когда песня гремела с небес, за душу брало почище «Интернационала».

– Душа в пятках,– веселился Владимиров, заслышав в исполнении железного чекиста интонации великого Вертинского. Глянув на сумрачного Дзержинского, Дмитрий Евгеньевич долго кашлял, прикладывая к губам белоснежный платочек, а затем уже серьезно сказал: – Сегодня наша группа отправилась в «Обитель снегов». В Тибет реальности Земля-2876.

– Еще точнее? – дотошный Феликс старался не упускать ни одной мелочи. Всю жизнь он собирал факты, разгадывал загадки, баловался кроссвордами в газете «Юная коммунарка».

– Разведгруппа отправлена на Тибет. Их задача – перехватить немецкую экспедицию, отправившуюся на поиски земной оси. Возглавляют ее эсэсовцы-альпинисты из археологического отдела института Ананербе. Цель экзотического мероприятия – добраться до легендарного места. Партийная верхушка Германии состоит из завзятых мистиков. Они, эти мистики, искренне полагают, что если ось мира раскрутить в обратном направлении и повернуть время вспять, то Германия может вернуться в 1939 год. Она сможет начать войну снова, учтя все ошибки и промахи, и выиграть ее настоящим, сокрушительным «блицкригом». Согласно одной из легенд о Шамбале, в оси Земли заключена огромная энергия, и просто так к ней приблизиться невозможно, именно поэтому она считается центром, управляющим всем миром. Тот, кто прикоснется к ней, сможет не только распоряжаться временем, но станет бессмертным обладателем магических свойств. Веривший в это рейхсфюрер СС Гиммлер в случае обнаружения оси мира готовился перебросить в Тибет тысячи десантников-эсэсовцев, чтобы сформировать непобедимый «Легион бессмертных». Правда это или нет, но у немцев был электролит, и начальство решило подстраховаться. Командованию сверху виднее. Высоко сидят, далеко глядят. Не дай Бог, немцы откроют проход… Внештатные консультанты – ламы с Востока – уверяют, что Шамбала существует, но не в том понимании, как ее могут представить европейцы. В нее нельзя зайти и тем более потрогать ее руками. Шамбала находится в другом измерении, и увидеть ось мира могут только те, кто обладает доступом к высшим уровням сознания. К счастью, гитлеровцы такими способностями не обладали.

В реальности Земля-2876 в начале двадцатых годов из Тибета в Россию и Европу неизвестные Учителя человечества отправили два таинственных осколка метеорита – электролиты. На их поверхности проступают буквы, пророчащие суть будущих событий и политические перспективы. Камни распространяют мощное космическое излучение, а излучение может оказывать влияние на целые народы в момент принятия серьезных решений. Самое главное: электролит – ключ, открывающий проход к земной оси. Знания погибших цивилизаций, как полагали ученые в черной форме, должны были возродиться в обновленном мире. Обновление – это война, истинная гигиена мира.

Один осколок махатмы предлагали через Николая Рериха Лиге Наций, но организация почему-то отказалась от обладания сакральным предметом.

– Не отказывались они от метеорита,– усмехнулся Дзержинский, сжав кулак.– От греха подальше мы изъяли камень у Николая и поместили в спецхран. На нем такие буквы проступали, что никому показывать нельзя! Владимир Ильич прочитал всего пару фраз, так ему сразу сделалось не по себе. Следуя инструкциям просветленных старцев, камень надо было вернуть в Тибет. Электролит должен был быть водружен на башне Шамбалы, что Рерих и собирался сделать собственноручно… После изъятия камня Коля на нас сильно обозлился и в Россию больше не вернулся, предпочел в Индии свои пейзажики рисовать. Искупить кровью свою ошибку смелости не каждому достанет! Второй камень мы не нашли, хотя Ильич получал сигналы от немецких товарищей, что камушек где-то у них.

Владимиров покривился и продолжил:

– Теперь эти товарищи, которые нам давно уже даже и не камрады, прут по горам, как танки по равнине. Они столковались с черными ламами, те у них в проводниках. Экзотический караван охраняют егеря из девятнадцатой горно-пехотной бригады «Эдельвейс». Противник серьезный. У наших задача одна: «изъять», как вы любите выражаться, электролит любыми способами. Командует разведгруппой Николай Кузнецов. Вместе с ним отправились на задание Шаманов и Задов. Латын до службы в отряде одно время жил на Тибете, совершал паломничество. Места для него знакомые. Группа небольшая, в глаза бросаться не будет. Еще он сказал, что у Левы подходящие родинки…

– А что сказал Лева, когда узнал о совместном задании с Шамановым? – вяло поинтересовался Дзержинский.

– Все как обычно. Он сказал: «Я гор не видел, но люблю их больше, чем бильярд и карты, вместе взятые. Протестую против невыполнимых заданий. И вообще. Я всех видел, то есть видал». Ничего нового от него не дождешься. Надеюсь, совместный поход примирит Шаманова и Задова. Конечно, если вернутся.

– Командует группой Николай, как и в прошлый раз. Символично!

Феликс выжидательно смотрел на командира отряда. Владимиров рассказывал пространно и во всех деталях, дивясь самому себе. Впрочем, чему удивляться? Атмосфера располагала к подробностям, особенно если учесть, что Дмитрий Евгеньевич был редким гостем в подвалах отдела контрразведки. Ну, не любил он подвалы, что тут поделаешь?

– Я вот что подумал: надо связаться по вашим каналам с Летучим отрядом и прикрыть наших с воздуха. Задание очень важное для целого пучка реальностей. Если надо, перебросим соколов на нашей карусели, без лимита праны-маны.– Владимиров замолчал, ожидая ответа.

– Туда и обратно?! – уточнил Феликс.

– Конечно! Как же иначе? – удивленно развел руками Владимиров.– А-а! Понятно. Вы им в прошлый раз билет в один конец выписали. Конечная точка маршрута – Африка. С глаз долой – из сердца вон. Понима-а-аю!

Дзержинский промолчал. Он сосредоточенно ковырял пальцем темное пятно на зеленом сукне стола. Наконец, словно очнувшись, Железный Феликс кивнул.

Владимиров крепко пожал на прощание руку Эдмундовичу и вышел из крохотного кабинета, аккуратно прикрыв за собой железную дверь. Феликс скривился и остервенело подул на ладонь. Ручкаться с командиром было почти то же самое, что с гидравлическим прессом.

Из коридора подземелья донеслось громкое «…а-ать!» и удаляющаяся ругань. Контрразведчик улыбнулся. Сам он привык к низким сводам. Мелькнула мысль: «Надо выкрутить еще пару лампочек – вообще заходить перестанет».

Продолжая улыбаться, Дзержинский достал из сейфа старый эбонитовый телефон, покрытый толстым слоем пыли. Оттуда же он вытащил и надел толстые резиновые перчатки с раструбами до локтей. Феликс осторожно подсоединил витой телефонный шнур к проводу, на котором висела лампа. Лампочка под железным абажуром пару раз мигнула и стала гореть вполнакала. Кабинет погрузился в сумрак. На перчатках замерцали зеленоватым светом причудливые руны и каббалистические знаки, складывающиеся в причудливый узор. Ярче всех зловеще светился прямоугольный штамп «Завод Резинмаш Красмаг. Изделие №2». От качающейся лампы по углам заплясали причудливые, страшные тени. Казалось, они о чем-то совещаются, собираясь в самом темном углу на митинг. Феликс, воровато оглядываясь за спину, снял трубку и набрал четырехзначный номер. В мембране громко щелкнуло.

– Лабрид, товарищ Думпис. Сколько лет, сколько зим! – осторожно поздоровался Дзержинский с далеким собеседником.– Кокосы в этом году уродились? Погода стоит летная? Уверен, старых навыков не растеряли. (Лабрид – «здравствуйте» по-латышски.)

В ответ трубка громко заквакала. Слов было не разобрать, но интонации были злые. Феликс непроизвольно дернулся и с опаской немного отодвинул трубку от головы. Хорошо стал заметен круглый пыльный оттиск на ухе. Когда собеседник замолчал, контрразведчик осуждающе и строго сказал:

– Фу… как грубо. Говорите, зимы не бывает?! Вот и славно. Есть дело. Заодно и ваши горячие головы остудим. Перегрелись вы там, на солнышке. Слушай меня внимательно. Да не перебивай, когда начальник говорит! Я тебе покажу «в отставке». Я тебя так отставлю…

Горизонта не было: вершины гор незаметно сливались с белесым пасмурным небом. Ничего в этом пейзаже не было приметного или яркого, хотя он завораживал не хуже, чем пламя костра или текущая вода.

Морозило. Искрящийся снег скрипел под горными ботинками с высокой шнуровкой. Вся походная экипировка: боеприпасы, продукты, палатка, альпинистское снаряжение – все это было уложено в два неподъемных рюкзака из белого брезента, притороченных на спины терпеливых горных ишаков. Сегодня ишаками были Кузнецов и Задов, одетые в зимнее обмундирование немецких горных стрелков. Поверх чужой формы они надели широкие белые маскировочные халаты. Через плечо под правой рукой висели автоматы с откидывающимися прикладами. Головы согревали вязаные шапочки, а уже поверх красовались облегченные стальные каски, тоже белые. Сбоку на касках был нарисован эдельвейс в ромбике – эмблема горных егерей.

Хохел выдал каски в последний момент перед отправкой карусели. Он долго лазил в бездонных недрах склада, пока отыскал их. Стальные зеленые шлемы пришлось перекрашивать в последнюю минуту. Все очень просто: надеваешь каску – забегаешь в сказку!

Задов поначалу вообще заартачился, отказавшись переодеваться в фашистскую форму. Командир отряда проявил неожиданное понимание и благосклонно заметил: «Ради тебя Лева, я с удовольствием изменю „легенду“ вашей группы. Ты будешь красноармейцем, попавшим в плен к немцам. Егерям не знакомо чувство жалости к слабым духом. Уважения достоин сильный противник. Сильные редко попадают в плен. Поэтому с пленными горные стрелки обходились без особых церемоний. Весь путь в горах пройдешь босиком, без пуховика и связанным вот этим».– Владимиров показал строптивому подчиненному моток колючей проволоки.

Лева мигом схватил каску и помчался перекрашивать ее в белый цвет. Вопрос, надевать вражескую форму или нет, решился однозначно и больше на повестке сборов не возникал.

Как выглядит эдельвейс, похожий на ромашку с узкими и редкими лепестками, Лева не знал. Поэтому он нарисовал на своей каске цветок, похожий на гибрид лютика и колокольчика. Время поджимало, перерисовывать было некогда. С такой эмблемой подразделения, неизвестного ни в одной армии мира, одессит оказался в Тибете. При погрузке на карусель Кузнецов, обычно невозмутимый, не выдержал и застегнул на шее у Левы крючки воротничка с такой силой, что больно прищемил кадык, чтобы не было видно верхнего края тельняшки. Напоследок обер-лейтенат загнул их железными пальцами, чтобы труднее было расстегнуть.

Шаманов вышагивал в расшитом золотом красном китайского шелка халате, подбитом мехом. Под ним был не менее роскошный желтый халат, на ногах – новые уйгурские сапоги ручной работы с загнутыми носками. Голову украшала высокая желтая парадная шапка ламы с красной кистью. Вся одежда на нем была до неприличия новой; ручная кладь состояла из объемистой кожаной сумки и длинного посоха в руке. Навершие посоха было костяным и изображало крысу с длинными передними резцами и красными глазами-бусинками из ярких рубинов.

Глаза путников закрывали специальные черные альпинистские очки с завязками, но снежная белизна раздражала и тревожила. Темп задавал отрядный священник, попутно посвящая своих навьюченных спутников в особенности Земли-2876, куда их забросили приказ и судьба.

Разведчики только что благополучно преодолели опасную зону, где на протяжении нескольких столетий под землей выгорали залежи каменного угля. По трещинам углекислый газ поднимался к поверхности земли. Когда дул ветер, газ рассеивался и не представлял никакой опасности, но в отсутствие сквозняка концентрация газа быстро достигала смертельной величины, и долина превращалась в газовую камеру. Люди и животные теряли сознание раньше, чем осознавали необходимость спасаться бегством, задержав дыхание. Десантники ошеломленно смотрели по сторонам. Вся долина была усеяна скелетами. Одни костяки были выбелены временем до блеска, с других, более свежих, ошметками свисали остатки плоти. В природную душегубку попал не один караван. Рядом с остатками огромного вьючного яка с позолоченными рогами лежали седельные сумки. В прореху истлевшей ткани поблескивали желтые кругляшки, высыпавшиеся на землю соблазнительной кучкой. Задов остановился, завороженный, и сделал несколько шагов в сторону. Лева никогда не мог устоять против притягательной силы любого желтого металла. Даже начищенная медь могла сыграть с ним злую шутку. На прошлой ярмарке заезжие гномы продали ему кольцо из самоварного золота по дешевке.

– У меня чуть глаза из орбит не выскочили от соблазнительного видения! Вряд ли караванщики везли дешевую медь! – завывал Лева.– Жизнь несправедлива! Все происходит не вовремя!

В себя Лева пришел после громкого окрика Кузнецова: «Ко мне!» Десантники на максимальной скорости, которую им позволило развить тяжелое снаряжение, покинули опасное место.

Путь разведчиков лежал в Ладакх, страну призраков. Там больше верили астрологам и гадальщикам, чем политикам, а наука сложила полномочия и отреклась от престола в пользу черной магии. Чумазые жители сурового края находились во власти многочисленных примет. В своих жилищах аборигены старательно закрашивали красной охрой углы и щели, дабы в них не поселились привидения, доводящие до бессонницы. Отшельники-ламы, искушенные в тантрах и способные подчинять себе демонов ночи, обладали в Ладакхе верховным авторитетом. Здесь верят, что черепа баранов, собак и альпинистов, водруженные над входом в жилище, отгоняют привидения, что черная стрела с серебряным наконечником, воткнутая в крышу, отпугивает злых духов. Верят в то, что нам всем угрожают тридцать три опасности от шести тысяч демонов. За сходную плату в ненастье любой лама прочтет вам мантру об усмирении стихии и выплеснет в прямом смысле на ветер брагу из молока горного яка, чтобы усмирить духов. Духи повсюду, духи везде, весь мир пронизан невидимыми злобными сущностями. Существование местных жителей – это непрерывная борьба за право жить в бесплодных горах, где зимняя погода так же сурова, как в Заполярье; это томительные страдания среди демонов и ледников Малого Тибета, или Крыши мира, как иногда называют эти горы. Удивительно, но долгожители, перевалившие за сто лет, здесь не редкость.

Разведгруппе предстояло выйти к местечку под названием Шара-Суме – Желтая часовня.

По склону горы вверх вел след, отмеченный клоками рыжей шерсти на колючках кустарника. Стоило свернуть чуть в сторону, и становилось ясно, что неизвестный зверь выбрал оптимальный путь. Некоторые кусты, под которыми рыжий зверь проползал, разведчикам приходилось обходить – мешали огромные рюкзаки на спинах.

За троицей, не отставая, полз туман. Он был настолько плотен, что граница его была видна абсолютно четко; например, возле куста, на котором остался лоскут маскхалата Задова. Туман выдерживал дистанцию, не приближался и не отставал. Если оглянуться, создавалось впечатление, что все за спиной затопил белый пушистый океан.

Шаманову белесая мгла не понравилась, но он ничего не сказал спутникам, а только прибавил шагу по тропе, петляющей между огромных скал. Вершина горы, на которую поднимались разведчики, блестела перед ними. Казалось, протяни руку – и дотронешься пальцами до ее трехрогой макушки в короне из облаков, с царственной небрежностью надетой чуть-чуть набекрень.

Солнце еще не успело спрятаться за горы, когда Кузнецов понял, что больше не может идти. Заумный краеведческий монолог Шаманова убаюкивал. Ноги заплетались, будто скованные кандалами; рюкзак, тяжесть которого удесятерилась, пригибал к земле. Остановка была неизбежна.

Задов, шедший в хвосте маленького отряда, с тоской смотрел вслед товарищам, скрывшимся за исполинским обломком скалы. Он потихоньку отставал, пока не поскользнулся и не рухнул плашмя. Рюкзак, съехавший с плеч на загривок, вдавил голову в снег. Сил не было не то чтобы подняться, даже пошевелить пальцами. Лева хотел позвать на помощь, но открытый рот забило снегом. Сразу заломило зубы от холода. Сзади из долины осторожно наползала молочно-белая пелена. Захотелось спать. В голове лениво шевельнулась мысль: «Немножко посплю, отдохну – и силы появятся». Лева медленно закрыл глаза.

Из приятной неги его выдернул голос. Глас с небес не вещал, а гремел: «Встать, скотина!» Лева резко открыл глаза. Этот голос с ярко выраженным прибалтийским акцентом он уже определенно когда-то слышал.

Невидимый помощник с неба не унимался: «Именем революции, встать!» Вслед за последней фразой раздался сухой металлический щелчок. Лева ни с чем не мог спутать звук взводимого курка. Кровь забурлила от адреналина и понеслась по венам. Чересчур реалистично даже для галлюцинации. Задов рывком вскочил на ноги и затрусил вдогонку за товарищами. Ему вслед послышался короткий смешок, и голос неба сказал, уже обращаясь к самому себе: «Так бы сразу. С первого раза никто не понимает».

Лева устало подумал: «Галлюцинация. Кузнецов говорит, такое бывает в горах от недостатка кислорода». Место, на котором минуту назад лежал Задов, затягивал медленно ползущий туман.

Кузнецов с удивлением смотрел на догонявшего их бодрой рысью Задова. Тяжело дыша, Лева поминутно задирал голову и смотрел в небо. О гласе с небес он решил не рассказывать. Мало ли!

Палатку поставили быстро. Отгудел примус. Концентрат горохового супа с ленинградской тушенкой из жил и кожи пришелся бы по вкусу любому гурману. Щирый вместо горного пайка подсунул консервы, которые в обычной обстановке нормальный человек отказался бы есть, будь он хоть трижды военный.

Латын сказал, что ему не нравится подкрадывающийся туман. Он достал из своей бездонной сумки кожаный мешочек, похожий на колбаску. Отрядный священник осторожно отсыпал из него вокруг палатки светло-синий порошок, почти незаметный на снегу. Поземка набирала силу. Ветер швырял снежные заряды в лицо. Вопреки всему порошок не сдуло, а только присыпало. Латын пояснил:

– Береженого, сам знаешь, кто бережет. Может, просто туман, а может, и наведенный морок. Нацистов ведут черные ламы. Могли понаставить ловушек. Охранный круг любую нечисть отпугнет.

Он покопался в сумке и достал посеребренный капкан. Латын разомкнул стальные челюсти и осторожно установил его в снегу.

– Волчий капкан? – поинтересовался Кузнецов.

– На медведя.

Задов лежал в палатке, неудобно уткнувшись в свернутый спальный мешок, не сняв каску. Лева не откликался даже на бодрое предложение добавки. Многочасовой переход лишил его интереса к еде. Разведчики слишком резво набрали высоту, желая максимально сократить время на подход к Желтой часовне.

Кузнецов назначил Задова первым в караул охранять палатку, показав, где замаскирован капкан. Себе он оставил «собачью», самую тяжелую, смену. Отдых после тяжелого дня расслабляет, и после гораздо труднее собраться. Задов перевесил автомат на грудь и на четвереньках выбрался из палатки. Сил ругаться у него уже не было.

Очень скоро до сидевших внутри дошло, что палатку поставили на самом продуваемом месте. Полотняный домик разведчиков проверяли на крепость резкие воздушные потоки, бьющие из долины. Но уже не могло быть и речи о том, чтобы сниматься и устраиваться заново.

Тяжелые порывы ветра со снегом обрушивались на сферический купол палатки. Удары передавались внутреннему каркасу, состоящему из восьми изогнутых трубочек-лучей. Они сходились в звезду, в центре которой висели для большей устойчивости самые тяжелые вещи – рюкзаки и автомат Кузнецова. Ветер так молотил по палатке, что снег пробивал толстую брезентовую стенку и холодной искрящейся пылью оседал на втором, внутреннем капроновом слое. Казалось, чья-то могучая рука трясла палатку, отрывала от снега или вдруг с хрустом снова втискивала в него. Под дикую какофонию пурги Николай вкрадчиво спросил Шаманова, застегивавшего на себе спальный мешок:

– Насколько я понял, нацисты хотят проникнуть в Шамбалу и открыть проход к земной оси? Разве стоит лезть под пули из-за непроверенных слухов?

Латын перестал возиться в теплом коконе и, немного поколебавшись, ответил:

– Коллега, во-первых, осколок метеорита, именуемый электролитом,– вещь вполне реальная. Один кусок уже лежит в спецхране. Надо поскорее и второй отправить к нему в сейф, пока эти интриганы от науки из Ананербе не накуролесили. Равновесие мироздания – вещь тонкая, к нему нельзя подходить «методом тыка». Во-вторых, земная ось – реальность. Ты, наверное, видел глобус земного шара? Сквозь него проходит тонкий железный штырь. Это и есть земная ось, и ее магических свойств мы не знаем. Похоже, она действительно может дать бессмертие и много что еще. Современная физика может объяснить только четыре процента окружающих нас явлений мироздания. Разве это значит, что остальные девяносто шесть процентов – вымысел? В-третьих, Шамбала… Считается, что в глубине Тибета расположена недоступная страна, населенная политическими телепатами и магическими вождями, способными с помощью заклинаний и силой мысли влиять на жизнь планеты. Эти могущественные существа обитают в подземных пещерах и время от времени высылают своих эмиссаров… – Шаманов умолк не договорив.

– В отряде поговаривают, что вы здесь бывали. В прошлый раз, случайно, не Шамбалу искали?

– Прошла информация о загадочной пещере под Чистым ледником, которая якобы открывает ворота в Шамбалу. Три независимых экспедиции пытались пробраться туда. Нашу разведгруппу возглавлял Святогор. Внезапная перемена погоды в последний момент всегда разворачивала искателей обратно. Наша группа прошла дальше всех. Когда до предполагаемого входа в пещеру осталось несколько десятков метров, разыгралась метель, хотя буквально минуту назад ярко светило солнце. Мы быстро установили палатки и не вылезали из них несколько дней. Сильный ветер и непроницаемая мгла не давали двигаться ни вперед, ни назад. Наконец мы решились и с большим трудом вырвались из снежного плена обратно. Было ощущение, словно кто-то размешивал ложкой манную кашу, а мы с товарищами вместо сливочного масла болтались в центре кастрюльки. Как только мы отошли на несколько метров, небо снова прояснилось, пурга стихла.

– Почему вы об этом никогда не рассказывали?

– У нас были потери,– ответил коротко Шаманов и повернулся на бок, показывая, что разговор окончен. Память о трагических неудачах живет подолгу, иногда дольше непосредственных участников и очевидцев тяжелых событий. Иногда величина потерь целиком определяет отношение к событию, с лихвой перекрывая радость победы.

Кузнецов прислушался: ветер уже не так бушевал. В хлопках и треске ткани он уже слышал нечто убаюкивающее и провалился в сладкий сон.

…Николай проснулся. Исчезло гудение пурги. Ветер больше не барабанил в тент палатки. Он вытащил руку из спального мешка и поднес циферблат командирских часов к глазам. Фосфоресцирующие стрелки показывали, что Задов должен был уже пару часов назад разбудить его для смены на посту. Левино человеколюбие пришло бы в голову последним в ряду многих причин его неявки. Кузнецов сунул ноги в горные ботинки и перепоясался ремнем с кобурой. Зашнуровываться он не стал, на ощупь расстегнул кобуру и достал пистолет. В углу всхрапнул Шаманов. Николай осторожно отогнул полог и выглянул в тамбур палатки. Рядом с расстегнутым входом спал, свернувшись калачиком, Задов. Ни холод, ни наметенный ветром снег его не тревожили. Ему все было нипочем. Пуховое обмундирование и альпийская штормовка надежно защищали от холода. Только ресницы покрылись инеем. Спящий красавец снежного царства громко сопел и видел десятый сон. Переохлаждение или обморожение Леве не грозило.

Кузнецов одним прыжком выскочил из палатки и, перекатившись по снегу в сторону, занял позицию для стрельбы лежа. Вокруг не было ни души. Ярко светило солнце на искрящемся насте. В вышине слышался рыскающий посвист ветра. Николай встал, отряхивая прилипший к форме снег. Внимательно огляделся. Вокруг палатки шел след, образуя правильный круг. До ближайших скал было метров сто. По веревке неизвестный не мог спуститься. Слишком далеко были ближайшие скалы. Судя по следам, ночной гость спустился с неба, походил вокруг палатки и опять улетел.

Николай присел на корточки, разглядывая свежие отметины на снегу. Гость с неба оставил их недавно. Вчерашние следы десантников замела ночная поземка. На снегу четко отпечатались следы сапог с острым носком. Такие шитые хромачи носил и сам Кузнецов, но в другой обстановке. В горах предпочтение отдают альпийским ботинкам на широкой толстой подошве. Здесь нужна обувь со специальными шипами, а на крутых снежных и ледяных склонах требуются еще и специальные «кошки», которые можно укрепить только на ботинки. Но главное достоинство горных ботинок не в этом. Благодаря тому, что они сделаны из толстой кожи со специальными прокладками в наиболее уязвимых местах стопы, эта обувь спасает ноги от травм, неизбежных при ударах о камни, выступы скал и неровности льда, встречающиеся в горах на каждом шагу.

Капкан исчез. В этом Кузнецов убедился, осторожно разгребая снег на месте его установки. На профессиональную память матерый разведчик никогда не жаловался.

Ничего и никого. Только гигантская дуга горных вершин, царящих в небе. Ледовые конусы пиков сверкали в лучах солнца высоко над черными глыбами горного массива.

Кузнецов вернулся в тамбур палатки и склонился над Задовым. Его ждал еще один сюрприз. Неизвестный гость оставил издевательское послание. На каске горе-часового красовалась процарапанная надпись АНАРХИСТЫ КОЗЛЫ!!! Нацарапали ее чем-то острым и твердым. Любитель гравировок, по-видимому, хорошо знал о прошлых политических убеждения одессита.

Николай постучал стволом парабеллума по каске спящего. Лева заворочался и, не раскрыв глаз, сонно пробормотал:

– Мама, открой дверь. Если это Яша пришел за деньгами, скажи, что меня нет дома. Когда буду, не знаешь.

Кузнецов улыбнулся и, сложив губы трубочкой, пропел, одновременно стукнув по каске сильнее:

– Лю-ютик! Пора вставать!

– Чаровница! – по Левиным губам скользнула улыбка, и он открыл глаза.

Прямо в лоб ему смотрело дуло пистолета. Он осторожно перевел взгляд на Кузнецова. Синие арийские глаза со стальным отливом были едва ли дружелюбнее девятимиллиметрового дула. Командир группы не спешил отводить пистолет, направленный на проштрафившегося подчиненного. Задов зажмурился и робко спросил:

– Может, сначала-таки под трибунал?

– Можно и под трибунал! – легко согласился командир.

Лева осторожно открыл один глаз. Николай убрал пистолет в кобуру и застегнул ремешок. Лева открыл второй глаз.

Поколебавшись, Кузнецов взял ледоруб, лежавший в предбаннике, перехватил его поудобнее за рукоять и вылез из палатки со словами: «За мной, Задов. Пора. Твой час настал…»

Лева выполнять команду не спешил, начав громко причитать:

– Лучше уж пулю, чем киркой по башке. Надо избавляться от дурных привычек. Если я тоже Лев, что из этого? Не по-людски вы поступаете, Николай Ивано-ви-и-ич…

Договорить Лева не успел. В палатку просунулась рука, сграбастала одессита за грудки и одним махом выдернула его из тамбура наружу, как штопор выдергивает пробку из бутылки.

Шаманов вылез из палатки и сразу зачерпнул снега, чтобы умыться, да так и застыл, не донеся пригоршню до лица. По крутому склону на спине скользил на бешеной скорости Задов. По громкому хлопку Кузнецова Лева резко перевернулся и всадил клюв ледоруба в склон. Они в сотый, а может, уже и двухсотый раз за это утро отрабатывали прием самозадержания при срыве на снежном скате.

Шаманов громко и одобрительно прокомментировал увиденное вместо пожелания доброго утра: «Ледоруб дает умному человеку страховку на склоне, а дураку – возможность чем-то занять руки!»

Кузнецов рассказал Латыну о необычных следах, появившихся из ниоткуда, и о пропавшем капкане. Латын растер лицо снегом и весело пропел: «Густеет мгла, и в этой мгле я появляюсь на скале. Не зря зовусь я черным альпинистом!»

Задову надоело ждать очередного хлопка. Он выдернул ледоруб из склона. Лева лихо мчался по спуску, подправляя направление спуска и притормаживая железным клювом, как человек, родившийся в горах. Со стороны он был неотличим от егеря из «Эдельвейса». Одессит скатился товарищам под ноги, никого не задев, и радостно заявил: «Я теперь знаю, для чего человеку нужны брови! Чтобы пот не заливал глаза!»

Продолжая коситься на жизнерадостного Леву, Латын пояснил смысл спетого куплета:

– Черный альпинист бродит по ночам, поднимает пологи палаток и заглядывает в лица спящим. Он ищет тех, кто бросил его погибать в горах, после того как провалился в припорошенную трещину на леднике…

– Еще он пишет на касках спящим часовым,– продолжил Кузнецов и постучал кулаком по стальному шлему на голове Левы.

Металл гулко отозвался на удары. Лева не возражал, а только заискивающе улыбался. Он уже понял своим чутким сердцем, что трибунал откладывается.

Шаманов зачитал вслух надпись на каске и развел руками. Горы безлюдны только на первый взгляд. Здесь шляются все, кому не лень. Свернув палатку, разведчики постояли, попрыгали, встряхиваясь, чтобы удобнее прилегли к плечам лямки рюкзаков.

Десантники двинулись на штурм внутреннего горного хребта Тибета. Окруженный цепями высоких гор и подпертый приподнятыми на большую высоту долинами хребет напоминал остров льда в океане гор. Многочисленные отроги были так же высоки, как и сама извилистая центральная цепь, что делало обходной путь бессмысленным. Только вперед и вверх. С этого белого спрута, щупальцами отрогов вцепившегося в плоскогорья, ледяные реки стекали во все стороны света. Его короткие, но широкие долины пропускали вдоль гребней медленные потоки льда, исполосованные зияющими лентами разломов.

Идти вверх было тяжело. Лямки рюкзаков резали плечи и гнули разведчиков к липкому снегу. Буквально на четвереньках, сглатывая тошнотворные комки, подкатывающие к горлу, десантники забрались на первый перевал.

Глазам открылась новая панорама обледенелых гребней, венчавших затененные ледниковые цирки. Под ногами ледник, весь в буграх и ямах, вспученный и пересеченный трещинами. Переход на следующий гребень отыскать удалось, и теперь оставалась самая малость – дойти. Широкой дугой десантники обошли вертикали стен, сбросивших на ледник блестящие сахарные обломки. Сверкающие грани ледопада подошли к крутому ледяному подъему.

Ледорубы оставляли в крутом монолите крошечные отметины—опоры для ног. Острые зубья кошек рисовали на поверхности ледника все более короткие зигзаги. Выглянуло солнце, до этого прятавшееся за дальним отрогом. От его лучей лед вспыхнул сине-красным пламенем, и казалось, что скалолазы поднимаются по стене огня.

Несмотря на постоянную работу, стало холодно. Чтобы хоть немного согреться, Кузнецов воскресил в памяти давнюю командировку в Мертвую пустыню к развалинам Старой крепости. Тогда его группа пробиралась в безводных песках, изнывая от невыносимого зноя. Стояла чудовищная жара, и людям казалось, что конца пути не будет. От воспоминаний о раскаленных песках Николая бросило в жар, и холод отступил. Аутотренинг – штука полезная.

– Работай лицом к леднику, не вертись,– сказал Кузнецов Леве.– Не дай Бог, сорвешься. Чем будешь хвататься? Фамилия у тебя подходящая, но не до такой же степени.

Сверху упал конец веревки, сброшенной Шамановым. Латын преодолевал стенки порхая, почти танцуя, словно там была приготовлена для него невидимая лестница.

У Кузнецова и Задова было одно неоспоримое преимущество перед отрядным священником и перед любым мастером-верхолазом: у них все еще впереди.

Выступ, за которым просматривалась отличная щель, казался непреодолимой преградой. Нужно пробовать еще и еще, стараясь залезть на него. Сделать рывок и, если понадобится, дойти «на зубах», но дойти.

Лева «играл на пианино», похлопывая над собой пальцами в поисках зацепки. Кузнецов крикнул снизу:

– Ну, чего ты там? Гнездо решил свить?

Наконец Задов зацепился за выступ и забрался наверх, опасно цепляясь автоматом за камни. Перегнувшись через край, он показал товарищам язык и гордо сообщил: «Я выше всех!» Все новички – дети, вечные первопроходцы.

– Есть старые альпинисты, а есть бесстрашные. Я пока ни разу не встречал старых бесстрашных альпинистов,– поделился жизненным опытом Латын.

С разломанного гребня соскользнула и поползла каменная плита, срезая ледяные выступы. Набирая скорость, она рвалась к подножию, увлекаемая силой тяжести, и прошуршала в какой-то сотне метров от замерших разведчиков, обдав их фонтанами снега и ледяной крошки. Холодный ветерок почему-то принес запах сырой земли.

…Выбравшись на горную тропу, разведчики сделали привал. Когда Лева достал из рюкзака несколько консервных банок, из-за поворота тропы появился настоящий лама с копьем в руке и вопросом: не желают ли путники за умеренную плату прослушать санскритские тексты, положенные на мелодическую основу, а также колдовские молитвы дурдалги? Аккомпанировать себе лама собирался на копье, на которое успел незаметно натянуть две струны. Получив усталое согласие, служитель культа тут же нацепил на лицо маску из конского волоса, превратившись в подобие коричневого волка, разгуливающего на задних лапах и в халате. Лама начал концерт с пожелания доброго пути, а закончил горловым пением, звучавшим особенно сильно благодаря особой горной акустике. В какой-то момент слушателям стало даже страшно, а потом смешно.

В награду певец-горловик получил банку тушенки. То, что она свиная, говорить не стали. Зачем? Все равно разносолов в рюкзаках не было. Чем богаты, как говорится…

Лама давно исчез и ужин подходил к концу, когда разведчики услышали вверху необычные звуки: барабанный бой и чеканную поступь марширующих солдат. Задрав головы, они замерли, пораженные увиденным зрелищем. В небе появилась целая армия. Развевались знамена, ржали кони, солдаты в красных мундирах палили из мушкетов и пушек. Баталия длилась несколько минут. Затем видение исчезло. Ему на смену пришел новый мираж. Несколько десятков израненных шотландских стрелков в старинной военной форме отступали через каменное плато под натиском двухголовых исполинов, закованных в пятнистую зеленую броню. Воины в клетчатых юбках еле брели, спотыкаясь о камни. Призрачное отступление шотландцев сменилось морской баталией, более близкой к современным дням. Небесный экран показал полярные широты. Десантники с трепетом наблюдали, как двухмоторные самолеты и подводные лодки атаковали морской караван. Сейчас картина была словно перевернута. Тонущие суда плыли мачтами вниз и погружались не в море, а в небо. Туда же, вверх, падали сбитые торпедоносцы. Изображение боя внезапно подернулось рябью и пропало. Невидимая рука выключила гигантский телевизор. По небу плыли обычные перистые облака.

– Миражи! – пояснил Шаманов, махнув рукой.– В горах и не такое можно увидеть и услышать.

Следующими из-за скального поворота вывалила пестрая компания японских археологов с необъятными баулами «мечта челнока» и громоздкими фотоаппаратами на треногах. Получив лаконичные ответы «да» и «нет» на все свои вопросы, общительные археологи так и не поняли, зачем военные лезут по отвесной скале, а не идут по горной тропе. Еще они не смогли понять: какая польза армейскому альпинисту с голубым цветочком на каске от того, что он сфотографировался в их компании их же аппаратом – ведь снимки ему все равно не достанутся. Впрочем, японцы остались вполне довольны встречей и поспешили дальше по тропе.

Снизу раздался горловой вой, полный злости и разочарования. Это певец-монах решил перекусить тем, что ему послали благодарные слушатели. Голос печально вопрошал скалы, что делать с консервами из свинины, и ответом ему было только эхо.

Привал нужно было заканчивать. Все это прекрасно понимали и наслаждались последними минутами. Лева решил потренироваться в завязывании узлов.

– Хорошо держит только красивый узел,– глубокомысленно заявил Лева.– В нем сила гармонии переплетается с гармонией силы.

Задов взялся за тонкую крепкую веревку и начал с закрытыми глазами вязать первый прекрасный узел, копируя опытного Шаманова. Очень скоро неугомонный одессит стал похож на гигантский кокон шелкопряда.

Когда Леву распутали, он прислонился к ребристой скале и вяло пробормотал:

– В жизни мало смысла, в смерти – нет совсем.

– Невозможно разорвать замкнутый круг бытия с его неожиданными и коварными тупиками,– изрек Шаманов, сматывая веревку на согнутую в локте руку.

Командир группы насторожился: если соратники ударились в философию, значит, дело скверно. Все умные мысли ведут к поражению и срыву задания. Они обессиливают, останавливают военный механизм и разрушают его изнутри. Спасти от умствований мог только изматывающий монотонный физический труд. Кузнецов с усилием поднялся на ноги и рявкнул:

– Подъем! Латын, показывай куда дальше!

Шаманов перекинул сумку через плечо и невразумительно ткнул пальцем вверх.

– Задов, вперед! Пошел! – скомандовал командир группы.

Разведгруппа двинулась на штурм вершины. Снежный наст поначалу держал не хуже бетонного шоссе, потом начали проваливаться. Сначала по колено, потом запоролись по грудь,– припекающее солнце превращало наст в подобие манной каши. Пришлось вбивать крючья и лезть на отвесную стену.

Старая скала изобиловала трещинами. После каждого удара молотком вниз щедро летели обломки, а над головами зловеще потрескивало. Скалолазы приняли влево.

Задов поначалу вырвался далеко вперед. Кузнецов заметил, что Лева долго копается, слишком часто повисает на веревке. «Еще немного, и придется его тащить на себе. Ударник!» – Кузнецов понимал, что Леву образумить не удастся.

К удивлению Кузнецова, Лева выдержал взятый темп и перевалился за последний карниз. Распластавшись на горизонтальной поверхности, он недолго полежал, переводя дух. Теперь следовало закрепить веревку за надежную опору и сбросить товарищам. Лева поднялся на ноги и накинул самозатягивающуюся петлю шнура на многотонный камень – шпингалет.

На высоте гулял ветер. Холод проникал под пуховку и брюки, воровски ощупывая тело под тельняшкой стылыми руками. Утомленный Лева закрыл глаза и прислушивался к ощущениям, переводя дыхание. Холодные прикосновения ветра стали теплыми и более настойчивыми. Задов открыл глаза и замер. На нижнем уступе карниза стоял незнакомец в шелковом халате ламы и в лисьей маске. Он смотрел на Леву снизу вверх и цепко держал его за ноги руками в перчатках, имитирующих лапы: рыжая шерсть и черные коготки. Одессит осторожно поинтересовался:

– Может, помочь тебе подняться?

– Может, наоборот, помочь тебе спуститься? – У ламы оказался приятный женский голос и железная хватка.

Она одним рывком сдернула Леву на нижний уступ карниза. Громыхнув каской и автоматом об стенку, Лева шмякнулся на каменную полку. Теперь незнакомка смотрела на него сверху вниз. Она оперлась рукой о скалу и, выставив правую ногу вперед, спросила:

–Твое?

На изящном сапожке, расшитом разноцветным бисером, красовался посеребренный капкан Шаманова.

Лева поправил каску, сползшую на глаза, и осторожно поинтересовался:

– Бить будете, тетенька?

– Все будет намного проще и страшнее… – Незнакомка повернула голову, словно принюхиваясь. Неожиданно она вызверилась с новой силой: – Я тебе покажу «тетенька»! Твое, спрашиваю? – Она притопнула ногой со звякнувшим на ней капканом.

– Наше,– попытался улыбнуться Лева.

– Снимай! Понаставили ловушек! Прогуляться ночью спокойно нельзя!

Задов на четвереньках подполз к ноге. Вниз он старался не смотреть. Лева вставил в стальные челюсти ствол автомата и, орудуя им как рычагом, разомкнул зубья. Незнакомка наклонилась и помассировала ногу. На сапоге осталось несколько дырочек. Следов крови не было.

– Разулыбался! Сейчас я тебе зубки-то подправлю!

– Не ожидал здесь встретить стоматолога!

На Задова из прорезей маски внимательно смотрели чудные глаза. Один был ярко-синий, второй – зеленый, в золотистых точечках. Цвет у глаз был разный, а зрачки одинаковые, бездонные. Они манили и растворяли в себе без остатка. Лева схватил руками маску за рыжие остроконечные ушки с черными кончиками и со всей силы потянул на себя. Незнакомка от неожиданности заверещала и с неженской силой освободилась от захвата.

– А-а-а! Больно! Ты что делаешь, дурак?!

В ответ она выпустила из рыжих перчаток-лапок коготки и попыталась схватить Леву за уши. Когти только заскребли по стальному шлему, оставив тоненькие царапины на белой краске.

– Ах ты, пес железноголовый! – Рыженькая замахнулась когтистой пятерней, норовя заехать по обветренному лицу, целя в нос.

У зверей, да и у людей тоже, это одно из самых уязвимых мест на лице.

– Какие глаза! Душу бы за такие отдал! – завороженно прошептал Лева, не отводя глаз от вытянутой рыжей мордочки.

– Значит, не одна я такая дура на белом свете.– Незнакомка пригорюнилась и опустила руку, не ударив. Коготки втянулись в подушечки лап.

– Открой личико, красавица,– попросил Лева.

Лисья мордочка оскалилась в улыбке. Незнакомка промурлыкала в ответ:

– А ты тоже ничего, красавчик! – Пушистый рыжий хвост вынырнул из-за спины незнакомки, пощекотал Леву под подбородком и мягко закрыл его отвисшую челюсть.– Через два дня полнолуние. Приходи сюда, если не передумаешь, шалунишка!

Разноглазка юркнула по узкому каменному карнизу и растворилась среди скальных нагромождений. Лева сбросил вниз бухту шнура. Когда товарищи, пыхтя и отдуваясь, забрались на каменный уступ, он так и сидел с зажатым в руках капканом. Шаманов помахал у Задова перед глазами растопыренной ладонью. Лева протянул ему железную ловушку со словами:

– Вам просили передать, чтобы больше не ставили, где попало!

– По ночам надо спать, а не шляться, где попало! – Латын убрал посеребренную ловушку в сумку.

Кузнецов протянул руку и провел кончиками пальцев по Левиной каске. На перчатке остались тоненькие стружки белой краски. Задов дернулся и гулко треснулся каской о скалу.

– Ухи не трогай! У меня было трудное детство. Да и юность не удалась. Я сразу начинаю нервничать.

Горное эхо с готовностью подхватило Левин вопль: «Нервничать, нервничать!..»

– Задов, Задов, успел и здесь накуролесить? – устало спросил Кузнецов, внимательно разглядывая свежие отметины на каске.

– А я что? Ничего! Мне только скажите: Лева, закрой глаза и сделай это для России,– невпопад бормотал одессит, думая о своем.

– Задов, у тебя несколько извращенное представление о Родине,– отрядный священник снял с острого обломка скалы клок рыжей шерсти и подул на него. Красноватое пятнышко взмыло в воздух и улетело в ту сторону, где скрылась загадочная незнакомка.

– Осталось немного,– Кузнецов смотрел на перевал.– Перейдем через хребет и спускаемся в долину.

Разведчики начали спуск. Двигались неплохо. Первым вызвался идти Задов. Казалось, он совсем не устал и был в прекрасной форме. После двух пятидесятиметровых бросков вниз по скале он выдохся, но из упрямства не подал виду. Проницательный Латын заметил, что Лева постоянно озирался, как бы ища невидимых зрителей для своих отважных подвигов. Сойдя со снега, разведгруппа по леднику добралась до ровной на первый взгляд стены. Тут-то и наступил переломный момент спуска.

Трещина, которую десантники обнаружили в стене и по которой прошли двадцать метров, внезапно сошла на нет. Пристегнув веревку к крюку, забитому в трещину, Кузнецов спустил Леву метров на тридцать, чтобы он мог перейти маятником по стене к какой-нибудь другой трещине. Лева раскачивался из стороны в сторону, постепенно увеличивая амплитуду и как бы галопируя по скале, пока не достиг подходящей трещины.

Задов уже почти вбил крюк, когда его ноги соскользнули, и он с грохотом полетел вниз, нещадно ударяясь ребрами о стену. Кузнецов удержал веревку. «Прогалопировав» еще немного, одессит дотянулся до трещины, укрепил в ней крюк, пристегнул к нему стремя и встал в него обеими ногами. Лева подтянул веревку и помог товарищам спуститься по трещине.

Оставалось немного. Разведчики прошли вниз по хребту, покрытому мягким снегом, и остановились у скального блока. Кузнецов и Задов накинули на него петлю, закрепили две веревки, сбросили их концы вниз к подножию стены. Спускаясь по веревке, Задов сильно отклонился влево. В конце концов, когда оставались считаные метры сдвоенной веревки, Лева уперся ногами в стену и наклонился, чтобы пристегнуться к кольцу крюка. Задов нетерпеливо переступил левой ногой, но нечаянно попал на лед. Подошва соскользнула, и его стало болтать на веревке из стороны в сторону. Внезапно маятник замер: Задов с размаху налетел на склон. Разлетелись черные очки, хрустнули ребра.

Кузнецов одним ударом забил крюк в трещину, укрепил на крюке катушку с тросом, отстегнулся от основной веревки и быстро спустился к Задову.

– Ну, как ты? – спросил он бодрым голосом.

– Сдох суслик! – прошептал Лева, ощупывая шею.

– Но-но! Держись, помирать будем только по приказу!

К ним присоединился спустившийся сверху Шаманов. Разведчики продолжили спуск, по очереди страхуя Задова. На пути вниз случилось еще одно происшествие: сорвалась одна из сдвоенных веревок. К счастью, другая веревка удержала скалолазов на склоне. Черно-белая вершина осталась позади.

Передохнув и подождав, пока Лева восстановится после встречи с гранитом, разведгруппа двинулась по долине. На пологих боковых террасах зазеленели альпийские луга, источавшие медовый аромат. Кузнецов сначала хотел показать Леве, как выглядят эдельвейсы, но они уже отцвели. Окружающие склоны были исчерчены складками и осыпями горных пород разных оттенков – от палевого до яркой киновари.

Несмотря на тяжелый рюкзак и автомат на шее, Задов наклонялся и срывал фиалки. В руках у последнего романтика отряда специального назначения уже собрался маленький букетик.

Шаманов, ни к кому конкретно не обращаясь, громко сказал:

– В горах растет цветок смерти, кто его сорвет – умрет…

Лева поспешно отбросил от себя подальше букетик, словно цветы превратились в пучок змей, и еще долго вытирал руки о штормовку. Латын уже тише добавил, чтобы его мог услышать только Кузнецов:

– Легенды часто имеют прикладное значение, хотя бы с точки зрения экологии.

…Через несколько часов ходьбы по долине разведчики наткнулись на черные камни, сложенные в кособокие пирамиды. Между ними были воткнуты палки с белыми лоскутами.

– Кладбище,– коротко пояснил Латын.

– Ничего себе надгробия отгрохали! – Задов задрал голову, разглядывая верхушки камней.– И не лень было надрываться!

– Забытые мертвые умирают дважды,– грустно пояснил Кузнецов, думая о своем.

– Как это «дважды»? – озадачился Лева.

– Сначала человек уходит из жизни, а потом из памяти,– вздохнул командир группы.

Шаманов оперся на посох и пояснил спутникам:

– Это черные балбалы.– Он указал рукой на пирамиды.– Они указывают душам путь на Восток. Белые ленты символизируют путь праведников.

– Всего делов! – Задов поудобнее перекинул автомат на бок.– И я могу ленточками!

– Даются эти ленты не просто так…

Шаманов не договорил. Из-за камней появился абориген в рваном халате и желтой шапке с бубенчиками. В руке он сжимал длинное копье с широким наконечником. Его лицо было измазано смесью крови и жира. Следом за ним показался второй, точно такой же. Скоро дорогу разведчикам преградила целая толпа желтошапочников. Некоторые сжимали в руках луки с наложенными на тетивы стрелами. Среди них выделялись несколько человек, вооруженных кремневыми, высотой с человека, ружьями. Это допотопное оружие могло сделать в человеческом теле дыру размером с кулак.

– Есть на этом кладбище хоть один мертвец? – тихо спросил Задов.

Кузнецов, двигаясь боком, как краб, втиснулся между черными камнями ближайшего надгробия. Огневая позиция получилась на славу. Николай вытащил из подсумка запасные магазины с патронами и аккуратно положил на камень справа от себя. Он тихо промурлыкал себе под нос: «И летели наземь папуасы под напором стали и огня». Из-за надгробий появлялись все новые и новые местные жители. Кузнецов перестал напевать песенку и начал быстро доставать гранаты, сразу же разгибая проволочные усики. Теперь можно было выдергивать кольца моментально. Николай подтянул ремешок каски под подбородком и крикнул товарищам: «Отходите, я прикрою!»

К удивлению Кузнецова, Шаманов сделал несколько шагов навстречу вооруженной толпе. Несколько человек тотчас наставили на Латына ружья и луки. Кроме того, спина отрядного священника попадала точно в центр сектора обстрела Кузнецова.

Из толпы вышел молодой человек в таком же халате, как и у Шаманова. Его желтая шапка была оторочена мехом. О высоком положении говорила чистая одежда без дыр и серьга с огромным рубином в ухе. Он крепко обнял Латына. После приветствий между ними завязалась беседа.

Прислушиваясь к их разговору, Кузнецов и Задов узнали много интересного. Оказывается, души умерших с завидным постоянством переселяются в тела живых. По крайней мере, часть населения реальности Земля-2876, исповедовавшая ламаизм, была убеждена в этом. Они всегда возвращаются из безвременья, и никто не способен прервать их путь. Отрядный священник неспроста проложил маршрут разведгруппы к местечку Шара-Суме, Желтая часовня, через район, подконтрольный желтым шапкам. Здесь жил святой Раши-лама.

Считалось, что в Раши-ламу воплотилась душа святого Кунь-ламы. Кунь-лама когда-то был настоятелем горного монастыря. Его отказ признать власть китайского императора стал известен наместнику в Лхасе. Светский суд приговорил святого к утоплению в реке. Приговор был дополнен еще более страшным пунктом обвинения – запретом на переселение души. Перед казнью святой напророчил, что, несмотря ни на какие китайские пакости, он обязательно перевоплотится, а отличительным знаком перевоплощения станет деформированная коленная чашечка, по которой узнают возродившегося святого. Войдя в раж, он заодно предсказал, перевоплощение Далай-ламы Пятого. Великий лама, умерший триста лет назад, родится на берегу теплого моря и будет иметь на щеке родинки в виде созвездия Большой Медведицы. Реинкарнацию Пятого, божественного существа, давно ждали, чтобы восстановить прервавшуюся цепочку воплощения Будды Милосердия. Местные не знали, что такое «море» и как оно хотя бы приблизительно выглядит, но предсказание помнили и передавали из поколения в поколение.

Вопрос с перерождением решился при самом активном участии Шаманова. У отрядного священника был яшмовый булыжник, который он использовал как пресс-папье для бумаг. Его коллега из китайского отряда «Краснодракош» давно и безуспешно пытался выклянчить булыжник, ссылаясь на то, что эта реликвия принадлежит его трудовому народу. Выкупать не хотел. Представитель трудового народа рассчитывал получить пресс-папье за «спасибо». Латын к камню привык и отдавать не собирался, тем более за просто так. Краснодракоша куксился, обижался, надувал губы и при каждой новой встрече начинал ныть с новой силой. В конце концов, терпение отрядного священника кончилось. Это событие совпало с известием о казни и запретом на перерождение. Одним из условий возврата трудовому народу булыжника – его оружия в классовых битвах – Латын выдвинул официальную отмену запрета на реинкарнацию Кунь-ламы. Скрепя сердце китайцы согласились. Через несколько дней в горах Карашара был обнаружен младенец, новая оболочка святого, с деформированным коленным суставом. Так явился миру Раши-лама. Его признательность и уважение к Шаманову были поистине безграничны, равно как и радость встречи со старым другом на горном кладбище.

Лама рассказал разведчикам любопытную историю. Из Кветты в Дуздану прибыл поезд. В двух вагонах ехала этнографическая экспедиция из Германии, целью которой была запись фольклора горных народов. На вокзале в Дуздане у них проверили документы, которые оказались на немецком языке и с кучей печатей военного министерства Рейха. Членам экспедиции велели отправляться восвояси обратным поездом через полчаса. Немцы вежливо ответили, что им вполне хватит и пяти минут. Они зашли в вагоны, переоделись в форму, вскрыли ящики с надписью «консервы» и, достав из них оружие и амуницию, начали строиться на перроне. У них с собой оказались даже минометы и безоткатные горные орудия. Собиратели фольклора подготовились основательно.

Железнодорожная станция была оборудована как стратегический узел – даже кассы были бронированы и устроены как пулеметные гнезда. Но ни огневые точки, ни блокгаузы с постоянным гарнизоном не смогли остановить любознательных «этнографов». Тем более денег на обратные билеты у них все равно не было. Экспедиция под огневым прикрытием артиллеристов легко прорвалась к озеру за городом. Там ждали своего часа гидропланы, предназначенные для десантных операций на водоемах. На берегу озера были расположены крепкие склады филиала немецкого акционерного общества «Шерсть». Коммивояжеры оказались асами Люфтваффе. Эллинги, стоящие у самого края воды, распахнулись, и гидропланы начали разбег. Летчики благополучно перебросили экспедицию с бесценным грузом на высокогорное озеро Кашмира.

Руководил экспедицией неприметный человек в очках. Одетый в форму без знаков различия, он выглядел вольнонаемным, весьма и весьма далеким от армии. Тем не менее окружающие его головорезы – археологи из СС и егеря из «Эдельвейса» подчинялись ему беспрекословно. И еще: человек в очках ни на минуту не расставался с полевой сумкой. Откуда все это известно Раши-ламе? После долгой задержки с реинкарнацией вождь желтошапочников очень серьезно стал относиться к свежей информации. Он опутал Тибет сетью осведомителей. Старые ошибки Раши-лама повторять не собирался. Всех китайцев, появлявшихся в подконтрольных районах, он без рассуждений отправлял на реинкарнацию, даже если среди них попадались атеисты.

Немцы искали остатки старой двухколейной дороги, построенной неизвестными таджиками в незапамятные времена. Из-за постоянных внезапных камнепадов дорогой толком не пользовались. Те, кто отваживался пойти по старой дороге, исчезали без следа. Про таких говорили: «Ушел прогуляться в Шамбалу».

Проводниками у немецкой экспедиции были колдуны забытого культа, которых невежды называют черными ламами, забывая, что лама переводится как «святой». С ними связываться себе дороже, и Раши-лама никому не советует, даже Шаманову, известному стороннику «непротивления злу насилием». О цели отрядного священника лама не знал, но догадывался, предположив, что разведчикам втроем не справиться, даже если желтошапочники помогут проводниками и бойцами-ополченцами.

Еще Раши-лама поведал, что парни из «Эдельвейса» шли по горам, как по равнине, расчищая путь экспедиции. Они играючи сметали регулярные части непальских гурков, бригады потанов и газаров, специально обученных для ведения боевых действий на перевалах. Дикие отряды стихийных ополченцев, целиком состоящие из аборигенов Памира и Гиндукуша, арийцы в целях экономии боеприпасов и поддержания физической формы разгоняли ледорубами. Объединенные усилия разных группировок, заинтересованных в провале немецкой экспедиции, не увенчались успехом. Посланцы Третьего рейха, как нож сквозь масло, продвигались к заброшенной дороге. Их маршрут должен пройти недалеко от этих мест. От возможной точки встречи с германской экспедицией разведчиков отделяет один дневной переход. Правда, если Латын и его спутники – разумные люди, эта информация им не пригодится.

В этом месте Шаманов прервал Раши-ламу:

– В горах есть свои правила. Одни можно нарушать время от времени, другие – никогда. Мы нарушим все правила, и электролит будет наш. С нами идет Великий… – Латын выдержал паузу и показал желтошапочникам растопыренную пятерню с пятью пальцами.

Глава желтошапочников медленно подошел к Леве, зашел сбоку и пристально всмотрелся в румяную физиономию. Глаза у одессита бегали из стороны в сторону. Кожа на лице обветрилась, покраснела и начала шелушиться. Лама вежливо спросил его:

– Как вас зовут?

– Господин-товарищ Задов,– отрапортовал Лева.

– Предыдущих звали иначе: Там-лама, Таши-лама, Паичен-лама, Пачен-Богдо… – Он бы и дальше продолжил задумчиво перечислять титулы и имена иерархов духовного олимпа. Раши-лама на память не жаловался. Но его тактично прервал Шаманов:

– У Бога столько имен, сколько он захочет!

– Это не он!

– Это не я! – с готовностью подтвердил Задов. Луч солнца выскользнул из-за облаков и мазнул Леву по щеке. На лице высветились родинки в виде созвездия Большой Медведицы. Все, кроме разведчиков, пали ниц. В потоках золотого света стояло потерянное звено великой цепочки. Будда Милосердия вернулся.

Кузнецов начал собирать аккуратно разложенные на камнях боеприпасы, рассовывая по подсумкам магазины и гранаты. Шаманов выразительно подмигнул Задову.

Далай-лама Пятый оглядел простершихся перед ним на земле аборигенов, громко шмыгнул простуженным носом и гаркнул:

– Мои смертные дети, я вернулся! – Лева вопросительно посмотрел на Шаманова. Тот в ответ доброжелательно кивнул, прикрыв глаза и показал большой палец: «Так держать!» – Подъем, подъем, вставайте, пока не застудились!

Набор древней мистики Тибета и патологическая склонность разведчиков к авантюрам переплелись в один клубок, став основой для умопомрачительной интриги.

Желтошапочники поднялись с земли и стояли, боясь пошевелиться. Раши-лама сложил руки лодочкой и с поклоном спросил:

– Вас так долго не было! Вы исследовали другие далекие миры?

– Да, мир торговли! – Лева гордо задрал подбородок и выставил ногу вперед.

Шаманов сделал страшные глаза и судорожно вцепился в походный посох.

– Может, вы что-то хотите? – еще тише спросил святой.

– Пиво и гору сырных чипсов.– Чувство меры и такта у Левы было свое, отличное от общепринятого. На отрядного священника было страшно смотреть. Казалось, его вот-вот хватит апоплексический удар.

Задов спохватился и уже строже добавил, ткнув пальцем в сережку с крупным рубином, украшавшую ухо Раши:

– Не по чину украшение носишь. Скромнее надо быть. Ты бы еще кольцо в нос вставил!

Раши-лама быстро вытащил серьгу из уха и с поклоном протянул ее Леве. Задов сурово поджал губы и спрятал украшение в нагрудный карман штормовки. Он обвел взглядом застывшую толпу. Никаких других украшений, кроме жестяных бубенчиков на шапках, Лева не заметил. Горцы жили без излишеств, скудно.

– Где здесь можно повеселиться за правильную цену? А лучше бесплатно? – Задов вошел во вкус.

Раши-лама перестал разглядывать свои сапоги и пристально посмотрел на Леву. Вместо ответа на вопрос он обвел рукой вокруг. Везде, куда ни падал взгляд, были горные вершины, покрытые льдом и снегом. Между ними вилась долина с черными надгробиями могил.

– Отговорки! Оправдание! – Задов начал заводиться. Немой ответ ему не понравился.

Отрядный священник незаметно сделал Леве знак: оглаживая бороду, он провел ребром ладони по горлу и закатил глаза. Задов немедленно набрал в грудь побольше воздуха и заголосил:

– Душевная боль пожирает меня изнутри! Не оставляет ни днем, ни ночью!

– О-о-о! – Всем стало его жалко.

– Чужаки пришли в наши горы! Кто за это ответит, а?

– А-а-а?! – заволновалась толпа.

– Враги хотят захватить наши камни, наш снег!

– У-о-а-а! – с новой силой заревели желтошапочники. Снега и камней им было не жалко. Этого добра здесь было навалом, хоть бульдозером греби. Обидно другое: хапают без спроса.

– Они используют символ наших гор и носят на шапках изображения наших цветов! Кто заплатит за использование раскрученного бренда?

– Кто-о? – Все не на шутку разволновались.

– Они! Незваный гость хуже… – Лева запнулся, глядя на раскосые глаза почтительных слушателей.– Правильно! Хуже марсианина-а!

– А-а-а! – Толпа, стоящая перед ним, превратилась в живой организм, покорный воле бывшего анархиста.

Лева сжал руку в кулак и вскинул ее вверх.

– Нам – туда!

Крики разом стихли. Задние ряды дрогнули. Некоторые, слабые духом, начали пятиться. К вознесению на небо были готовы не все.

Шаманов незаметно указал в сторону далекого, занесенного снегом перевала.

– Туда то есть! – Задов быстро скорректировал положение руки и зашагал в направлении, указанном Латыном, увлекая за собой аборигенов на бой с фашистами, а заодно и с марсианами, буде таковые по неосторожности подвернутся под горячую руку.

Крошечная разведгруппа из трех человек превратилась в полнокровный отряд. Со стороны он напоминал галдящую орду, впереди которой вышагивали Задов и Раши-лама. В арьергарде шествовали отрядный священник и командир разведгруппы обер-лейтенант Пауль Зиберт, он же Николай Кузнецов. Офицер удобно повесил руки на автомат и делился с духовником впечатлением от увиденного и услышанного:

– Качественно комиссар проканифолил Задову мозги на политинформациях. Шпарил Лева как по писаному!

– Кипит их разум возмущенный,– вздохнул отрядный священник.– У них специально буденовки заканчиваются острым носиком, как у чайника. Наподобие пароотводной трубки, чтобы крышку у котелка не сорвало…

Плывущее за отрядом облако на глазах превращалось в тяжелую тучу. Рваными клешнями она цеплялась за покатые отроги. Борцы за снег и родные камни наддали ходу. Туча не отставала. Из нее повалил снег вперемешку с мелкой колючей крупой. Камни, трава, редкие цветы на склоне – все в считаные минуты покрылось толстой коркой мокрого льда. Восхождение из прогулки превратилось в настоящее испытание. Видимость почти все время не превышала расстояния вытянутой руки. Люди ориентировались лишь по направлению северо-восточного ветра, который устойчив здесь в любое время года. Если идешь правильно, ветер должен дуть в левую щеку. Такой ориентир в непогоду надежнее компаса.

Высоко в горах слышались громкие удары, похожие на глухие пушечные выстрелы,– это лопался от мороза ледяной панцирь.

Ветер прижимал к телу промокшую одежду. Ощущение такое, будто поднимаешься по льду под напором снежного вихря голым. Кузнецов приказал остановиться. Пришлось срочно ставить палатку.

Желтошапочники под командованием Раши-ламы быстро нарезали кривыми кинжалами из плотного снега кирпичи кубической формы. Из них они быстро сложили домики-полусферы, где устроились на ночлег, заложив выходы снежными плитами. Непогода осталась снаружи. Было решено обойтись без часовых. Шаманов по этому поводу туманно высказался в том смысле, что со всеми, кого стоило опасаться, Задов уже успел познакомиться и даже назначить свидание. Тем более, когда рядом Великий Пятый, опасаться нечего и некого…

– Встаем с первыми лучами солнца и проводим рекогносцировку на местности,– сказал Кузнецов, раскатывая спальный мешок.

– Да я их всех взглядом разгоню! – лениво произнес Лева, взвешивая на ладонях две банки консервов. Он мучился вопросом: сгущенка или тушенка? Свой выбор он остановил на сладком. Ложиться спать голодным Задов не любил. Свежеприобретенное чувство всемогущества, помноженное на врожденную безответственность, уже пустило побеги.

– Над вашим цирком только шатра не хватает,– проворчал Латын.

– Приукрашивая правду, мы становимся сильнее.– Лева высасывал последние капли сгущенки из пробитой в двух местах банки.– И богаче. М-м, вкусно!

– Да здравствует вранье! – подытожил Кузнецов.

Все легли спать. На сон времени оставалось мало.

…Первым проснулся командир. Он приподнялся на локте. Фосфоресцирующие стрелки часов показывали 4.00. Пора. В горах светает рано, ведь горы ближе к солнцу. Кузнецов наклонился над спящим рядом Левой и проорал ему в ухо:

– Привет миру! И всем, кто его населяет!

– Почему меня никто не любит? Чтоб вы все сдохли, гады! – Задов заворочался в спальнике, стараясь натянуть капюшон на лицо.– Хватит орать! И вообще, я тут проездом.

Кузнецов быстро оделся и по привычке проверил оружие. Он отстегнул, а затем снова подсоединил магазин с патронами к шмайссеру и резко передернул затвор. «Клац!» – громко лязгнуло в тишине палатки. Оружие было готово к бою. Задов истолковал это превратно и в свой адрес. «Уже, уже! Я почти готов!» – донесся обиженный возглас из спального мешка.

Ночная гроза давно отгромыхала, засыпав окрестные горы толстым слоем свежего снега. В далях, откуда она пришла, уже синело небо, светились гребни гор, окрасились алым редкие облака. Склоны внизу наливались густой синью. Начиналась красочная феерия, которую можно увидеть только высоко в горах. Чернеют провалы ущелий, наливается темно-синим зенит, и только яркая полоса, сигнал о рождении нового дня, светится малиновым накалом над частоколом поднебесных горных цепей.

К несказанному удивлению ополченцев, сопровождающие Великого Пятого, выйдя из палатки, начали растирать лица снегом. Простодушные аборигены облегченно вздохнули, когда увидели, что Задов Пятый не собирается подвергать себя самоистязаниям. Лева с пониманием отнесся к косым взглядам аборигенов, высокомерно поясняя:

– Храпели, мешали спать! Оба наказаны.

Желтошапочники понимающе закивали. Строг и справедлив Учитель. Кто же будет по доброй воле тереть лицо снегом?

Оказывается, ночью Раши-лама высылал лазутчиков. Вернувшиеся из разведки сообщили, что нижняя тропа – единственный проход к Старой дороге. Она идет к перевалу по узкой лощине с крутыми травянистыми склонами. Укрыться в лощине негде – ни скал, ни холмов. На дальнем перевале была замечена группа людей в такой же белой одежде, как у Далай-ламы Пятого и его спутников. Основные силы, очевидно, были на подходе.

– Нам надо задержать их на ночь,– сказал Шаманов.

– Ночной бой с превосходящими силами противника в горах… – Даже невозмутимого Кузнецова открывающаяся перспектива сильно обеспокоила.

– Замечательно! Кроме идиотских приказов, вы еще чем-нибудь развлекаетесь? – взвился Задов, но сник под тяжелым взглядом обер-лейтенанта.

Нижний участок одного из склонов ущелья обрывался сорокаметровой отвесной стеной. Выше склон был покрыт густым лесом. По дну ущелья протекала неширокая бурная река с пологим левым берегом. От нее и уходила через навесной мост дорога, ведущая к цели немецкой экспедиции.

Кузнецов отправил к мосту группу ополченцев с ружьями. Они мигом разрушили мост, перерезав канаты, натянутые между берегами. Желтошапочники залегли в прибрежном нагромождении скал. Быстрое течение тут же унесло доски настила и перекрученные канаты, разбивая бревна в мелкую щепу об острые клыки порогов.

Кузнецов собрал все гранаты и осторожно связал из них две грозди. Он перевязал ребристые зеленые стальные шары обрезком альпшнура. На каждую связку Николай выделил две катушки с тросами. Задов незаметно заначил одну лимонку – так, на всякий случай. В прижимистости он порой не уступал начальнику склада Хохелу, причем оба предпочитали называть это общее качество предусмотрительностью. Наблюдая за манипуляциями командира группы, Раши-лама полюбопытствовал:

– Как ее можно разобрать, чтобы посмотреть устройство?

– Дергаешь за кольцо, и она разбирается сама, причем очень быстро,– философски объяснил Николай, показывая на чеку.– Но учти, что граната без чеки очень опасна, и лучше дарить ее врагам без промедления.

Он послал две группы желтошапочников заложить заряды, чтобы взорвать скалы и обрушить каменную лавину на тропу, по которой пойдет караван. Замысел был в том, чтобы накрыть немцев в каменном капкане. Сигналом к подрыву зарядов и общему наступлению была назначена очередь трассирующими пулями.

Отправляя группу, Кузнецов подробно объяснил, как осуществить подрыв из безопасного укрытия.

Потом он выбрал огневые позиции для ополченцев с ружьями, учитывая возможность камнепадов и схода снежных лавин. Остальные, вооруженные копьями и луками, были вместе с Раши-ламой отправлены в тыл, за каменную гряду. На исход боя они повлиять не могли, а бессмысленных жертв Николай не признавал. Теперь оставалось одно – ждать.

– Зря вы думаете, что мы будем отсиживаться за вашими спинами! – возмущенно произнес Раши-лама.

Задов картинно пошевелил бровями. Этого оказалось достаточно, и нестройная толпа понуро двинулась в тыл. Ни у кого не хватило духа перечить Великому Пятому, неустанно заботившемуся о своих учениках.

Через несколько часов ожидания даже горцы, привычные к стуже, начали замерзать. Разведчики, одетые в пуховики под белыми маскхалатами, давно лязгали зубами, выбивая морзянку. Одному Латыну все было нипочем. Шаманов зорко осматривал дорогу в бинокль, иногда давая глазам отдых. Неудивительно, что отрядный священник первым заметил егеря из головного дозора, разведывавшего дорогу впереди каравана.

На дальнем склоне лощины среди сугробов были разбросаны переплетенные стволы держи-дерева. Из леса, искусно лавируя среди стволов, вылетел лыжник. За спиной – автомат, за поясом – гранаты на длинных рукоятках. Каска была лихо сдвинута на затылок, и Латын хорошо видел в бинокль сосредоточенное обветренное лицо в темных очках. Мчащаяся фигура была воплощением воли и силы. Стремительный поворот у обрыва окутал лыжника облаком снежной пыли. Притормозив и внимательно оглядевшись, он снова помчался вдоль крутого склона. Казалось, не было такой силы, которая могла бы его остановить…

Вслед за ним появились еще три «эдельвейса». Пушистый снег вихрем вился за лыжниками. Пройдя склон, дозорные замелькали среди деревьев и скрылись в лесу.

Именно в этот момент разведчики заметили в верховьях ущелья, в том месте, где тропа выходила прямо к леднику, большой караван навьюченных животных и цепочки немецких солдат, направлявшихся к перевалу. Среди тюков хорошо были видны короткие трубы минометов и безоткатных горных орудий.

Кузнецов наблюдал в бинокль за приближающейся колонной и с раздражением понимал, что пока бессилен что-либо предпринять. Николай продолжал наблюдение за вражеским отрядом. Вызывала восхищение блестящая экипировка эсэсовцев. Каждый боец имел все необходимое для боевых действий в горах: ледорубы, десятизубые «кошки», белые штормовые костюмы, спальные мешки, лыжи с жестким креплением, снегоступы, рюкзаки, мотки лавинных шнуров, защитные черные очки, и это не считая автоматов, карабинов с оптическими прицелами и ручных пулеметов.

Колонна, извиваясь змеей, втянулась в ущелье. Теперь медлить было нельзя: разведчиков могли обнаружить, и фактор внезапности был бы безвозвратно потерян. Кузнецов выпустил по каравану очередь из автомата. Огненно-желтые огоньки полетели к цели.

Вслед за очередью прогремел первый взрыв. Второго взрыва, который должен был закупорить выход из ущелья, не последовало.

Подрывом гранат сорвало множество камней и снежных глыб. Они двинулись вниз, увлекая за собой снег и камни, и вот уже грозная лавина неслась на колонну фашистов, сметая все на своем пути. Вот лавина достигла дороги, и склон окутался густым облаком снега. Когда облако осело, разведчики увидели жуткую картину. Стихия смела весь авангард каравана. Уцелевшие лошади метались, обезумев от страха, не в силах оборвать упряжь, топча при этом солдат, чудом оставшихся в живых. Среди скальных обломков лежали исковерканные тела, валялось оружие, альпинистское снаряжение, ящики с боеприпасами. Если бы удался второй подрыв, победа была бы полной.

Оставшиеся в живых начали беспорядочно отстреливаться. Огонь велся наугад. Паника, поначалу охватившая караван, стихла, и ветер доносил до разведчиков резкие выкрики команд. В бинокль хорошо было видно: егеря быстро и сноровисто строили из каменных обломков и кусков льда огневые точки и укрытия, в то время как солдаты артиллерийских расчетов собирали и устанавливали минометы и орудия.

В синем небе над перевалом стали появляться облачка разрывов. Гитлеровцы обстреливали из ущелья предполагаемые позиции неизвестного противника. Беглый огонь велся поочередно, по «квадратам». На противоположном склоне у реки рвались снаряды и мины.

Горнострелковые подразделения имели на вооружении специальные орудия, приспособленные для ведения огня в горах, с прицелом, рассчитанным для стрельбы под большим углом к горизонту. Это повышало его эффективность, потому что в горах приходится вести огонь вдоль крутых склонов. Ориентирование, ведение разведки, применение оружия, правила ведения огня – все в горах имеет свои особенности.

Егеря вскоре прекратили огонь, не обнаружив никакого сопротивления. К счастью, ни разведгруппе, ни ополченцам обстрел не причинил вреда.

Группа автоматчиков короткими перебежками добралась до разрушенного моста. Часть штурмовой группы, используя для спуска веревки, ринулась отвесно вниз и вскоре залегла на берегу. Несколько автоматчиков с мотками альпшнуров бросились к реке. Перекинув на противоположный берег веревки с трехлапыми кошками на концах и убедившись, что железные крючья прочно зацепились за камни, бойцы-альпинисты пристегнулись к веревкам карабинами и заскользили через реку.

Желтошапочники открыли огонь практически в упор. Убитые «эдельвейсы» повисли на веревках, нелепо раскинув руки в стороны. Каска, сорванная выстрелом с головы висящего эсэсовца, одиноким белым корабликом плыла в бурном потоке, а потом без всплеска утонула, затянутая водоворотом.

Егеря, укрывшиеся за камнями, открыли ответный огонь, и остатки штурмовой группы отступили. Немцам не удалось наладить переправу. Сверху появились новые группы автоматчиков, но под метким огнем ополченцев им пришлось залечь. Старые ружья не знали промаха. Теперь путь вперед по горной тропе был надежно закрыт.

Немцы быстро сориентировались. Они поняли, что в лоб успеха не добьются и только зря положат людей.

Кузнецов наблюдал в бинокль, как высокий офицер в черной фуражке, стоя лицом к перевалу, отдает приказы подбежавшим к нему командирам. Фуражка с высокой тульей резко выделялась на голове человека, одетого в белый маскхалат. «Пижон! – с раздражением подумал Николай.– А я тут в каске лежу, дурак…» Он передал бинокль лежащему рядом желтошапочнику и показал пальцем, как будто нажимает на спусковой курок. С такого расстояния автомат был бесполезен. «Снять» военного модника можно было только из карабина. Ополченец посмотрел в бинокль, прицелился, плотно вжав приклад в плечо, и выстрелил. Пуля сбила черную фуражку с головы немца.

– Нужно делать поправку на ветер,– зло процедил Николай стрелку.

Офицер нагнулся и быстро поднял со снега пробитую фуражку. Отряхнул о ногу и потуже натянул на голову. Потом он погрозил кулаком в их сторону и спрятался за обломок скалы.

Солдаты тем временем распаковывали вьюки и под руководством людей в темных балахонах собирали конструкцию, напоминающую огромный черный барабан с двумя вертикальными бубнами по бокам. Этот диковинный музыкальный инструмент с огромными «ушами», стоящий среди камней, казался неведомым существом, жившим в древности на нашей планете и чутко прислушивающимся к неспокойному шуму в горах.

Немцы решили пройти к перевалу по верху ущелья. Егеря начали с кошачьей сноровкой карабкаться по скалам, на секунду прилипая к острым карнизам и бесследно исчезая в темных расселинах.

Поднявшись на оба склона ущелья, немцы начали наступать несколькими группами. Для тирольцев и баварцев горы были родным домом. Быстро преодолев каменные склоны, горные стрелки обходили позиции разведчиков с флангов.

С левого фланга прибежал связной. Он сбивчиво сообщил, что отряд гитлеровцев численностью около взвода наступает двумя цепями. Срочно нужна подмога.

– Ни шагу назад! – глубокомысленно изрек Задов, подражая комиссару отряда, и нахмурил брови. Больше ничего дельного ему в голову не приходило.

– Да, да, мы знаем, Великий! Сзади пропасть,– ответил посыльный. По его лицу было видно, что он глубоко тронут проявленной заботой Пятого о них, простых смертных.

Кузнецов отправил со связным несколько человек, сняв их с центра обороны. Оголять позицию ему не хотелось, но выбора не было. Задов, деликатно отвернувшись, сковыривал с носа сосульку. Ополченцы, пятясь и безостановочно кланяясь, двинулись на помощь товарищам: никто не смел поворачиваться спиной к живому Богу.

В воздухе прошелестела мина. Позади разведчиков грохнул взрыв. Второй ударил уже ближе. Третья мина разорвалась прямо перед разведчиками. Пронзительно взвыли осколки и полетели куски отбитого взрывом гранита. Для обороняющихся они были не опасны: склон отразил их в противоположную сторону, но десантников накрыло взрывной волной, с силой швырнув на камни.

Кузнецов перевернулся на спину и, ощупывая лицо руками, глухо сказал:

– Та-а-ак! Я сломал переносицу.

Рядом с ним на боку лежал Задов. Моргая глазами, Лева рассматривал указательный палец, которым ковырялся в носу.

– Кажется, я достал пальцем до мозга,– трагическим шепотом сообщил Лева.

На правом фланге началась ожесточенная перестрелка. На широком гребне ущелья показалась густая цепь «эдельвейсов». Солдаты поначалу шли во весь рост. Ружейные залпы заставили их залечь. Началась перестрелка, и через некоторое время егеря поднялись и перебежками, от камня к камню, медленно двинулись вперед.

Кузнецов окликнул Леву, потихоньку отходившего от шока. Оказывается, к ним вернулась одна из групп, отправленных на подрыв скал. О второй команде минеров не было ни слуху ни духу.

Кузнецов решил вместе с Левой и вернувшимися подрывниками усилить самый опасный участок – правый фланг.

Наспех сформированная группа шла очень осторожно: немного впереди – четверо желтошапочников, за ними – Кузнецов, а чуть ниже прикрывал Задов.

Ополченцы, шагавшие впереди, начали обходить огромный обломок скалы. Едва они скрылись, раздались выстрелы. Разведчики обогнули гранитный обломок и оказались на пологом склоне, окруженном выступами скал. Желтошапочники лежали за камнями. Пули свистели рядом и плющились о гранит. Николай упал на землю и укрылся за небольшим валуном. Он стал осторожно оглядываться, чтобы хоть немного сориентироваться в обстановке. Ополченцы лежали не отстреливаясь. «Неужели все убиты?» – мелькнула мысль у Кузнецова. Задов успел укрыться за гранитным монолитом. Из-за камня виднелся край ободранной каски с нарисованным лютиком.

Немцы вели огонь по неподвижным желтошапочникам. Надо было немедленно отходить.

– Коля, ты жив? – крикнул Задов.

– Жив, жив. Стреляй! Прикроешь меня! Будем отходить.

Наметив скалу метрах в пятнадцати позади, Кузнецов вскочил и помчался к скале, каждую секунду ожидая пули в спину. Стрелял Задов длинными очередями, стреляли в ответ немцы. Командир группы мчался к скале.

Лева продолжал бить, но короткими очередями, экономно расходуя боеприпасы. Он уже успел опустошить один магазин. Егеря засели метрах в восьмидесяти от них. Четверо ополченцев продолжали лежать без движения. Чтобы дать им возможность отойти, Кузнецов начал обстреливать точки, откуда вели огонь «эдельвейсы». Трое желтошапочников получили передышку и начали отползать к скалам. Один так и остался лежать на склоне. Немного в стороне лежал его карабин с прикладом, расщепленным пулей.

Обстрел почти прекратился. Немцы вяло постреливали. Разведчики были для них в мертвой зоне. Кузнецов подполз к Леве. «Эдельвейсов» заинтересовали люди, одетые в их форму и сражавшиеся против них. К обстрелу с правого фланга добавился снайперский огонь с дальнего хребта. Николай и Задов находились в небольшом углублении за скалой и пули снайперов не доставали до них. Ударяясь, пули откалывали куски гранита и обозначали уровень, выше которого подниматься не стоило.

Лежа в каменной выемке, Лева впервые испытал «моральную силу» снайперского огня: каждая пуля предназначалась ему и Кузнецову. Заодно Лева постиг и одну из особенностей боя в горах. Здесь недостаточно представления о фронте и тыле. Решающую роль начинает играть и то, что происходит над тобой и под тобой.

Из-за скалы, со стороны непроходимого отвесного обрыва появилась рука и стала ощупывать выступы на крутой стенке, обращенной в сторону разведчиков. Потом высунулась по пояс фигура бойца-верхолаза. Он в два удара забил в трещину крюк, нацепил альпинистский карабин, вставил в него веревку и, немного спустившись, полностью вышел на обращенную к разведчикам сторону скалы. Противников разделяло не более ста метров. Из-за камня возник ополченец, прицелился из длинноствольного ружья и выстрелил. Солдат повис, раскачиваясь на веревке.

Так вот что задумали егеря! Они решили взобраться на вершину и ударить сверху. Немцы хотели любой ценой добраться до двух разведчиков. В такой ситуации нельзя было терять ни одной минуты. Кузнецов лихорадочно соображал, что делать, пока их не взяли в «огневой мешок».

Егеря пошли ва-банк. На заснеженной вершине склона показались немецкие лыжники. Ловко лавируя, они скатились к каменной осыпи, сбросили лыжи и залегли. Появилась еще одна группа, за ней – следующая. Егеря мастерски владели лыжами. Расчертив склон узорами лыжных следов, они быстро спустились к товарищам и заняли огневые позиции.

– Отходим! Прикрой! – скомандовал Николай Леве. Командир группы начал спускаться туда, откуда они пришли.

На склоне лежал внушительных размеров обломок гранита. Сверху на нем возвышалась пышная шапка снега. Высота скальной стены, обращенной в сторону десантников, равнялась примерно четырем метрам. Это оценил на глаз Николай. Он умышленно мчался к обломку скалы, оттолкнулся от него, кубарем полетел вниз, в противоположную от немцев сторону, и по пояс погрузился в снег. Быстро выбравшись из сугроба, командир группы поднял сорвавшийся с плеча автомат и прокричал: «Лева, давай!», стреляя по залегшим лыжникам короткими очередями.

И Лева дал. Да так, что досталось всем. Он вытащил последнюю гранату, выдернул чеку и метнул в егерей. Лимонка не долетела до немцев и жахнула среди камней.

На крутых высоких склонах лежали толстые снежные козырьки. Один из козырьков давно уже сползал к краю. Взрывная волна Левиной лимонки стала последней каплей. Снежный вал накрыл егерей, а на излете белый язык поглотил и Кузнецова. Там, где только что отстреливался командир, прикрывая отход Левы, теперь громоздились сугробы. Больше никто не стрелял. Всех, кроме Задова, укутало толстым холодным саваном.

Задов отстегнул от пояса ледоруб, лег на спину и, оттолкнувшись, понесся вниз по склону. Домчавшись до свежего снежного могильника, он резко перевернулся и всадил железный клюв ледоруба в снег. Тренировки не прошли даром, и Лева по-собачьи начал откапывать Кузнецова. Пальцы вязли в ледяном крошеве. Задов снял каску и начал откидывать снег, действуя шлемом вместо совка. Дело пошло быстрее. Неожиданно показалась рука, скрюченными пальцами сжимавшая шмайссер. Лева отбросил каску в сторону и начал осторожно отгребать в стороны снег руками. Наконец показалась голова. Он схватил командира за наплечные ремни амуниции и, поднатужившись, вытащил из снежного плена. У Николая из носа и ушей капала кровь. Красные кляксы быстро испятнали маскхалат и снег рядом с бесчувственным телом.

Лева только-только собрался делать искусственное дыхание, как командир открыл глаза и вяло поинтересовался, поднесся близко к лицу ладонь с горстью снега.

– Товарищ, Новый год уже наступил? Я ничего не пропустил?!

– Нет, самое интересное еще впереди,– обрадовался Лева. Главное, что Коля жив, хотя и не в себе.– Ты в порядке?

– Нет,– мотнул головой Кузнецов.– Что здесь происходит?

– Оккупанты того, гранату бросили, вас и контузило,– на одном дыхании отрапортовал Задов, помогая командиру сесть.

– Интересно, кто пригласил таких идиотов на праздник? – оглядываясь вокруг, проговорил Николай. Он гундосил, но говорил внятно.

– Что вы помните?

Кузнецов закашлялся:

– Последнее, что помню – как иду в первый класс с букетом цветов.

– Вам лучше?

Блуждающий взгляд командира остановился на Левиной руке и стал осмысленным. На указательном пальце одессита темнело кольцо чеки с торчащими усиками. Память возвращалась к Кузнецову быстрее, чем надеялся Лева.

– Мне было намного лучше, пока ты не бросил гранату. Уходим отсюда.

– Извините. Я больше не буду,– потупился Задов.

– А мне больше и не надо!

Они продолжили спуск. Немецкие лыжники им не мешали, погребенные под многометровым слоем снега.

– Эх! Сейчас туман нам бы не помешал,– снайперы не шли у Левы из головы.

Пятый Далай-лама был услышан. Ритмично забухал бубен Латына. Желание Задова исполнялось немедленно и в полном объеме. Облако, похожее на косматую лапу, стало медленно опускаться и вскоре накрыло немецкие позиции густой серой кисеей. Набежало очередное облако, теперь уже снизу. На дне ущелья сгущался туман. Волны тумана, подгоняемые звуками бубна, поднимались вверх и собирались воедино, закрывая хребты, вершины и весь горный массив сплошной пеленой.

И двух разведчиков облака тумана надежно укрыли от чужих глаз.

Из глубины ущелья вдруг заухал сборно-походный бубен черных лам. Он звучал с б о льшими интервалами, чем у Латына, но громче и злее.

В облаках появился рваный просвет. Неподалеку от разведчиков на гребне показался немец. Егерь стоял в профиль и негромко подавал команды, вглядываясь в тающие клочья тумана. Жахнул миномет. Вероятно, он был установлен совсем близко.

Бубен Шаманова зазвучал чаще, и его звуки уже сливались в непрерывный гул…

Облака снова сгустились, затягивая разрыв. Фигура «эдельвейса» исчезла. Звуки со стороны каравана тоже стали громче, а тональность выше. Музыкальная дуэль служителей культа набирала обороты. «Кто кого перебубнит, тот того и победит!» – бормотал зачарованный Задов. Кузнецов сидел и ждал молча, ловя разреженный воздух открытым ртом. Перебубнил Шаманов. Просветов в сплошной пелене облаков больше не было. Если не считать небольших окон, затягивающихся на глазах.

Бубен все равно продолжал звенеть, указывая разведчикам дорогу.

В одном месте, чтобы не ползти по кручам, десантники пошли через снежный грот – длинный туннель, образовавшийся в снежных завалах. Внутри это был настоящий лабиринт со множеством боковых ответвлений. Разведчики двинулись по центральному, самому большому проходу. В его конце призрачно маячило светлое пятно выхода.

Они миновали подснежное царство без помех и выбрались наружу. Выстрел прогремел так близко, что Кузнецову сначала показалось, будто это Лева пальнул по врагу, но выстрел был винтовочный. Мгновение спустя Николай сообразил, что рядом лежит немецкий снайпер.

Разведчики попятились в лабиринт. Кузнецов замер возле выхода, а Лева отступал, держась за ледяную стену, пока не завернул в боковое ответвление, откуда и выглядывал, настороженно сжимая в руке автомат.

Николай увидел цепочку следов, которую они оставили, выходя из грота. Снег, правда, сыпал крупными хлопьями и должен был скоро уничтожить следы, но кому известно, что собирается делать стрелок в ближайшие минуты?

Послышались голоса. Снайпер окликнул соседа, тот ответил. Они совещались, не пора ли возвращаться к своим, поскольку все равно ничего не видно. Как они пойдут? Вместе, врозь? Заглянут в грот или пройдут мимо?

На всякий случай Кузнецов проверил автомат и стал осторожно наблюдать из снежного проема. Убедившись, что егеря ушли, он оглянулся. Задова не было видно…

…Боковое ответвление успокаивало Леву иллюзией покоя. Он перевел дух и вслух подумал, подбадривая сам себя:

– Лучшую часть мужества составляет осторожность.

– Кто это сказал?

– Я… или Наполеон. Точно не помню,– машинально ответил Задов и облился горячим потом. В холодном снежном гроте он был не один. Неизвестный собеседник находился за спиной. Разум требовал немедленно обернуться. Подсознание, наоборот, горячо убеждало: замри и не дергайся, авось рассосется само собой. Над головой глухо громыхнуло. Немцы стреляли в тумане наугад.

– Твою дивизию… – Задов витиевато выругался. Агрессивные егеря ему нравились все меньше и меньше.

– Это мантры? Почему я раньше таких не слышал? – не унимались сзади.

– Да, это маты,– подтвердил Задов, слушавший вполуха. Наконец он соизволил обернуться к настырному почемучке. Подсознание лениво шепнуло: «Я же тебе говорило: не напрягайся, все будет хорошо».

В центре овальной пещеры возвышалась глыба льда в форме идеально ровного куба. На ней сидел худенький, сморщенный старичок в позе лотоса. Про таких людей говорят: «кожа да кости». Даже сумрак не мог скрыть, что он очень стар. На абсолютно лысой голове не было не единого волоска. Он был одет, точнее, замотан в серую грубую ткань. Она свисала с острых плеч наподобие греческой туники. Ни обуви и ничего иного на старце не было. В сморщенном кулаке, напоминающем обезьянью лапку, были зажаты простые костяные четки, желтые от времени.

От взгляда на незнакомца, одетого не по сезону, чувствительному Леве стало холодно. У Задова вихрем пронеслась мысль: «Так и дуба врезать можно». Он мигом подскочил к старичку и сорвал с себя вязаную шапочку-маску, предохранявшую лицо от обморожения. Он аккуратно заправил под шерстяную ткань оттопыренные уши старичка.

Ирония, блеснувшая в не по-стариковски молодых глазах деда, требовала каких-то слов, и Задов начал без обиняков:

– Кто это тебя раздел, дедуля? Ограбили лихие люди? Без шапочки здесь никак нельзя, это я тебе авторитетно заявляю! Застудишь голову – совсем дурачком станешь. Будешь по горам ходить да в дудочку свистеть,– поучал Задов, расстегивая ремни амуниции и пуговицы на маскхалате и штормовой куртке под ним. Старичка надо было срочно одевать, спасая от обморожения и переохлаждения. Пергаментная кожа на голове на ощупь ничем не отличалась от куска льда. Старикан совсем промерз.

– И песенки под дудочку буду петь? – уточнил замерзающий, с интересом разглядывая Леву, выпутывавшегося из портупеи.

– Можно и песенки,– милостиво разрешил Лева, расстегивая последнюю пуговицу. Над головой опять громыхнуло. Ледяной потолок, ощетинившийся редкими сосульками, угрожающе затрещал. Разведчик смазанной тенью метнулся к выходу в центральный туннель. Пока все было в порядке.

– Дедуля, пора делать ноги! – Задов оглянулся и застыл.

В гроте Лева был один. Старичок бесследно исчез. Он осторожно приблизился к кубу льда и пощупал рукой гладкую, как стекло, поверхность. Никого. Только холод, пощипывающий ладонь сквозь перчатки. Пальцы нащупали связку четок. Одессит снял перчатку. Костяные шарики были теплые, как кожа ребенка.

– Приспичило? – раздалось за плечом.

– Ай! – взвизгнул Задов и подпрыгнул на месте, едва не достав макушкой до кончика сосульки, свисавшей из-под потолка.

Кузнецов умудрялся ходить бесшумно даже в тяжелых горных ботинках. Он с неподдельным любопытством разглядывал расхристанного подчиненного.

– Шо я сегодня такой нервный?! – Лева затравленно озирался по сторонам, не выпуская из рук четок. На всякий случай проверил кошелек за пазухой. На месте.

– Совсем невтерпеж, Лева? Или как? – повторил вопрос Николай.

– Или как! – огрызнулся одессит. В подробности он вдаваться не собирался.

Кузнецов увидел четки. Он раньше не видел такой вещицы у Задова. Неодобрительно хмыкнув, командир спросил:

– Ты знаешь от чего все беды человечества? – и, не дождавшись ответа, продолжил: – От того, что хотят присвоить чужое.

– Ага, щас, присвоить! А шапочка вязаная? – Лева начал застегивать форму и продел руки в петли амуниции. На голову пришлось накинуть капюшон куртки. В ледяном подземелье начали мерзнуть уши, готовясь свернуться в трубочку от холода.

Они осторожно выбрались из грота на свежий воздух. Никого. С неба сыпался снег. В наступавших сумерках местность была неузнаваема. Поминутно оглядываясь, разведчики продолжили спуск к перевалу. На краю каменной площадки они наткнулись на замаскированное гнездо снайпера. Вокруг валялись стреляные гильзы. Снег не успел засыпать отпечатки тела и ног. Десантники чудом разминулись со стрелком в сгущавшейся на глазах темноте и тумане, скрадывающем звук шагов.

До своих разведчики добрались без приключений. Звук бубна указывал путь надежнее любой путеводной звезды. Тем более, на небе все равно ничего невозможно было увидеть из-за сплошной серой мглы. Перестрелка давно стихла. Сражаться, когда ничего не видно, никому не интересно.

– Заждался я вас,– только и сказал Латын товарищам, вынырнувшим из тумана в двух шагах от него.

– Шо дальше будем делать, хлопцы? – Когда Задов начинал нервничать, его одесский говор становился заметнее. На горы опускалась чернильная ночь, и морозило не на шутку.– Завтра егеря попрут, шо ваш пароход «Товарищ Нетте».

– Хорошо воюют. Упорные,– устало согласился Кузнецов.– Ничего не боятся.

– Когда во что-то веришь, смерть не страшит.– Шаманов положил бубен на камень и начал копаться в своем бездонном бауле.– Скоро будет совсем темно, тогда и начнем.

Оставалось ждать. Разведчики втроем сидели на длинном обломке гранита. Палатку еще днем разнесло в клочья шальной миной. Чудом уцелел походный примус. Задов хотел его разжечь и хоть немного погреться. Кузнецов запретил, сославшись на светомаскировку. Но Лева не сдавался, сделав вид, что не слышит; достал коробок спичек. Ему очень хотелось погреться у примуса, на котором еще вчера варили обед. Сидеть без движения, даже в таком огромном и экзотическом холодильнике, как Тибет, Задову было некомфортно.

Командиру группы пришлось выдирать горелку из цепких рук одессита, отдирая палец за пальцем. У Николая руки были как стальные клещи. Наконец Задов уступил. Свои длинные холеные пальцы он берег и любил. В далеком беззаботном детстве Лева мечтал стать скрипачом, заглядываясь на мальчиков с бабочками и черными футлярами в руках. Мечта так и осталась мечтой. Стоит сказать, что ловкие пальцы не раз пригодились в карьере экспроприатора и последовательного борца за чужую собственность. Ни один музыкант-виртуоз не смог бы сравниться с Левой по части ловкости рук. Мелочь по карманам тырить – это вам не на скрипочке пиликать!

Чтобы хоть немного согреться, разведчики накинули на себя лохмотья палатки – рваные обрывки из прорезиненного брезента, подложив под себя мотки альпийских веревок. Так и сидели, выбивая зубами мелкую дробь. Было холодно и скучно. Лева достал из кармана четки и стал перебирать костяные шарики. На душе полегчало, но теплее не стало.

Ночь была трудной, сплошной холод без единой минуты сна. Облака потихоньку осыпались колючим инеем, над головами появилось звездное небо. Большая Медведица начала свой путь по небосводу. Ее ковш почти касался вершины горы, под которой сидели десантники. Полная луна выкатилась из-за отрога, похожего на голову богатыря. В ее мертвенном свете беспокойно зашевелились тени в расселинах скал.

– Пора! – Отрядный священник достал из сумки корягу, напоминающую дракончика, и костяную свирель. Он набрал в грудь побольше воздуха и поднес свирель к губам.

Над горами поплыли визгливые, скрежещущие звуки. Николая передернуло. Мелодия задевала даже его слух, привычный к взрывам и канонаде. Музыка холодила душу, и от заунывных трелей щемило сердце.

– Он хочет немцев свести с ума,– поделился догадкой Лева.– Через пять минут они все застрелятся от тоски.

– Наглядный пример изуверских методов психологической войны в действии. Куда катится наш мир?! – согласился Кузнецов.

– Ой! Глянь-ка! – Задов показывал командиру за спину.

Николай без особого желания обернулся. У коряжки зажглись тусклым огнем два красных глаза. Глаза смотрели злобно, время от времени помаргивая. Деревяшка осторожно пошевелила головой на изогнутой шее и встряхнулась. По изогнутым обрубкам корней прошла дрожь.

Шаманов сильнее раздул щеки и взял нотой выше. Коряга замахала сучьями, похожими на крылья – сначала медленно, а потом все быстрее, ускоряя темп. Николай отвернулся и незаметно сплюнул три раза через плечо. Сейчас смотреть в темноту ему было намного спокойнее и даже интереснее.

Кузнецов глядел прямо перед собой и вспоминал. Один гестаповец рассказывал, что можно достигнуть состояния, когда сидишь с открытыми глазами и ни о чем не думаешь. Он говорил, что это считалось высшим шиком во всех армиях мира, но достичь такого самоуглубления дано не многим. Николай поймал себя на том, что последние минуты пялится в темноту, а в голове ни одной мысли. Если не считать мысли о том, что в голове ни одной мысли, он достиг заветной цели! Неужели легендарное армейское просветление снизошло на него? То, о чем он слышал в офицерском кафе далекого города Ровно, свершилось! Николай почувствовал, что темнота начинает к нему пристально приглядываться. И об этом побочном эффекте рассказывал краснолицый Хартман. Опасен он или нет – об этом не было сказано ни слова, но пустота словно расступалась перед Кузнецовым. Темнота и ледяное «нигде» снежной лавины, из-под которой его откопал Задов, не прошли бесследно – Николай обрел способность ни о чем не думать. Шикарно! Теперь можно тянуть армейскую лямку, не терзаясь разными мыслями о том, например, что ты – безликая статистическая единица, болтающаяся на краю тридевятого света по прихоти равнодушных кадровиков, засунувших тебя в отряд особого назначения. Проще говоря, расходный материал.

Пустота расступалась, а сам Николай белесым туманом растекался по мирозданию и окружающим горам. Очень даже ничего быть туманом! Вообще-то Кузнецов не любил реальность – ни эту, ни какую угодно другую. Везде одно и то же. В сердце кольнуло. Перед глазами побежали строчки автобиографии из личного дела… Коля рос обыкновенным мальчиком. Учился в простой школе, занимался стендовой стрельбой. Музыкальную школу по классу фортепиано проигнорировал, но зато очень хорошо рисовал и любил это дело. Мама часто говорила подружкам: «Всем бы таких детей, как Коля: всегда чистенький, аккуратный. Почти отличник». Родители не могли нарадоваться на свое чадо, уже в детстве решившее стать великим художником. Отец немного упрямился и мечтал воспитать Николая филологом-переводчиком. Однажды он подарил сыну на день рождения русско-немецкий словарь в обложке из кожи с золотым тиснением. Эх, папа, если бы ты только знал, к чему это приведет, то вряд ли купил бы этот словарь! Конечно, ты бы купил набор красок и раскладной мольберт. Когда Николай подрос, он рисовал уже на топографических картах, нанося на них оперативно-тактическую обстановку, а в лучшем случае зарисовывал по памяти физиономии тех, кто подлежал ликвидации. Вот сколько разных дорог открывает перед нами судьба… Выбирай не хочу.

Командир разведчиков осознал, что все-таки думает, а точнее, вспоминает детство. Эксперимент по достижению армейского просветления провалился. А удача была так близко. Николай с грустью подумал: «Наверное, мне пока нельзя на волю – не имею права». Он тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения…

Зато Лева не мог отвести глаз от бесплатного ночного представления. Повинуясь мелодии свирели, коряга стала подниматься над землей. Сантиметр за сантиметром она набирала высоту, разворачиваясь в сторону ущелья, где затаились остатки разгромленного, но все еще смертельно опасного каравана. Оттуда загремели удары вражеского бубна, и ночной летун словно наткнулся на невидимую преграду. С каждым новым ударом деревяшка «проседала» в воздухе, теряя высоту.

Латын поднатужился и выдал новую замысловатую трель. В ответ бубен зачастил. Коряга-дракон еще пару раз вяло взмахнула обрубками-крыльями и тяжело рухнула вниз на землю, ворочаясь среди камней и яростно сверкая красными глазками. Шаманов убрал свирель от губ. Отрядный священник был весь мокрый от пота. Шелковый халат, подбитый мехом, прилип к телу. Руки Латына заметно тряслись, глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит.

Коряга замерла, судорожно дернувшись напоследок. Рубиновые глазки медленно погасли. Так гаснут угольки в забытом костре. Гул бубна в долине тоже смолк.

На Шаманова было жалко смотреть: плечи поникли, шапка свалилась, длинные волосы торчали мокрыми клоками. Не разжимая губ, он еле выдохнул:

– Немного дух переведу, и снова попробуем.

Лева отвернулся и продолжил перебирать четки. Поерзав на мотках веревки, он оперся о камень. Под ладонью оказался забытый Латыном бубен. Он машинально постучал по упруго натянутой коже. Бубен послушно отозвался звоном, вибрируя под пальцами. Задов вполголоса пропел, отстукивая ритм: «Ночь, полночь. По ко-о-оням. Вылезайте, братцы, из могил…» Незамысловатая песенка, любимая босяками с Привоза, впервые произвела такой эффект на слушателей.

Со стороны старого кладбища, оттуда, где они встретились с желтошапочниками, донесся вой, полный тоски и ярости.

Шаманов из последних сил подковылял к Задову и вырвал бубен, раздраженно прошипев:

– Ты нас всех угробить хочешь? У немчуры не получилось, так теперь ты за это дело решил взяться?

– Еще одного Задова в отряд, и никаких врагов не надо,– поддакнул Кузнецов.

– Ты дурак, да? – не унимался Латын. Похоже, силы понемногу возвращались к старику.

– Он дурак! Он и убить может! Это минус,– ответил за Леву Николай, сразу вспомнив ледяной холод снежной могилы, в которую днем его определил подчиненный.– Но потом извинится. Это плюс.

– Шо я такого вам сделал?! – вяло отбрехивался одессит.– Подавись ты своим барабаном! – И совсем тихо добавил, чтобы не услышали: – Жлобье столичное!

Завывания, переходящие в рев, донеслись из темноты с новой силой и заметно ближе.

– Представь на минуту: ты крепко спишь, без снов, тревог и боли. А тебя бесцеремонно, наглым образом будят. Тебе это понравится? – горестно вопрошал отрядный священник.

– Я уже привык. И почти не обижаюсь, когда меня каждое утро бесцеремонно и самым наглым образом будят. И еще при этом пугают,– пробурчал в ответ Лева, косясь на командира группы.– Может, самую малость обидно.

Кузнецов выпад в свой адрес проигнорировал. Он аккуратно сплюнул, точно попав Леве на ботинок. Темнота настоящему разведчику не помеха, а друг и надежный помощник.

Снизу, где шла тропа, донесся цокот копыт и тяжелый топот, перемежаемый воем и злым визгом.

– Их что, вместе с конями хоронили? – шепотом спросил Кузнецов.

– Местный обычай,– коротко ответил Шаманов, не вдаваясь в подробности.

Задов в разговор не встревал, опасаясь нарваться на очередную грубость. Его товарищи избегали называть тех, кого он разбудил и вызвал.

Цокот затих в стороне, где окопались остатки немецкого каравана. Оттуда послышались испуганные голоса, сменившиеся воплями и выкриками команд. Вражеский лагерь охватила паника. Трассирующие очереди пулеметов и автоматов секли склоны ущелья в разных направлениях.

Яркая вспышка в вершине ущелья над лагерем осветила склоны с белыми вкраплениями пластов снега на темных скалах. Вторая группа подрывников, которых считали пропавшими без вести, наконец увидела трассирующую очередь. Все это время команда слабовидящих дисциплинированно ждала сигнала. Вот и дождались! Лучше поздно, чем никогда…

Зарница на мгновение вырвала громаду гор из темноты, и тут же все исчезло вновь. Тьма после яркой вспышки взрыва стала еще непрогляднее. Раздался грохот обвала. Эхо усилило его и повторило много раз. В ночной тишине разведчикам показалось, что горы раскололись. Выбивая снопы искр, в ущелье посыпались камни, образуя сплошной грохочущий поток.

Грохот затих так же внезапно, как и начался. Из вражеского стана доносились крики и беспорядочная стрельба. В том месте, где находились егеря, замелькали огоньки фонарей. Глухо заухал бубен черных лам. Немцы отбивались от тех, кого разбудил Лева своей незатейливой песенкой. Взлетела ракета и повисла на парашютике, заливая ущелье мертвенным светом. Десантники прижались к земле. Эсэсовцы палили из всех стволов.

Латын схватил свирель и засвистел с новой силой. Грех было не воспользоваться таким моментом. С соседней вершины ему тоненько вторила пастушья дудочка незамысловатым мотивом из двух нот. Две мелодии сплелись в одну. Неизвестный музыкант поддержал Латына, и коряга-дракончик начал оживать. В темноте замерцали красные глазки. С новой силой замолотили по воздуху обрубки-крылья. Дракончик стремительно набрал высоту и черной тенью унесся в сторону ночного боя.

Шаманов сменил тональность и теперь наигрывал уже другую мелодию. Пастушья дудочка вторила ему, насколько хватало мастерства. В темноте показались две красные точки, словно габаритные огни маленького воздушного судна. Ночной летун возвращался. Он летел с натугой, понемногу теряя высоту. В лапках-сучьях у него был зажат ремень офицерской полевой сумки. Не долетев несколько метров до Латына, деревянный дракончик тяжело спикировал на землю. Посадка получилась жесткой. Во все стороны от коряги полетели щепки, но кожаную планшетку она так и не выпустила из лапок. Шаманов перестал играть на свирели, смолкла и свирель невидимого помощника.

Трясущимися руками отрядный священник отстегнул защелку и открыл сумку. Он осторожно заглянул вовнутрь и тут же закрыл ее. На мгновение, пока планшетка была открыта, из нее вырвался яркий фиолетовый луч, осветив пятачок за скалой, служившей укрытием для разведчиков. Щелкнул металл замочка, свет потух. Ослепленные десантники часто моргали, снова привыкая к темноте. Кузнецов с силой нажал указательными пальцами на закрытые веки, чтобы быстрее восстановить ночное зрение.

Отрядный священник повернулся к спутникам и срывающимся голосом сообщил:

– Электролит наш!

– Аминь! – не удержался от ехидной реплики Задов.

Наградой ему стала звонкая затрещина от командира группы. Кузнецов никогда не опускался до банальной ругани и мордобоя, но в отдельных случаях физические методы воспитания зарвавшихся подчиненных были единственным средством. Хотя в этой командировке поводов было больше, чем нужно. Единственное, что останавливало Кузнецова – стальная каска на крепкой голове одессита.

– Надо будет в голову гвоздик вбить. Поостережетесь граблями размахивать,– обиженно засопел Лева и отодвинулся подальше от командира.– Какие-то нервные все сегодня. На войне без шуток нельзя, так недолго и в солдафона превратиться.

Пастушья дудочка выдала на прощание заунывную трель и замолкла. Далекий голос фальцетом пропел под занавес: «Ла-ла! Труля-ля! Оп-па!»

– Голос хороший. А вот слуха нет совсем! – с видом знатока заметил Задов, с грустью вспоминая свою теплую вязаную шапочку. Уши черноморца ощутимо мерзли. Он посильнее затянул шнур капюшона. Теплее не стало, а дышать оказалось труднее. Обламывая ногти, Лева попытался развязать самозатягивающийся узел шнура. Сделал только хуже. Специалист по вязке узлов завалился на спину, держась руками за горло и сипло хрипя.

– Когда же это наконец закончится?! – зло прошипел Кузнецов.

Он резким движением выхватил кинжал из ножен, пристегнутых к поясу, и одним прыжком подскочил к дергавшемуся среди камней Леве. Николай свободной рукой отжал подбородок брыкавшегося подчиненного. Как на образцово-показательных занятиях по снятию часового, он одним вращательным движением от себя резанул клинком Задову по шее. Лезвие, заточенное до остроты бритвы, распороло шнур, а заодно и ткань капюшона.

Лева перестал брыкаться и тяжело дышал, с шумом вдыхая воздух. В груди у него булькало и сипело. Над полузадохшимся одесситом стоял командир группы. В одной руке он держал капюшон с остатками шнуровки, в другой – кинжал.

– Клоун ты, Лева,– без всякого раздражения произнес Николай, бросив Задову на грудь остатки капюшона.

Одессит помассировал шею и натянул ровно обрезанный капюшон на голову.

– Коротковато обрезали, герр обер-лейтенант. У меня теперь ушки мерзнуть будут, ваше благородие,– плаксиво просипел Задов. Громко говорить он не мог, саднило горло.

Кузнецов только махнул рукой и убрал кинжал в ножны. Острое лезвие хищно блеснуло, прячась в чехол до лучших времен и настоящей работы, для которой его ковал мастер.

Кузнецов пошел искать желтошапочников. Первого попавшегося под руку он назначил посыльным и передал ему приказ для всех от имени Великого Пятого: «Немедленно сниматься с позиций и уходить отсюда. Главное – быстрее и дальше. Если кто-то останется, то в своей следующей реинкарнации будет стриптизером». Кто такие стриптизеры, аборигены не знали, но угроза сразу подействовала. Ополченцы послушно оставляли позиции с брустверами, выложенными из камней. Тени людей бесшумно исчезали в темноте среди скал. Своих убитых и раненых, которых удалось вынести из-под огня егерей, они успели переправить в тыл.

Остались только двое. Смущенно перешептываясь, они подошли к Николаю и сообщили свое решение: «Да! Они согласны быть в следующей жизни стриптизерами, лишь бы служить Великому и Милосердному!» Кузнецов вздохнул и в двух словах объяснил, чем им придется заниматься. Упрямцы моментально исчезли. Великий он, конечно, Великий, но не такой же ценой в самом деле.

В горах становилось светлее. Близился рассвет. Командир выждал двадцать минут и твердо скомандовал товарищам: «Подъем! Пора, братцы».

Кузнецов шел первым. Обладая фотографической памятью, он прекрасно запомнил путь. По дороге сюда он примечал любой причудливый скальный обломок в качестве будущего ориентира. Сразу после обер-лейтенанта брел Шаманов. Он бодрился, но было видно, с каким трудом ему дается каждый шаг. Маленькую колонну замыкал Задов с автоматом на шее. Коротко обрезанный капюшон был лихо сдвинут набок. Лева рассудил, что если уж головной убор не закрывает оба уха, то хотя бы одно пусть находится в тепле.

Егеря со дна ущелья пока не могли видеть разведчиков. Троица, соблюдая осторожность, перебиралась от камня к камню. Нужно было поскорее выбираться на горное плато: вызывать карусель в скалы было опасно.

К плоскогорью вел узкий проход – прекрасное место для засады. Отвесные стены почти смыкались над головами. Командир группы внимательно осмотрел скалы в бинокль. Он предусмотрительно отодвинулся в тень, чтобы стеклянные линзы не блеснули под первыми лучами солнца. Такой блик заметен за несколько сотен метров, и по нему их легко можно обнаружить.

И ниже, и выше разведгруппы не было заметно признаков врага. «Эдельвейсы» легко могли укрыться среди камней. В их подготовку входили тренировки по многочасовому неподвижному лежанию на любой местности, будь то снег, камни или болото. Шевельнувшийся новобранец легко мог схлопотать дополнительное время, часов этак десять сверх лимита, под чуткой опекой унтер-офицера, заботливо поливающего егозу из шланга. Правда, если занятие проходило в болоте, то даже пытливый сержантский ум был бессилен и не мог ухудшить условия испытания. В трясине с избытком хватало других тварей – змей и пиявок. Безвозвратные потери среди личного состава во время подготовки егерей были делом обыденным.

Время поджимало, но спешить не стоило. Николай решил понаблюдать еще. Береженого Бог бережет.

Справа в кустах вдруг кто-то зашевелился. На склон выскочил тур. Это был крупный самец с мощными рогами, величаво изогнутыми над головой. Он спускался с ночной лежки на пастбище и наткнулся на десантников. Затаив дыхание, люди следили за туром, когда он большими прыжками помчался вверх по склону. Сейчас все выяснится: если бык пойдет на гребень,– значит, там никого нет. Это осторожное животное никогда не ходит ниже человека. Великолепное чутье и зрение позволяют дикому зверю уловить малейшую опасность и уйти наверх, в неприступные скалы.

Красавец бык помчался вверх. Прошло несколько мгновений, и могучее тело скрылось среди камней.

Проход на горное плато свободен! Скорее туда! Разведчики почти бегом прошли узкую горловину и вышли на плато.

Кузнецов осторожно подошел к краю и отпрянул. Увиденная картина ему не понравилась.

По заснеженным камням к проходу на плато поднимались немцы. Егеря шли плотной цепочкой, примерно шесть десятков бойцов. Подсчитать точнее не было времени. Расстояние до них по прямой, если сгладить повороты змеящейся тропы, было метров четыреста. Немцы спешили. Кроме автоматов и пулеметов, у всех было при себе стандартное горное снаряжение. Оглядываясь, Николай заметил еще одну группу фашистов, поднимавшихся на плато по дальней тропе. Второй отряд состоял из сорока солдат. Впереди шел офицер в дырявой черной фуражке. Несколько егерей, разбившись на пары, несли стволы и станины разобранных горных орудий.

Дело принимало серьезный оборот. Гранат, чтобы устроить обвал или самую захудалую лавину, не было. Через несколько минут немцы поднимутся на плато, и разведчики окажутся у них как на ладони. Заснеженное плоскогорье уходило за горизонт. Ни кустика, ни обломка скалы. Белая равнина. Крыша мира.

На троих осталось два неполных магазина к шмайссерам, несколько обойм к парабеллуму Николая и шестизарядный дамский браунинг Задова. Еще ночью Кузнецов скрупулезно подсчитал боеприпасы, до последнего патрона. Отрядного священника в расчет не брали. Сейчас он не смог бы отбиться своим посохом даже от маленького пуделька. Последняя ночь высосала из Латына все силы до дна. Хорошо еще, что сам ноги передвигает. Исхудал Шаманов, не лицо – череп, обтянутый кожей. Смотреть страшно.

Кузнецов поудобнее перекинул автомат через плечо и начал лихорадочно расстегивать куртку, чтобы достать связь-блюдце. Но его успел опередить Лева. В деле спасения шкуры – своей и товарищей – Задов был чемпионом. Он успел вызвать на связь отряд, требуя у тыловых крыс карусель, или всем каюк! Последнее слово он повторил несколько раз. Лева ухитрился пообщаться с Фурмановым. Что делал комиссар отряда у стационарного связь-трюмо, одному Скуратову ведомо.

Время замедлилось, удары сердца отсчитывали секунды.

– Может, в бубен постучать? Облака там, туман вызовем! А?! – предложил Задов Шаманову.– Если устали, я могу!

– В бубен? Легко, Лева, подходи! – вяло отозвался Латын.

Одессит больше не стал затрагивать музыкальную тему.

Впереди закружился снежный вихрь. От него в разные стороны потянулась змейками поземка. Карусель прибывала. До места ее приземления было метров сто. Их еще надо было пройти. Преодолеть. Проползти…

Карусель потихоньку замедляла обороты. Уже можно было различить разноцветного петушка на покатой крыше. Сквозь снежную круговерть мужской голос сочно пропел: «Свернувшись в калачик по-детски… лежит под кокосом Чека… Не нужен нам берег турецкий… и Африка нам не нужна…»

Карусель еще не успела остановиться, а с нее начали спрыгивать на снег люди в фуражках и длиннополых черных плащах. Кузнецов сразу вспомнил эсэсовцев-карателей, с которыми воевал в белорусских лесах. Чудом тогда ушли через болота, чудом! Везение – дама капризная. Два раза подряд лицом не поворачивается, постоянно подставляя при случае разные части тела. Одним словом, переменчивая особа…

Егеря двумя колоннами выдвигались на плато. Немцы стрелять не спешили, оценивая невиданное зрелище. Разведчики замерли. Задов завопил:

– Засада! Продал нас комиссар! Гадский папа…

Весь круглый помост карусели занимали неохватные бочкообразные туши. Люди в черной коже деловито устанавливали сходни. Туши неохотно шевельнулись и одна за другой начали осторожно спускаться на землю. Громадины выстраивались в ровную шеренгу.

Разведчики оказались между двух огней. Кузнецов затравленно оглянулся. То, что он увидел, заронило в нем тень надежды. Удача потихоньку вальсировала и уже находилась к разведчикам в профиль. Эсэсовец в черной дырявой фуражке, размахивая руками, отдавал команды, поторапливая егерей. Артиллеристы устанавливали ствол орудия на собранные станины лафета. Похоже, прибывшие на карусели не были для них союзниками. Немецкий командир без церемоний сбросил на снег черную фуражку и поспешно надевал каску, застегивая ремень под подбородком.

Поземка улеглась. Перед каруселью стояла шеренга бегемотов. Огромные пузатые животные осторожно нюхали снег. Было видно, что они видят его впервые.

Николая больше всего поразили не гиппопотамы со шкурами в черно-белую полоску, а их наездники. На каждом животном сверху сидело по негру с копьем в руке. Из одежды всадники отдавали предпочтение набедренным повязкам и зеленым буденовкам из пальмовых листьев со звездочками, выложенными из острых желтых клыков. У каждого в руке было зажато копье с широким зазубренным наконечником.

Впереди, на самом крупном бегемоте, тяжело гарцевал предводитель черного племени. В отличие от рядовых соплеменников у него на голове красовался сильно помятый дырявый пробковый шлем. Вместо копья он сжимал толстый посох, увенчанный человеческим черепом с остатками волос.

Вождь нагнулся и зачерпнул свободной рукой пригоршню снега. Широкие ноздри втянули холодный порошок широкими ноздрями. Покачнувшись на спине своего тяжеловоза, главарь с блаженной улыбкой прислушался к внутренним ощущениям.

– Морозная свежесть! – проникновенно выдохнул негр.– До самых пяток пробирает!

Примеру вождя последовали остальные экзотические наездники.

Предводитель перестал раскачиваться на бегемоте из стороны в сторону и визгливо заголосил:

– Братья негры и дорогие мои бегемотики! То, что нам давно говорил товарищ Думпис, свершилось! Мы при жизни попали в рай на Земле! – Он обвел перед собой рукой снежную равнину.– А маловеров мы скормили крокодилам поделом! Без хлюпиков пальмы выше, ландшафт красивее, а бананы вкуснее.– Оратор еще разок зачерпнул и вынюхал горсть снега.– Вперед! За Африку! За кокс… косовую рощу!

Вождь указал скалящимся с посоха черепом на суетящихся немцев и с гиканьем пришпорил мозолистыми пятками полосатого гиганта. Бегемот утробно заревел и медленно двинулся вперед.

«У-у-а-а-а!» – завыли остальные, потрясая копьями. Под ногами разведчиков задрожала, вибрируя, земля. Со стороны горных вершин налетел сильный порыв ветра. Люди в черном распахнули полы кожаных плащей. Они взлетали в небо, подхваченные воздушным потоком, гордо рея над землей.

Раздалось громкое «бум!» – выстрелило немецкое орудие. Облако разрыва взбухло за каруселью. «Перелет»,– подумал Кузнецов. Громадные туши стремительно приближались. Можно было пересчитать клыки в распахнутых сундуками пастях. «Растопчут, гады. Как пить дать, в блины раскатают!» Негры, ловко управляя своими рысаками при помощи коленей и пяток, объезжали разведчиков стороной. Широкие тумбообразные лапы гиппопотамов обдавали разведчиков комьями снега.

Снова громыхнуло. «Недолет,– мелькнула мысль у Николая.– Взяли в вилку. Следующий снаряд наш. Все, капут, камрады!»

В небе началась стрельба. Бойцы Летучего отряда занялись любимым делом. В первую очередь разобравшись с орудийной прислугой, соколы методично выбивали командиров и пулеметчиков. «Эдельвейсы» беспорядочно отстреливались, паля в небо. С таким противником егерям сталкиваться не доводилось.

…Увязая в снегу, разведчики добрели до карусели. Помост был пуст. Игрушечных лошадок, гусей и верблюдов демонтировали, чтобы загрузить интернациональный десант из Африки. На помосте зияли дыры: крепежные шурупы не отвинчивали, а выдирали из пола вместе с кусками досок.

Кузнецов и Задов по сходням завели под руки отрядного священника на карусель. Его аккуратно уложили на выщербленные доски. Неожиданно сквозь шум боя донесся жалобно-призывный вой. Лева завороженно прислушался и спрыгнул с карусели.

– Ты куда собрался? – крикнул командир, заботливо укладывая Латыну под голову его дорожный кожаный баул. Трофейную сумку отрядный священник цепко сжимал в руках.

– Чуть не забыл! У меня сегодня назначено свидание. Тут рядом,– ответил Задов, стараясь не смотреть на Кузнецова.

– Задов, ко мне! – сказал Николай бесцветным голосом и отстегнул от пояса ледоруб.– Залезай! Живо!

Лева такие интонации уже слышал. Таким голосом батька Махно отдавал свои самые изуверские приказы. Потом каялся, винился и просил прощения перед всем честным народом. Но это было потом… Мертвым свидания ни к чему. Лева через силу подчинился, залезая на карусель. Сердце и вой звали его в прямо противоположном направлении. Кузнецов со всей силы вонзил острый клюв ледоруба в дощатый настил и привязал к нему Латына. Конец веревки он пропустил под ремнем Задова и обвязал себя вокруг пояса.

– Держись крепче! – прокричал он Леве, усаживая его рядом с собой на помост.

Карусель, поскрипывая, начала набирать обороты.

– Боишься упасть? – Задов с детства не любил сидеть на плохо оструганных и не ошкуренных досках, опасаясь заноз.

– Нет. Боюсь разбиться,– серьезно ответил командир.

Сквозь смазанный вихрь донесся обиженный вой, приглушенный расстоянием. Последнее, что они успели увидеть в этой реальности, как с тыла на немецкие позиции заходила крылатая черная фигурка с двумя наганами в руках. Красуясь перед товарищами, летун сделал в воздухе мертвую петлю и чуть не сорвался в штопор. Леве силуэт фигуры показался смутно знакомым, но рассмотреть лицо он не успел: крылатый чекист смешался с темной стаей, кружившей над немцами.

Бегемотчики противоартиллерийским зигзагом обошли егерей с флангов, утюжа тяжеловесными скакунами неглубокие окопы немцев. Разрыв гранаты опрокинул одного бегемота на бок. Тот, протяжно ревя, ворочался в снегу, пытаясь подняться. Ноги у него подламывались, и бегемот опять заваливался в розовую кашу. Другой бегемот сидел на задних лапах и оскорбленно ревел, подняв квадратную морду к небу. Из гущи схватки ему съездили по носу прикладом пулемета. Немец не успевал перезарядить оружие и схватил МГ-34 за раскаленный ствол, действуя пулеметом как дубиной. От ожога пулеметчика спасли перчатки, а вот гиппопотаму не повезло. Черный наездник прикладывал снег к морде своего рысака, но тот не унимался, продолжая обиженно реветь. Негр яростно орал на немца, размахивая копьем. Егерь невнятно оправдывался, стараясь быстрее вставить новую пулеметную ленту. Чекисты на бреющем полете поливали огнем немцев сверху. Одного сокола подстрелили, он свалился на крыло и рухнул вниз. Зловещая черная стая в ответ усилила огонь.

…Немецкий офицер, сидя на корточках в снегу, обрезком веревки связывал три гранаты вместе. Перчатки он снял, и они валялись здесь же, под ногами. Затягивая зубами узел, немец невнятно ругался сквозь зубы. Смысл бормотания сводился к тому, что в следующий раз командир егерей и шага в горы не сделает без противотанковых мин. Глаза фашиста сверкали из-под каски холодно и зло. Проверив узел, он по-пластунски пополз к бегемоту, на котором сидел вождь. Офицера прикрывал мордатый фельдфебель с обожженным лицом. Унтер поставил пулемет на плечи солдату и методично посылал в небо очередь за очередью. Трассирующие строчки сошлись на черной фигурке – и еще один боец Летучего отряда сложил крылья и камнем рухнул вниз.

Вождь руководил соплеменниками, размахивая жезлом с человеческим черепом на конце. Он был охвачен горячкой боя и не замечал подползающего к нему немца. Офицер в белом маскхалате почти полностью сливался со снегом. Расстояние до броска гранаты неумолимо сокращалось.

Первое оцепенение и растерянность прошли. Уцелевшие «эдельвейсы» быстро перегруппировывались. Человеческие ручейки стекались поближе к командиру. Несколько солдат, следуя примеру командира, начали связывать гранаты. В ход пошли обрезки веревок, ремни и бинты из индивидуальных медицинских пакетов. Раненые подождут. В первую очередь надо завалить бегемотов, а потом разобраться с их погонщиками.

Атакующие немцев бойцы Летучего отряда и бегемотчики утратили свое основное преимущество – внезапность. Оставшиеся в живых егеря были готовы перейти от обороны к контратаке. Вторые номера пулеметных расчетов стали первыми, заменив убитых товарищей. Они установили сошки пулеметов на плечи солдат, используя их как живые станины. Те, в свою очередь, послушно поворачивались из стороны в сторону, повинуясь командам пулеметчиков. Черные стволы МГ-34, хищно задранные вверх, ловили в небе чекистов. Летуны, затянутые в черную кожу, были отлично видны на фоне синего неба. Бойцы Летучего отряда почти не стреляли: все силы у них уходили на противозенитные виражи. Они еле успевали уклоняться от трассирующих пулеметных очередей.

Как всегда, уцелели самые опытные, обстрелянные солдаты, обкатанные во многих боях. Несколько «эдельвейсов» со связками гранат в руках поползли вслед за командиром навстречу разворачивающимся для новой атаки бегемотам. Чернокожие погонщики собирались сделать второй заход и еще раз проутюжить немецкие позиции.

Исход схватки не был предрешен, каждый точный выстрел шел в зачет. Разведгруппа уже никак не могла повлиять на результат боя. Свою задачу она выполнили. Сейчас главное – доставить опасный для человечества электролит в отряд.

Все вокруг затянуло снежной мутью, поднятой каруселью. Тот же голос из репродуктора, закрепленного на центральном столбе аттракциона, пропел, но уже намного мягче: «Помнишь, товарищ, белые снега?.. Ты пришел усталый из разведки. Много пил и столько же молчал…»

Карусель ощутимо трясло. Помост сильно вибрировал, иногда кренясь набок. Видимо, после варварского демонтажа нарушилась балансировка. Командир одной рукой держал Латына, другой ухватил Задова за плечо. Между делом он вкрадчиво поинтересовался, внимательно разглядывая ковш Большой Медведицы на щеке одессита:

– Лева, у тебя эти родинки с самого рождения?

– Не-а,– вяло отозвался Задов. Его потихоньку начинало укачивать.– С восьми лет появились. Аккурат под Новый год.

– Появились? По одной или одновременно? – уточнил Николай.– Я слышал, знаки проступают по-разному. В Новый год часто происходят знамения.

– Ага! Все сразу и проступили,– подтвердил Лева догадку командира.– Я хлопушку разбирал, хотел посмотреть, что в ней бахает. Она, подлюка, возьми и взорвись. Рожа стала, как у тех негров. Ресницы только через два месяца отросли. С тех пор родинки у меня и появились.

Тяжело вздохнув, Задов грустно замолчал. Глядя на скуксившегося подчиненного, командир группы решил его отвлечь от грустных мыслей и спросил:

– Левушка, чего тебе хочется?

– Хочу веселья, пьяного и тупого,– без запинки поделился тот сокровенным желанием.

– Все будет. Обещаю! – проникновенно сказал командир.– Но потом. У меня есть превосходное красное вино. Все запахи лета в одной бутылке!

Лева захлюпал носом и уронил слезу. Она тут же застыла на щеке стеклянной бусинкой. Задов прекрасно знал, что у Кузнецова есть настоящий французский коньяк для особых случаев, еще довоенной выдержки. До какой именно войны его разлили, анархист догадывался смутно, но душа Левы жаждала коньяка, а на вино категорически не соглашалась. Тоже мне, запахи лета! Лева с детства любил осень… До слез обидно, когда командует походом такой жадный человек, как господин обер-лейтенант…

Скрипя шестеренками и качаясь из стороны в сторону, карусель замедляла ход. Прекратив вращение, она медленно завалилась набок. Разведчики вернулись домой. Конечно, если домом можно назвать отряд специального назначения. Хотя для кого как. Дело вкуса и привычки.

В этот раз в группе встречающих был почти весь личный состав.

Сильные руки стащили связанных между собой разведчиков с наклонного настила. Пряно пахло медовухой. Последнее время у Муромца вошло в привычку таскать с собой пузатую глиняную крынку. Так, на всякий случай, вдруг в горле пересохнет. Через минуту блаженное тепло охватило иззябшие тела вернувшихся разведчиков. Приятно вернуться из снежных гор в жаркий день на берегу океана. Акклиматизация шла быстро и правильно.

Задов перестал ныть, а Латын потихоньку приходил в себя, оживая на глазах. Отрядный священник крепко прижимал свою сумку к груди и не собирался расставаться с бесценным грузом. Кутерьму встречи и радость возвращения нарушил истошный крик Сусанина: «Пожа-а-ар! Горим, православные!» Иван показывал хромированными вилами, сделанными гномами по спецзаказу, в сторону карусели. Владимиров выпустил из объятий Кузнецова и, принюхиваясь, подтвердил: «Палево. Пахнет жареным!»

Все как по команде повернули головы и увидели ужасную картину. Резной петушок на покатой крыше карусели горел синим пламенем. Пожар, начавшийся в горах Тибета, теперь разгорался в другой реальности. Все-таки егеря успели вдогонку зацепить разведгруппу! Зажигательная очередь из пулемета подожгла спецсредство перемещения. Начинка пуль разгоралась в деревянной кровле.

Глухо загудел набат: Петруха колотил железным прутом по подвешенному на цепи обрезку рельса. Со всех сторон сбегались бойцы.

Сухое дерево полыхнуло. Ветер, налетевший со стороны океана, то перебрасывал огонь со стороны на сторону, то свирепо кружил вокруг обугленного петушка. На глазах людей он перемахнул с крыши на помост, и как будто невидимая рука метнула в дырявый пол огромный сгусток огня.

Бойцы выстроились в цепочку от небольшого прудика. Они передавали из рук в руки ведра, богатырские шлемы и кастрюли. Среди всего прочего мелькала и каска Кузнецова.

Воду выплескивали на горящую карусель, но от сильного жара она не долетала до горящих досок, сразу превращаясь в пар. Огонь жадно доедал деревянную постройку. В дым превращалась яркая лубочная роспись, резные узоры центрального столба. Прогоревшая крыша с головешкой вместо петушка косо рухнула на помост. Тушить стало нечего: красавица карусель сгорела дотла. Оплавленный репродуктор напоследок выкрикнул: «Я, конечно, вернусь… не пройдет и полгода…» – и умолк. Радовало одно: уцелели фигурки зверей, сваленные в пыльном полумраке на необъятном складе Хохела.

Десантникам было до слез жаль карусель, на которой они мотались по реальностям. Сколько раз она забирала их в последнюю минуту, выхватывая из-под носа у врага! У судьбы довольно мрачное чувство юмора…

Кладбищенскую тишину на пожарище нарушил срывающийся голос Дзержинского. Он ужом пробрался сквозь толпу и сейчас тыкал Кузнецову в грудь указательным пальцем, размазывая хлопья сажи на белой альпийской куртке. Он брызгал слюной, обличал и выводил на чистую воду:

– Почему ты вместе с каруселью не сгорел? А? Кто ответит за саботаж и вредительство?

Николай задрал подбородок и выдвинул вперед нижнюю челюсть. На его лице появилось выражение безмерного презрения. Брезгливо опустив уголки губ, Кузнецов лающим голосом произнес:

– Простите ради Бога. В следующий раз обязательно сгорю!

Холодом веяло от офицера, вернувшегося со снежных вершин. Стоявшие рядом физически ощутили расстояние, на которое разведчик отодвинул от себя внештатного консультанта отдела контрразведки.

– Бога нет! – Атеиста с дореволюционным стажем затрясло в припадке.– Бабушкины сказки! Нет и быть не может! Точка! – На него было жалко смотреть.

Кузнецов умел ткнуть в больное место. Дзержинский не мог успокоиться и продолжал невнятно вопить, размахивая сухонькими кулачками перед медальным лицом Николая. Он так разошелся, что слов было не разобрать.

– Не трогай бабулю! Твое существование – вот неопровержимое подтверждение, что ОН есть,– поддержал товарища Задов.– Глядя на тебя, Богова ошибка, у меня в голове родился тост: «За зло!»

Малюта втихаря показал Леве кулак.

Николай поправил ремень автомата на плече, но руку с оружия опускать не спешил.

Вперед шагнул Шаманов, заслоняя собой Кузнецова. Он уже успел оклематься. Ни слова не говоря, отрядный священник резко замахнулся походным посохом, собираясь крепко перекрестить богоборца.

Эдмундович никогда не терял бдительности. Извернувшись в толпе, он юркнул за широкую спину Скуратова. Начальник контрразведки широко развел руки в стороны и густым басом перекрыл ропот толпы: «Брейк, господа-товарищи!» Латын неохотно опустил посох. Малюта поджал губы и заложил руку за спину, нащупывая Феликса. Раздалось сдавленное ойканье. На проверку Феликс оказался не железный, а как все: из плоти, крови и нервов, чутко реагирующих на боль.

Толпа закопченных людей глухо зароптала. Гемоглобина и справедливости жаждали все. Назревала крепкая буза, готовая перерасти в братоубийство, хотя Феликса вряд ли кто смог бы назвать братом. Исключения не составлял и Муромец, успевший побрататься почти со всем отрядом за время совместных застолий в офицерском кафе. Стоит сказать: в специальном отряде Звездной Руси без повода не пили. А поводов хватало – кто-то возвращался из командировки, кто-то убывал на задание, кого-то награждали или лишали очередного звания. Одних дней ангела не перечесть, только успевай перелистывать святцы.

На сей раз чутье изменило вздорному старику. Эдмундович высунулся из-за плеча Малюты – бородка клинышком, фуражка на затылке. Он уже открыл рот, собираясь выплюнуть очередную порцию обвинений, но грозный голос подполковника Владимирова перекрыл все. Десантник привык держать за горло не только врагов, но и подчиненных.

– Молча-а-ать! Такого базара я не слышал со времен эвакуации из Кабула! – Командир отряда сначала обратился к прокопченной толпе вокруг пожарища, а потом нашел слова персонально для контрразведчика: – У тебя что, мозги вместе с фуражкой съехали?

Феликс поправил головной убор и снова шмыгнул за широкую спину Скуратова.

Владимиров продолжил:

– Без преувеличения скажу… – Дальше он крепко задумался. А после затянувшейся паузы начал без запинки выдавать распоряжения. Сейчас дефицита в умных мыслях не было.– Приказываю! Заместителю по тыловому обеспечению – выбить из Главка все необходимое для восстановления карусели. Чтобы стала краше прежней, да такая же надежная.– (Хохел схватил пилоткой, как прихваткой, покоробившийся от огня громкоговоритель и опрометью помчался в сторону штаба.) Командир продолжил: – Разведгруппе – сдать электролит в спецхран и отдохнуть с дороги. Вечером в торжественной обстановке отметим успешное выполнение задания.

Усталая троица последних пассажиров карусели двинулась вслед за тружеником тыла.

Владимиров продолжил без запинки:

– Ввиду невозможности перемещаться по реальностям, всему личному составу объявляю внеочередной отпуск при части.

– Ур-ра-а-а!

Командира подхватили на руки и начали качать, высоко подбрасывая в воздух. Особенно старались три богатыря. Они еще ни разу не отдыхали вместе, всегда по очереди.

Дмитрий Евгеньевич успел в полете сообщить, что в отпуск пойдут только те, кто сдаст начальнику штаба зачет по «Правилам обращения с примусами улучшенной конструкции».

Барон Маннергейм не успел улизнуть. Его тоже подхватили на руки и начали качать. В воздух попеременно взлетали две фигуры. Старик хмурил брови, стараясь скрыть улыбку. Начштаба в отряде любили. На радостях даже подбросили неуемного Железного Феликса. Высоко-высоко! Жалко, что ли? Силушка богатырская позволяет! А ловить уж не стали, недосуг: пора было готовиться к зачету. Впереди всех ждал отпуск!..

Куратор стоял перед стационарным свет-зеркальцем «Мачеха», выдвинутым в самый центр его просторного кабинета. Он уже битый час пытался связаться хоть с кем-нибудь из отряда коррекции реальностей Звездной Руси. Зеркальная гладь экрана ничего не показывала, кроме мельтешения белой мохнатой ряби. «Чем они там занимаются? Не могли же все сразу уйти в отпуск?» – мелькнула дикая мысль в голове офицера Главка.

За окном шел проливной дождь. Вода струилась по стеклу окна, как струится время, оставляя на всем свой отпечаток. Ничто и никто не может ни остановить, ни замедлить поток. Его можно отклонить, но он вернется в свое русло, разрушив преграду…

Куратор одернул перед зеркалом китель, внимательно пригляделся к своему лицу, на всякий случай высунул язык. Выглядел он совершенно здоровым, реакции имел нормальные и вполне контролировал движения глазных яблок. Все было в полном порядке… пока.